Глава четвертая

Солнце сегодня слишком яркое. Оно слепит, выжигая пыль на главной площади, и кажется издевкой. В Дистрикте двенадцать такая погода бывает редко, обычно небо затянуто угольной взвесью. Я помню тот день на рынке. Мне пять. Мое розовое платье — единственная чистая вещь в доме — впивается швами в плечи. Я вцепляюсь в руки родителей так крепко, что ладони потеют. Вокруг шум, смех, запах жареного теста, но под этим слоем фальшивого веселья я чувствую холод. Здесь пахнет страхом. — Мама, купи шарик! — канючу я. Мой голос звучит жалко на фоне грохота толпы. Мама не смотрит на меня. Ее глаза — две серые дыры, устремленные в пустоту. — Слишком дорого, — отрезает она. — Но у Нелли есть! Почему ей можно?! — Я топаю ногой. Глупо. В нашем мире ярость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Но я маленькая. Я не знаю, что цена этого шарика — недельный паек тессеры. Картинка меняется. Кухня. Запах плесени и немытой посуды. Прошло десять лет, но мама все та же. Она сидит над пустой чашкой, замерев, словно статуя из Капитолия. Ее взгляд ни на чем не сфокусирован. Это ее способ выживать — просто уйти из реальности. Я стою в углу, сжимая кулаки. Лучше бы она кричала. Лучше бы ударила меня. Но эта тишина страшнее любого крика. Вдруг она начинает смеяться. Звук сухой и резкий, как хруст сучьев под ногами охотника. Я отшатываюсь, спина вжимается в холодную стену. Это не радость. Это звук сломанного механизма. А потом — Жатва. Площадь забита людьми в сером. Духота. Эффи Бряк опускает руку в стеклянный шар. Бумага шуршит. Имя. Мое имя. Мир схлопывается до одной точки. Но прежде чем я успеваю сделать шаг, воздух разрезает вопль. Это мама. Она срывается с места, прорывая оцепление. — Не она! Только не она! Ее крик — это рев раненого зверя. Миротворцы реагируют мгновенно. Белые шлемы, безликие маски. Грубый рывок. Один из них замахивается прикладом. Глухой удар. Мама падает на пыльные камни, и на ее губах, испачканных кровью, странная, почти блаженная улыбка. — Я и папа... мы всегда... — шепчет она, захлебываясь. Ее волочат по земле, как мешок с углем. За ней остается темный след. Я хочу закричать, броситься к ней, но мои ноги словно налиты свинцом. Она исчезает в тени за помостом. Больше ее нет. Осталась только пустота и солнце, которое продолжает светить, будто ничего не произошло. Я поднимаюсь на сцену. Моя игра началась раньше, чем я попала на Арену.

