Глава пятая

Долго отдохнуть мне не дали. Дверь распахнулась с такой силой, что я вздрогнула, и в комнату ворвалось нечто розовое. Облако приторных духов, шелест ткани и пронзительный визг. При ближайшем рассмотрении это оказалась низенькая девушка. Розовый вихрь. Длинные блондинистые волосы, уложенные в высокую башню, бледная, почти фарфоровая кожа, розовый макияж, подчеркивающий огромные, сиреневые глаза. Розовый был явно ее религией: платье того же оттенка облегало фигуру, а ядовито-розовые туфли на шпильках компенсировали рост, не дотягивающий и до моего плеча. — Приветик, солнышко! Дай я тебя обниму! — пропищала она. Прежде чем я успела отреагировать, её розовые ногти впились в моё плечо. Я дёрнулась, но она уже висела на мне, прижимаясь к моей рубашке. В этот момент рукав её платья задрался, открыв синяки на тонкой руке — свежие, фиолетовые, с жёлтыми краями. Она перехватила мой взгляд. Её фарфоровое лицо моментально залилось краской, которая была даже ярче её платья. Она резко одёрнула ткань. Неловкость повисла в воздухе, густая, как угольная пыль в шахте после взрыва. Я подумала о синяках. В Дистриктах они были от тяжелой работы, от падения в шахте, от голода. Здесь, в Капитолии, они казались чем-то другим — не от труда, а от их безумных игр. Тут в комнату ворвалась целая стая таких же птиц. Ещё четыре девушки, все в кричащих цветах, с волосами, выкрашенными в неоновые оттенки, и макияжем, который мог ослепить. Из их болтовни я вычленила имена: Нелли, Флаффи, Рози и Лина. Команда подготовки. Синеволосая, кажется Лина, ткнула в меня длинным зелёным ногтем, который выглядел как коготь: — Ну что, дорогуша, в ванну! Они набросились на меня, как стая чаек на рыбу. Они стаскивали одежду с ловкостью, отточенной годами. Я сопротивлялась, шипела: Я сама могу! Но мои слова утонули в их хихиканье. Мне было противно от их прикосновений. Я чувствовала себя животным, которое готовят к выставке. Наконец, они накинули на плечи тяжёлый халат и потащили в ванную — огромную, как весь дом в моем родном Дистрикте. Я закрыла глаза. Мне нужно было, чтобы они ушли. Мне нужно было, чтобы этот запах исчез. Но они не собирались уходить. Они собирались меня чистить. Ванная комната кажется мне залом для пыток, замаскированным под святилище. Плиты из терраццо, мраморная чаша размером с бассейн, золотые краны в форме голов химер. Полки ломятся от склянок, внутри которых дрожат эликсиры всех цветов радуги. — О, посмотрите на это! — причитает девушка, тыкая острым когтем в моё бедро. — Слой угольной пыли забился в самые поры. Она буквально серая! Они не просят меня войти в воду. Они меня туда впихивают. Вода в огромной чаше не просто теплая — она кипит, насыщенная химикатами. Прежде чем я успеваю возмутиться, в ход идут щетки. Это не мытье. Это экзекуция. Они скребут мою кожу жесткими губками, которые ощущаются как наждачная бумага. Верхний слой эпидермиса, пропитанный пылью Шлака, шрамы от ежевики, следы солнечных ожогов из леса — всё это летит в сток. С каждой минутой я чувствую себя всё более беззащитной, будто они снимают с меня не грязь, а саму мою кожу, мою единственную защиту от этого мира. Затем наступает черед волос. — Мы не можем оставить это... это растение на ногах, — хихикает Роза. Они наносят на мои ноги и подмышки липкую, ледяную пасту. Она пахнет сосновой смолой и уксусом. Я сжимаю зубы, когда они приклеивают сверху полоски ткани. — Раз... два... три! Резкая, обжигающая боль. Я вскрикиваю, но мой голос тонет в их восторженном щебетании. Они вырывают волосы с корнем, оставляя мою кожу ярко-красной и беззащитно гладкой. Капитолию не нужны женщины с признаками человеческой природы. Им нужны гладкие, блестящие манекены. Но самое страшное происходит, когда они берутся за