Часть 13. Разрыв

Плейлист к этой и всем последующим главам: https://music.yandex.ru/users/hruslovaolesya/playlists/1000?utm_medium=copy_link&ref_id=d206f1ed-b50b-4f34-b0d1-e1f100843a56 Приятного прочтения❤️ __________________________ Тот, кто смотрит в бездну, должен помнить, что бездна смотрит в него. — Фридрих Ницше 3 декабря, 2001 Утренний свет пробивался на кухню тонкой струйкой. Два дня, что он не слышал звонкий, четкий голос подруги, казались возвращением в годы сухих военных собраний в разрушенных штабах. Гарри сидел за столом, отгороженный стопками бумаг. Перед ним лежал рапорт. Все тот же. Бумага на сгибах смялась от постоянного перелистывания. Его палец медленно водил по знакомому тексту. «...обнаружены следы несанкционированной магической активности...» Слово «несанкционированной» казалось теперь неверным, оторванным от того, что произошло на самом деле. Оно не передавало ни дрожащий свет свечей в ее гостиной, ни меловые символы на полу, ни ее сосредоточенное, бледное лицо. Ее магия, всегда такая точная и законная, теперь была нелегальной. Как будто кто-то должен был дать ей разрешение на право ее использовать. Его палец дернулся, оставив на полях кляксу. «...подозреваемый Драко Люциус Малфой...» Подозреваемый. Тот, кому он только начал по капле доверять. Человек, на чьем лице он увидел в ту ночь тот же страх, что чувствовал и сам. Просто подозреваемый. Удобная категория, в которую можно было упаковать всю сложность их прошлого. Он читал, и буквы складывались не в отчет, а в перечень его собственных промахов. Не Малфоя. Его. Гарри Поттера. Слепота. Он пропустил это. Пропустил ее тихую панику в последние месяцы, ее отдаление, ее странные изменения в настроении. Он видел, что она снова встречается с Малфоем по работе, и решил, что это — часть ее попытки перевоспитать, приручить. Он, когда-то замечавший малейшие подмены и обманы, оказался слеп. Он перевернул страницу. Его взгляд упал на его же собственную подпись внизу. «Г.Дж.Поттер, Глава группы расследования». Печать Министерства Магии. Все по форме. Все правильно. Правильно и совершенно неверно. Гарри откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. В ушах стоял навязчивый, тихий звон. Каждое слово из отчета было подтверждением того, что он все сделал не так. Сначала не увидел беды. Потом не сумел помочь. А теперь — официально оформил свою ошибку. Он не услышал, как она вошла. Только легкий скрип половицы выдал ее присутствие. Гарри не поднял головы, продолжая водить пальцем по краю стола. Он сидел, сгорбившись, и в его позе было что-то настолько закрытое, так явно отгораживающее от всего мира, что у Джинни на мгновение перехватило дыхание. Она подошла бесшумно, по привычке, выработанной за годы жизни с человеком, которого мог разбудить малейший звук. В руках держала две чашки. В одной его кофе, крепкий, с небольшим количеством молока. В другой — свой травяной чай, который в последние дни ей особенно полюбился. — Милый, — тихо позвала она. Он не ответил. Его взгляд был прикован к бумагам. Джинни поставила чашку с кофе перед ним. Пар поднимался к потолку прозрачной струйкой. Ее пальцы, еще влажные от воды, случайно коснулись его кисти. Рука отдёрнулась резко, неловко, задев чашку. Фарфор опрокинулся, и кофе широкой тёмной лужей растёкся по бумагам, заливая строчки отчёта. Коричневая жидкость медленно поглощала «несанкционированную магию» и «подозреваемого», превращая их в бесформенное пятно. Оба замерли. Джинни смотрела на лужу, медленно расползающуюся по чернильным подписям и печатям. Внезапно ее бросило в жар, а в глазах потемнело. Она почувствовала прилив тошноты, острой и неожиданной, и едва успела отшатнуться. — Извини, — тихо сказала она, будто через силу. Поттер не ответил. Одним движением поднял и поставил на край столешницы