***

Я просыпаюсь от собственного крика, который застрял где-то в гортани. Сердце колотится о рёбра, как пойманная птица. Сон еще липнет к коже — в нем отец снова смеется тем жутким, надтреснутым смехом, а потом его поглощает темнота шахты. Или это была площадь? Память — ненадежная штука, когда тебя накачали снотворным в поезде. Последнее, что я помню — как нас с Малфоем заталкивают в вагон под прицелом винтовок. Вспышки камер, белые мундиры Миротворцев и холодный пот на затылке. Мой люкс — это издевательство. Простыни такие гладкие, что кажутся скользкими, как чешуя змеи. Слишком мягко. Слишком чисто. Я быстро натягиваю одежду. Рубашка и юбка из грубой ткани Дистрикта кажутся здесь чужеродными, как пятна грязи на снегу. Я толкаю дверь и выхожу в коридор. — О, а вот и наша спящая красавица! — Эффи Бряк хлопает в ладоши. На ней парик цвета ядовитого плюща и платье, в котором она похожа на экзотическое насекомое. Ее улыбка застыла, как сахарная глазурь. — Скорее, милочка, мы почти приехали! Кэтрин, наш ментор, кивает мне. В ее глазах — та самая усталость, которую видишь у людей, знающих, что мы уже мертвы. — Ешь, Гермиона, — говорит она. — Силы — это единственное, что ты можешь взять у Капитолия бесплатно. Я вхожу в следующий отсек. Вагон-ресторан ослепляет. Стены блестят полированным металлом, тяжелые красные занавески отсекают нас от мира, который мы оставили. Стол завален едой, которой хватило бы, чтобы прокормить мой переулок в течение месяца. Мраморная говядина, истекающая соком, изящные бутылки, фрукты, названий которых я даже не знаю. Драко Малфой уже там. Он сидит, выпрямив спину, в новом костюме капитолийского кроя. Его платиновые волосы прилизаны, подбородок задран, но я вижу, как дрожит его рука, сжимающая вилку. Я вспоминаю его на Жатве — сломленного, глотающего какую-то сверкающую дрянь из рук Миротворцев. — Что уставилась, Грейнджер? — его голос холодный, как лед на болоте. — Пытаешься запомнить, как выглядит победитель? — Пытаюсь понять, сколько капитолийской краски нужно, чтобы замазать твой страх, — огрызаюсь я, усаживаясь напротив. — Не зарывайся. Здесь серьезные люди. Одно лишнее слово — и ты даже не дойдешь до Рога Изобилия. Тебя выкинут из поезда на полном ходу. — Это предупреждение или мечта? Дверь отъезжает в сторону, и вплывает Эффи, сияя своим неуместным оптимизмом. — Вы только посмотрите на них! Дискутируете? Какая страсть! Капитолий это обожает. Скоро нас ждет Тренировочный центр. Инструктажи, костюмы, интервью... А пока — налетайте! Это лучший повар Дистрикта один. Я набрасываюсь на еду с жадностью, которая мне самой противна. Набиваю рот мясом, чувствуя, как богатый вкус обжигает рецепторы, привыкшие к серой похлебке. Малфой ест медленно, крошечными кусочками, словно еда может его отравть. Мы молчим. Тишина в вагоне становится густой, как патока. Внезапно свет меркнет. Поезд с воем влетает в туннель. На несколько секунд мы погружаемся в абсолютную, первобытную тьму. Я замираю, сжимая в руке нож. В этой темноте нет Дистриктов, нет Капитолия, есть только двое детей, которых везут на бойню. А затем — вспышка. Туннель заканчивается, и на нас обрушивается свет. Окна заполняют шпили зданий, золото, стекло и кричащие краски. Толпы людей в нелепых нарядах машут нам руками, приветствуя нашу смерть. Я поднимаюсь и прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Поезд замедляет ход, и на меня наваливается Капитолий. Платформа кишит ими. Это не люди — по крайней мере, они не похожи ни на кого, кого я видела в своем родном Дистрикте. Их кожа переливается всеми цветами радуги: у кого-то она ярко-желтая, как яичный желток, у других — мерцающе-синяя, напоминающая масляное пятно в луже. Лица перекроены пластикой до неузнаваемости: раздутые губы, глаза, вытянутые к вискам, татуировки прямо на глазных яблоках. Они кажутся мне какими-то диковинными птицами — в волосах торчат перья, одежда из металла и шелка слепит глаза, а зубы сверкают вживленными камнями при каждой фальшивой улыбке. Они визжат. Они прыгают, тыча в нашу сторону пальцами с длинными, загнутыми когтями. Над платформой вспыхивают огромные голограммы. Мое лицо. Лицо Малфоя. Надпись «Дистрикт-12» пульсирует кроваво-красным. От их восторга меня начинает подташнивать. Этот шум — не приветствие. Это гул толпы, которая ждет начала кровавого шоу. Им не нужны мы. Им нужно наше падение. Они смотрят на нас так, будто мы — дичь, которую уже подали к столу, только еще не освежевали. Я резко отшатываюсь от окна, и мои ногти впиваются в ладони. Здесь, в этом сияющем раю, я — всего лишь зверь в золоченой клетке. И мой единственный выход — это арена, где эти люди будут делать ставки на мою смерть. Праздник Капитолия начинается. Мой личный ад — тоже. Поезд дергается, окончательно останавливаясь. Скрежет металла по рельсам отдается в зубах. Мой желудок сводит от запахов, которые проникают в вагон: слишком сладкие духи, горячий металл, жженое масло. Это не воздух Дистрикта, тяжелый от угольной пыли и страха. Это воздух, пропитанный развратом. Дверь вагона открывается, и шум толпы на платформе врывается внутрь, как волна. Они скандируют, их голоса пронзительны и липкие, как сироп. Меня тошнит. Эффи Бряк, чье лицо застыло в своей привычной улыбке, но глаза сузились, поспешно направляет нас. — Сюда, сюда, дорогуши! Не отставайте! Не позволяйте им... — она машет рукой, словно отгоняя назойливых мух, но я знаю, что она имеет в виду: Не позволяйте им увидеть ваш страх. Мы выходим на платформу. Миротворцы в белых мундирах, похожие на бездушных роботов, создают коридор. Но даже через их плотный строй я чувствую прикосновение Капитолия. Пальцы с острыми ногтями тянутся к нам, пытаясь дотронуться до наших волос, до нашей одежды. Один из них хватает Малфоя за рукав, другой — за подол моей юбки. Их прикосновения кажутся мне грязными. Я отдергиваю руку. Миротворец бьет по ней прикладом. Боль острая, но я сжимаю зубы. Здесь нельзя показывать слабость. Мы проходим через лабиринт сверкающих коридоров, где стены то мерцают неоновым светом, то превращаются в экраны, транслирующие наши же лица. На каждом углу — камеры, наблюдающие за нами, поглощающие каждое наше движение. Я — экспонат. Наконец, мы попадаем в лифт, который уносит нас вверх с такой скоростью, что закладывает уши. За стеклянными стенами проносятся сотни этажей, небоскребы, возносящиеся к небу, как золотые копья. Мой Дистрикт — это пыль и развалины. Этот город — само воплощение их власти. Мы останавливаемся на верхнем этаже. Наш люкс в Тренировочном центре не комната. Это целый этаж. Мрамор, бархат, мебель, которую я боюсь трогать, чтобы не испачкать. Окна от пола до потолка, из которых виден весь Капитолий, простирающийся до горизонта. Он огромен, как рана на теле Панема. Эффи указывает на двери. — Здесь ваши спальни. Отдыхайте. Через час к вам придет команда по подготовке. И ваш стилист, конечно. Стилист. Тот, кто превратит меня из грязи Дистрикта в зрелище для их игр. Я захожу в свою комнату. Она огромна, пуста и холодна, как могила. Кровать такая мягкая, что я в ней тону. Из ванной доносится шум воды — там душ, который, кажется, работает сам по себе, и, вероятно, ванна размером с целую комнату в моем доме. Я смотрю на свое отражение в зеркале во весь рост. Худое, бледное лицо. Волосы, которые обычно я заплетаю в тугую косу, теперь растрепаны и спутаны. Мне придётся провести немало времени у зеркала, чтобы привести их в более менее приличное состояние. Глаза, полные усталости. Оно и не удивительно, учитывая, сколько всего успело произойти. Это лицо не победителя. Это лицо жертвы. Я падаю на кровать, прикрывая глаза. Людям за окном нужен чемпион, человек, который сможет выжить, победить в этой бойне и взойти на вершину. Двадцать четыре участника и только один победитель. Двадцать три смерти и моя среди них.