мои руки. — Мозоли! — взвизгивает синеволосая. — Рози, посмотри на эти ладони! Это же копыта! Они достают металлические скребки и начинают стачивать мозоли на моих пальцах. Те самые твердые участки кожи, которые я наработала годами, добывая пищу. С каждым движением их напильников я теряю частичку своей силы. Я смотрю, как белая пыль — остатки моей жизни в дистрикте — оседает на дно мраморной ванны. Теперь мои ладони розовые и мягкие. Ладони жертвы, а не охотника. — Теперь эссенцию, — командует Лина. Они выливают в воду густое, серебристое масло. Оно обволакивает меня, проникая в каждую пору. Тепло становится невыносимым, но странно убаюкивающим. Мои мышцы, вечно напряженные, вечно готовые к прыжку или бегству, начинают расслабляться против моей воли. Это пугает меня больше, чем боль. Я пытаюсь поднять руку, чтобы вытереть лицо, но рука кажется набитой песком. Запах масла становится гуще, слаще, он забивает легкие, вытесняя мысли о Дистрикте, о маме, об опасности. — Спи, маленькая искорка, — шепчет кто-то над ухом. — Цинна хочет, чтобы ты была свежей. Глаза закрываются. Я чувствую, как их руки — теперь мягкие и осторожные — вытирают меня пушистыми полотенцами. Прежде чем окончательно провалиться в темноту, я успеваю подумать об одном: когда я проснусь, узнаю ли я себя в зеркале? Когда я открываю глаза, я лежу на кушетке. Кожа горит, зудит, но на ощупь она странно... чужая. Я поднимаю руку, чтобы протереть глаза, и замираю. Моя рука. Она белоснежная и шелковистая. Без единого волоска. Без шрамов от тяжелой работы. И самое страшное — без мозолей. Капитолийские щетки стерли историю моего выживания, превратив мои ладони в бесполезные куски атласа. Теперь это руки не охотницы, а куклы. — Что... я спала? — мой голос звучит как скрип несмазанных петель. — Конечно, дорогая! — прощебетала Лина, поправляя свои синие волосы. — Сонная эссенция — это спасение. Ты так брыкалась! Зато теперь ты чистая. Цинна будет в восторге. — Цинна? Кто это? — Твой стилист, — раздается спокойный голос. Я резко сажусь, прижимая к груди простыню. У двери стоит мужчина. Он не похож на остальных. Невысокий, с естественным цветом кожи и простыми карими глазами. На нем простая белая рубашка и черные брюки. Единственное, что выдает в нем жителя Капитолия — тонкая золотая подводка на веках и татуировка на запястье: черное растение, напоминающее стебель камыша. — Спасибо, девочки. Я сам закончу, — говорит он. Когда помощницы исчезают в облаке духов, я наконец выдыхаю. От их энергии у меня кружится голова. — Они кажутся тебе пустыми, верно? — Цинна ловит мой взгляд. Его голос тихий, почти доверительный. — Но не суди по поверхности, Гермиона. В Капитолии маска — это способ выжить. Иногда под искрящими волосами прячутся самые верные сердца. Он нажимает кнопку на стеклянном столике. Панель бесшумно отъезжает в сторону, и из недр стола поднимается поднос. Чай и булочки с кардамоном. Пряный аромат заставляет мой желудок сжаться от боли. Я вспоминаю маму, папу, дом... Там мы месяцами мечтаем о такой еде. А здесь она появляется из пустоты. — Ты нас презираешь, — говорит он, не спрашивая, а констатируя факт. — Имеешь право. Но давай поговорим о деле. Он подходит ближе, и я вижу в его глазах что-то, чего нет у других. Это не жадность и не жалость. Это расчет. — Обычно Дистрикт Двенадцать наряжают в шахтерские лохмотья. Черные балахоны, угольная пыль на лицах. Скучно и унизительно. Капитолий привык видеть в вас грязь. Он делает паузу, и в его глазах вспыхивает искра. — Но мы пойдем другим путем. Мы покажем им не уголь, а то, что скрыто внутри. Искры горна, сияние жил, лампы, которые разрезают тьму. Мы сделаем так, чтобы они не смогли отвести глаз. Ты не будешь просто трибутом, Гермиона. Ты станешь их светом.