рядом упавшую кружку. Сдвинул испорченные документы подальше, поправил очки. — Я... я купила те новые обои. Для коридора, — снова заговорила Джинни, и голос ее дрогнул. Она не планировала говорить об этом сейчас, слова вырвались сами. — Ты обещал посмотреть... вечером. Он медленно поднял на нее глаза. Синяки казались еще больше из-за очков. — Хорошо. Он кивнул слишком быстро. Уизли развернулась и почти выбежала из кухни. Прикрыв дверь ванной, она схватилась за край раковины. Потом резко повернула кран. Вода ударила с грохотом, заглушая стук сердца. Она стояла, не двигаясь, глядя, как капли разлетаются во все стороны. По щекам текли слезы, но она даже не заметила, когда начала плакать. А Гарри сидел над оставшимися документами, не в силах пошевелиться. Кофе медленно капал со стола на новый ковер, оставляя бесформенные кляксы. Капля. Капля. Капля. Ровно в такт тиканью часов в коридоре. Он слышал, как шумит вода, заглушавшая тихий плач жены. Слышал только воду.

***

Камера предварительного заключения, хоть и находилась на нижних этажах министерства, не сильно отличалась от Азкабана. Дементоров не было, а в остальном – тюрьма как тюрьма. Холодная, темная, сырая, с поразительным спектром запахов и звуков. Драко сидел на жестком матрасе, вжавшись спиной в стену. Сквозь тонкую ткань рубашки камень отдавал влагой и пробирал насквозь. Он вытянул перед собой руки ладонями вверх. Чистые. Он знал, что они чистые. Он мыл их с мылом, которое ему оставили на краю раковины, под ледяной струей из крана, пока кожа не становилась стянутой и онемевшей. Но под ногтями, в мельчайших морщинках кожи, ему виделись серые разводы мела. А на правой ладони, между большим и указательным пальцем, фантомные следы ее слез. Он начал тереть. Сначала просто подушечкой большого пальца водил по тому месту. Потом движения стали резче, настойчивее. Пока кожа не запылала, пока не проступило легкое покраснение. Но ощущения не исчезали. Из-за соседней двери донесся лязг металла, где-то далеко по коридору захлопнулась другая. Потом мерные, тяжелые шаги. Они приближались, становились громче, проходили мимо его камеры и удалялись, затихая. Эти звуки были единственным напоминанием, что за этими стенами существует мир, который живет по своим часам, дышит, движется. Мир, в котором она сейчас одна. На его левом запястье, там, где кожа была особенно тонкой, краснела ссадина — след от наручников, в которых его доставили. Когда Малфой инстинктивно попытался сконцентрироваться, чтобы вызвать хотя бы искорку, из металла пошел низкий, подавляющий гул. Магия, всегда бывшая его второй природой, бурлила в крови, натыкалась на невидимую преграду и откатывалась обратно, болезненной волной отдаваясь в висках. Он чувствовал ее как зуд под кожей, как сжатие в груди, как постоянное, изматывающее напряжение, не находящее выхода. Он сжал кулаки, и боль в запястье на мгновение перекрыла другую. Он снова увидел ее. Не как обычно уверенную, острую на язык. А лежащую на полу, неестественно хрупкую, с запрокинутой головой. Ее рука в его ладони, поверхностное дыхание. Он помнил, как его собственные пальцы, дрожа, искали пульс на ее шее, как он шептал ее имя, умоляя очнуться, а в ответ была только тишина и нарастающая волна паники. Он сглотнул. Сейчас, в этой камере, он снова винил себя. Он не мог быть с ней. Не мог проверить, дышит ли она, в сознании ли. Не мог извиниться. Не мог сделать ровным счетом ничего. Драко не поднял головы, услышав скрежет замка. Он сидел на краю жесткой койки, положив ладони под колени, и наблюдал, как пылинки пляшут в единственном луче света, падающем из-под потолка. Его поза была обманчиво расслабленной: только мышцы шеи были натянуты, а подушечки пальцев впивались в грубую ткань тюремных брюк. Вошли двое. Гарри Поттер и тот, кого Драко мысленно окрестил еще большим придурком. Алекс Кроу остался у двери, прислонившись к косяку, скрестив на груди предплечья. Его присутствие не требовалось уставом, но почему бы и нет. Молчаливый свидетель, страж протокола и, возможно, совести Поттера. Аврор шагнул вперед. Его мантия скользнула шелестом по прутьям решетки. Он не стал присаживаться на свободный стул. Стоял, загораживая единственный луч света от Драко. — Что ты с ней сделал, Малфой? — низким, специально спокойным голосом начал тот. Много раз все видели, как с таким же отрешением начинались допросы. Не просто интерес, не просто вопрос о мотивах. Прямое обвинение. Драко медленно поднял глаза. Он позволил себе эту роскошь — посмотреть на него. Поттер стоял, выставив вперед подбородок, его поза была агрессивной. Привычное гриффиндорское упрямство. — Мы проводили ритуал, — голос Малфоя прозвучал глухо, будто доносился из-под толщи воды. Он сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло с трудом издает звук. — Провалились. Она пострадала. Все, что имеет значение. — Не тебе решать, что имеет значение! — Гарри обрубил фразу, сделав шаг вперед. Его пальцы сжались в кулаки, но он тут же разжал их, будто вспомнив, где находится. — Какой ритуал? С какой целью? Чья была инициатива? Драко почувствовал, как по его спине пробежал холодный пот. Он не боялся. Нет. Это было бессмысленно. Как можно объяснить тому, кто уже все для себя решил? — Цель не имеет отношения к твоему расследованию, Поттер. Она была личной, — он сделал ударение на последнем слове. Сбоку Кроу выразительно кашлянул в кулак. Напоминая о себе, о правилах. Поттер проигнорировал его. Он наклонился, уперев руки в изголовье крови, вклиниваясь в пространство. — Личной? — он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что Малфой почувствовал, как сжимаются его собственные челюсти. — Ты хочешь сказать, что Гермиона Грейнджер, самая блестящая волшебница нашего поколения, вдруг решила заняться темной магией? С тобой? В своей гостиной? Добровольно? Каждый вопрос был ударом хлыста. Драко ощущал жар, исходящий от его тела, видел, как напряглись мышцы на его плечах. Он видел и другое: как на словах про Гермиону руки сильнее обхватывали металлическую стойку кровати. — Да, — односложный ответ, прямой взгляд. Поттер выпрямился, сжал переносицу, и Драко увидел, как дрожат его пальцы. Он был на грани. Измотан, загнан в угол собственной паранойей и заботой. — Флетчер говорит, что ритуал не был убийственным, — произнес Поттер, и его голос внезапно сорвался, стал тише, почти просящим. Он словно боролся сам с собой. — Я… я почти готов был поверить. Но посмотри, что вышло! Она в Мунго, Малфой! Ее магия на нуле! Где грань? Скажи мне, где грань между неубийственным и просто смертельно опасным? Он искал, вопреки отчаянию, хоть какую-то логику в этом хаосе. И Малфой был готов дать ему эту логику. Объяснить. Но как объяснить тому, кто не хочет слушать? — Грань там, где ее проводят те, кто не готов к последствиям. Мы были готовы. — Были? — Гарри снова взорвался, его лицо исказила гримаса злости. Он с силой ударил ладонью по стене. — Она лежит в больнице! Она не выглядит готовой! И знаешь, что я вижу? Я вижу сына Люциуса Малфоя. Я вижу, что ты, как и твой отец, веришь, что можно играть с темной магией и остаться чистым! Но эта грязь всегда проступает! Драко замер. Эти слова обожгли его не потому, что были несправедливы, а потому, что были так удобно, так предсказуемо. Всегда и во всем видеть тень его родителей. Он медленно покачал головой, усмехаясь одним уголком губ. Что еще ему надо сделать, чтобы стать в первую очередь самим собой в глазах общества, а не продолжением семейной истории. — Ты так отчаянно хочешь увидеть во мне отца, Поттер, что готов ослепнуть, — прошептал он. Злость в нем сменилась леденящей, почти