***

Цинна превзошел сам себя. Платье цвета темной меди — точь-в-точь как руда, которую вырывают из чрева земли наши шахтеры — облегало мое тело, словно вторая кожа. По ткани бежали золотистые узоры, имитирующие трещины в породе и вспышки горна. Тяжелые складки подола напоминали пласты антрацита. Воротник из кружева, расшитый черными и золотыми камнями, символизировал копоть и самородки. Это был вызов. Напоминание о том, что под слоем грязи Дистрикт двенадцать скрывает богатства, которые Капитолий пожирает веками. Мои волосы заплели в сложную косу, переплетя их золотой проволокой и тонкими металлическими нитями, мерцающими, как фонари на касках шахтеров. Даже перчатки повторяли узоры жил — они скрывали мои новые, нежные ладони, возвращая мне ощущение силы. Рядом стоял Драко. Его образ был прямой противоположностью моему — холодный, надменный, воплощающий ту сторону Дистрикта, которую я всегда презирала. Купеческий квартал во всем его сомнительном блеске. Бархатный плащ цвета расплавленного серебра, эполеты с голубыми кристаллами, напоминающими лед. Он возвышался надо мной, недосягаемый и чужой, словно элита Капитолия уже приняла его за своего. — Прекрасно смотритесь! — крикнул Цинна. Его глаза лихорадочно блестели. — На колесницу! Быстрее! Мы взобрались на золотую платформу. Четверка белоснежных коней впереди нетерпеливо била копытами. Вдали, за массивными воротами, уже нарастал рев толпы — звук, похожий на шум приближающегося обвала в шахте. — Ты не такая уродина, как я думал, Грейнджер, — бросил Драко, не глядя на меня. Его голос был сухим и колючим, как иней. — Взаимно, Малфой, — огрызнулась я. — Постарайся не свалиться от собственной важности. Доверять ему? Никогда. Он был хищником из другого мира, даже если мы ели хлеб из одной пекарни. — Держитесь за руки! — вопил Цинна, перекрывая гул. — Выше головы! Улыбайтесь! Заставьте их полюбить вас! Вы не просто трибуты, вы — самородки! Мы переглянулись. Сжать руку врага? Это казалось немыслимым. Но прежде чем я успела отстраниться, пальцы Драко стальным захватом сомкнулись на моей ладони. Его рука была холодной, но хватка — смертельной. Ворота распахнулись, и на нас обрушился свет. Ослепительный, беспощадный, он выхватил нас из тени туннеля и выставил на обозрение тысяч глаз. Толпа взревела — этот звук был похож на шум лавины в горах, хаотичный и пугающий. Люди в нелепых париках, с татуировками, покрывающими даже белки глаз, перевешивались через перила, выкрикивая наши номера. Мы проносились по широкому проспекту, и я чувствовала, как медь моего платья вибрирует от криков. В какой-то момент по рядам пронеслась волна — вздох изумления, заглушивший музыку. «Двенадцатый! Двенадцатый сияет!» — донеслось до меня. Я заставила себя улыбнуться. Это была не та кроткая улыбка, которую ждали от трибутов-жертв. Я скалилась, глядя прямо в объективы камер, махая рукой так, словно в ладони у меня был зажат нож. Пусть смотрят. Пусть видят, что Дистрикт двенадцать — это не только копоть и прах. Рядом со мной Драко Малфой безупречно играл свою роль. В своем серебряном плаще он выглядел как падший принц, вернувшийся за своим троном. Его высокомерие было его броней. Когда мы поравнялись с трибуной спонсоров, из толпы вылетел букет алых роз. Цвет был настолько ярким, что казался раной на фоне серого бетона. Драко поймал его одним резким движением и, даже не глядя на меня, всунул стебли мне в руки. Шипы вонзились в мою ладонь через тонкую медь перчатки. — Спасибо, — пробормотала я. Мое сердце сжалось от внезапного приступа паники. Что это было? Жест партнерства или холодный расчет, призванный сделать нас парой в глазах Капитолия? Розы пахли сладко и тошнотворно — запахом Президента Сноу, запахом власти, которая убивает. Камеры мелькали перед нашими лицами, жадно фиксируя каждую искру на моем платье и каждый изгиб губ Драко. Остальные трибуты — в своих нелепых костюмах рыб, лесов и тканей — меркли на нашем фоне. Мы не просто сияли. Мы поглощали этот свет. Колесница завершила круг и замерла в центре площади. Я стояла прямо, чувствуя, как медь платья остывает на вечернем воздухе. Мой долг перед Цинной был выполнен. Теперь спонсоры знали наши имена. Теперь они знали, что мы стоим их золота. Я смотрела на трибуну, где в тени затаились вершители наших судеб. Они думают, что мы — просто куски мяса, приправленные блестками для их развлечения. Но они ошибаются. Из самой темной шахты можно выбраться, если у тебя достаточно света и достаточно ярости. Меня зовут Гермиона Грейнджер. Я из Дистрикта двенадцать. И я здесь не для того, чтобы красиво умереть. Я здесь, чтобы переписать правила этой игры. Игры только начинаются.