научной ясностью. — Флетчер уже наверняка разгадал суть ритуала, написал тебе все в многостраничном отчете. Ты знаешь, что это не было нападением. Но тебе проще поверить, что я ее загипнотизировал, совратил и чуть не убил, чем принять простую мысль. Он сделал паузу, позволив обдумать слова. Позволив аврору с силой стукнуть кулаком по изголовью, вызывая неприятное дребезжание металла. Кроу у двери не шевелился, но Драко чувствовал его внимание почти физически. — Что она, самая блестящая волшебница нашего поколения, могла добровольно пойти на риск. Со мной. — ему, как в старые школьные времена, нравилось выводить на эмоции. Мерлин, как и тогда всегда накалять обстановку и дожимать, дожимать до последнего. Он никогда не умел останавливаться. Фраза выстрелила. Гарри отшатнулся, словно от удара. Его рука непроизвольно дернулась к карману мантии, где он всегда носил палочку. Он обернулся к Алексу, будто ища поддержки, но аврор сохранял каменное лицо, его взгляд был устремлен в пустоту где-то над головой Драко. — Добровольно… — он выдохнул это слово. Шепотом. Словно признаваясь самому себе в страшном. Он снова приблизился, и теперь его лицо было совсем рядом. Сжатые челюсти, хмурые брови, легкий прищур в недоверии. Голос Поттера упал до приглушенного, предназначенного только для него двоих. — Это отличное оправдание. Оно позволяет вам двоим быть жертвами. Ни при делах. Малфой сжал руки в кулаки. Наверняка останутся следы после. Плевать. Сейчас он боролся с упертостью лидера своей же группы, с которым оказался по разные стороны баррикад. Он, конечно, понимал, что тот сейчас беспокоится не о незаконности всего и темной магии, а о близкой подруге. Она в Мунго, ей плохо. Неизвестно еще, как ритуал повлияет на нее в будущем. Но уж чего Драко точно не хотел, так это причинять ей вред. Это же должно быть очевидно даже самому глупому. — Слушай, — прошептал Поттер так тихо, что это было почти движением губ. Драко почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Сознайся. Скажи, что оказал на нее давление. И… я смогу ее защитить. Я смогу объяснить все Министерству. Прессе. Она останется героем. А ты… ты получишь еще шанс. Не в Азкабане. Предложение было озвучено, цена понятна. Контролируемый взрыв, чтобы избежать тотального разрушения. Вот только насколько Гарри был уверен в его злых мотивах, раз был готов на сделку с совестью. Вечно принципиальный Избранный со святой верой в добро. Насколько он должен не видеть другого выхода, чтобы использовать лазейки в законе? Или это он так выражает признательность за год отличной совместной работы? Он смотрел на него, не сводя глаз. В его взгляде Драко видел искреннюю, фанатичную убежденность в его правоте. Напряженные жилы на шее. Дрожь в пальцах, вцепившихся в железо. И впервые за весь этот кошмар Малфой почувствовал не ярость, а нечто иное. Почти жалость. Поттер предлагал ему сделку, а сам был величайшим ее заложником. Он успел просмотреть все черты лица вблизи, прежде чем ответил, но уже достаточно громко для того, чтобы слышали все. — Ты просишь меня солгать. Я имею право не свидетельствовать. Так что нет, Поттер. Я не отдам тебе нашу правду. У нее только это и осталось. — ее имя крутилось на языке, но так и не было названо. Молчание. Оно длилось несколько долгих, долгих секунд. Поттер застыл, впитывая удар. Он предлагал компромисс, выход. Кроу у двери кашлянул снова, на этот раз громче. — Гарри? Протокол… Тот медленно выпрямился. Одернул мантию. Голос, когда он заговорил, снова был полон делового спокойствия и официоза. — Всё. Закройте камеру, разговор завершен. Он не смотрел больше ни на кого. Развернулся и вышел, не оглядываясь. Кроу тяжело вздохнул, сделав шаг вперед. — Не прощаюсь. — Алекс получил в ответ лишь короткий кивок. Дверь захлопнулась с тихим щелчком.

***

Светлая плитка эхом отражала яркий свет люстр. Каждый шаг Гарри отдавался эхом в его полупустых коридорах. В ушах гудело. Тут и там встречались целители в белых халатах, плачущие или наоборот, радостные волшебники. Тихие пациенты и запах разнообразных зелий. Он шел к ее палате, и с каждым метром замедлялся. Просто не мог принять, что она действительно лежит на пятом этаже. Не на первом или третьем, куда попадают с легкими травмами, отравлениями и прочим. Палата №14 Януса Тики. Недуги от заклятий. Потертая табличка немного сбилась от времени и теперь косо была прикручена к двери. Он остановился, пальцы на мгновение замерла на ручке. За этим порогом лежала Гермиона, его Гермиона, та, что всегда была его совестью, его якорем в мире, который постоянно пытался его уничтожить. Казалось, что любое неверное действие может все испортить. Он вошел. Палата была залита мягким, приглушенным светом, но для Гарри он казался обжигающе ярким. Она лежала на койке, слишком хрупкая, слишком бледная. Ее кожа почти сливалась с белизной простыней, и только темные кудри и искусанные губы выделялись. Но когда она повернула голову и увидела его, в ее глазах вспыхнул прежний огонек. Чуть тусклее, но все тот же. — Гарри, — ее голос был еле слышен, словно она не пользовалась им несколько дней. Она попыталась приподняться, опираясь на локти, но быстро опустилась обратно на подушку. Он подошел к кровати, но не сел. Было неловко. — Как ты? — в смятении Поттер заламывал за спиной руки. Несколько раз поправил и без того растрепанные волосы, сдвинул очки. — Слушай, Гарри, ты должен понять, — она говорила быстро, сбивчиво, ее пальцы сжимали край одеяла. — Это проклятие… я носилa его в себе годами. — она замолчала, сглотнув. — Оно медленное, коварное. Я пыталась все контролировать, скрывать, но… Она смотрела на него, умоляя понять. А он видел только ее слабость. Она читала все в его жалостливом взгляде, в опущенных губах. — Почему ты не сказала мне? — спросил он, и его голос сорвался. — Мы всегда все делали вместе. Мы всегда доверяли друг другу! — Я не могла! — в ее голосе прозвучала отчаянная мольба. — Ты бы… ты бы бросился что-то делать. Ты бы взорвался. А это требовало осторожности, тишины, исследований. Я искала способ сама. И нашла. — Нашла? — он фыркнул, не в силах сдержать горькую усмешку. — Нашла Малфоя? Нашла непонятный ритуал? Это твое решение, Гермиона? Это то, чему ты научилась за все эти годы? Доверять тому, кто всю нашу жизнь презирал тебя? Ее лицо исказилось от боли. — Ты не понимаешь… Драко… он помогал мне. Он рисковал. Он знал, на что идет. И Поттер услышал. Не Малфой. Драко. Он отступил на шаг, ощущая, как пол уходит из-под ног. — Драко? — он переспросил, не скрывая своего удивления. Это ощущалось предательством. — Ты называешь его по имени? Он видел, как Гермиона сглотнула, как ее глаза наполнились слезами. — Люди меняются, Гарри! — выдохнула она. — Он изменился! Он пытался помочь! — Он чуть не убил тебя, Гермиона! Ты лежишь здесь, едва живая, а он сидит в камере и не испытывает ни капли раскаяния! И ты… ты защищаешь его. — Он смотрел на нее, и кусок за куском его реальность рушилась. — Ты выбираешь его. Ее молчание, ее защита, ее отчаянная попытка оправдать его — все это сложилось в полную картину. Гермиона не стала отрицать. Она смотрела на него, и слезы, наконец, потекли по ее щекам. — Это не имеет значения. — Имеет! — он крикнул, снова становясь у края кровати. Сжатые кулаки сдерживали дрожь в пальцах. — Это имеет значение, Гермиона! Потому что теперь все, что ты говоришь, все твои оправдания для него… они необъективны! Ты смотришь на него не как на подозреваемого, а как… — он не смог договорить. — А ты? — слабым движением она вытерла дорожки слез и опять попыталась приподняться на локтях. — Ты смотришь на него объективно? Ты так боишься, что он окажется лучше, чем ты думал? Что ты можешь оказаться не прав? Пропасть между ними с каждой секундой становилась все шире. Годы дружбы, доверия, спасенных жизней исчезали прямо в этой палате. — Я должен был защитить тебя, — его голова опустилась. — Ты должна была мне сказать, прежде чем довериться Малфою. Раз уж смогла ему, то могла и мне. — А сейчас я могу тебе верить? Поттер не ответил. Он не мог. Потому что в этот момент он понял, что это он перестал доверять ей. Он видел ее слабость и решил, что знает лучше. Что его долг спасать даже того, кто не просит. — Ты не в себе, Гермиона, — сказал он, и его слова прозвучали как окончательный вердикт. Холодный, отстраненный. — Тобой манипулировали. Твоими чувствами, твоим страхом. Я не могу… я не могу рисковать. Он видел, как в ее глазах гаснет последний огонек. Как она на пару секунд прикрыла веки, тяжело дыша. — Так что же ты будешь делать? — она смотрела ему в глаза, не выражая больше никаких эмоций — Запретишь мне видеться с ним? Запрешь меня тут? Он смотрел на свою лучшую подругу, на женщину, которая когда-то была его братом по оружию, его семьей. И он видел не ее. Все казалось чужим, незнакомым. — Да, — одно тихое слово прозвучало в воздухе. — Если это будет необходимо. Молчание после стало концом многолетней дружбы. Гермиона медленно откинулась на подушки и отвернулась к стене. Ее плечи были напряжены, но больше не дрожали. — Уходи, Гарри. И он послушался. Он развернулся и вышел из палаты, не оглядываясь. Стоя в коридоре, прислонившись лбом к холодной стене, Поттер слушал тихие всхлипы за стеной. Он не поверил ей. Он выбрал не ее, а свою правду.

***

5 декабря, 2001 Целитель стоял вместе с Гарри чуть поодаль сидящей на кровати Гермионы. Оба смотрели на заполненные странными цифрами и диаграммами пергаменты, тихо переговариваясь. — Показатели в норме. Можете выписываться. Избегайте сложных заклинаний неделю. Я дам рекомендации внизу. Гермиона вцепилась в край матраса. Слова о возвращении домой не принесли облегчения. На ее лице застыл открытый, почти детский страх. Она смотрела на Гарри, ища в его глазах поддержки. Страх внутри нее был сильнее всех логичных доводов. — Нет, — сказал тот. Даже колдомедик поднял глаза от документов, чуть хмурясь. — Гарри? — Гермиона подалась вперед, готовая встать на ноги. Поттер повернулся к целителю. — Она остается под наблюдением. Министерство настаивает на полной изоляции. Кингсли дал свое согласие до выяснения подробностей дела. — Ты не можешь... — начала она, но он перебил, все так же не глядя. — Установите барьер. Никаких посетителей. Никакой связи. Он произносил это ровным, чуть усталым голосом, каким отдавал приказы на работе. Таким, каким она его никогда не слышала наедине. Целитель кивнул, что-то отмечая в бумагах, и быстро вышел. Дверь закрылась. Грейнджер сидела, не двигаясь, словно парализованная. Гарри достал палочку. — Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста. Он взмахнул палочкой. — Клауструм Импелло. Синий свет хлынул от кончика палочки, уперся в стены, пополз по потолку. По центру палаты выросла неровная, искаженная стена. Комната за ней исказилась, как за толстым стеклом. Их взгляды встретились через мерцание барьера. На ее лице застыло полное, абсолютное непонимание. Так смотрят на незнакомца, а не на самого близкого. Так смотрят после заклинания забвения, когда не знают, кто стоит рядом. По ее лицу медленно потекли слезы. Она не всхлипывала, не рыдала громко. Она просто сидела и молча плакала, глядя на него. Он не выдержал. Запахнув мантию и с силой хлопнув дверью, вышел. Табличка с номером палаты съехала еще сильнее.

***

Кабинет Бруствера никогда не был шумным местом. Но сейчас полный порядок, книги в шкафу по алфавиту, размеренное тиканье часов — все то давило. Гарри стоял перед массивным дубовым столом, не садясь, хотя стул был придвинут. Кингсли не смотрел на него. Он изучал пергамент, разложенный перед ним, двигая пальцем от строки к строке. Его лицо было непроницаемым, но в складке между бровей, которую Гарри научился распознавать за годы работы, отражалось неодобрение. — Отчет о продлении специальных мер в палате №14, крыло Януса Тики, — наконец произнес министр, не поднимая головы. — Подписано тобой. Основание “угроза магической нестабильности пациентки и потенциальная опасность для окружающих”. Он отложил пергамент и, наконец, взглянул на Гарри. Взгляд был тяжелым, оценивающим, без тени обычной, сдержанной теплоты. — Объясни. Поттер сглотнул. — Она не в себе, Кингсли. Ритуал… что-то в ней сломалось. Магия ведет себя непредсказуемо. Целитель подтвердит. Она нуждается в изоляции, пока… — Пока что? — мягко прервал его Кингсли. — Пока не даст тебе нужных показаний? Пока не перестанет защищать Малфоя? — Она не в себе, чтобы давать показания! — Гарри не сдержался, голос сорвался на полтона выше. Он сделал усилие, чтобы успокоиться. — Ею манипулировали. Она… — Она взрослая, дееспособная волшебница., — Кингсли перебил его снова. — Не твоя подопечная, Поттер. И не твоя собственность. Он отшатнулся, цепляясь за спинку кресла свободной рукой. — Я не… Я пытаюсь ее защитить! — От кого? — Бруствер медленно поднялся из-за стола. Он был выше и массивнее, а сейчас эта разница ощущалась физически. — От Малфоя? Он в камере. От прессы? Мы ограничили доступ. От нее самой? На каком основании, Гарри? На основании того, что она сказала тебе что-то, чего ты не хотел слышать? Они смотрели друг на друга через стол. Время совместных битв, ночных дозоров, молчаливого понимания не играло роли. — Я говорил тебе действовать на свое усмотрение в выборе мер защиты для Грейнджер, — продолжил Кингсли. — Это означало, что надо обеспечить ей безопасность, оградить от посягательств прессы, возможно, выделить охрану. Не задерживать против воли. Ты переступил грань, Гарри. И ты сделал это не как аврор, а как ревнивый друг. — Это неправда. Бруствер прошелся к окну, глядя на атриум. — Имеет значение восприятие. А восприятие таково, что выдающийся аврор, ведущий дело, эмоционально вовлечен в него настолько, что закрывает в больнице ключевого свидетеля. Своего же лучшего друга. Как ты думаешь, как это выглядит со стороны? Гарри молчал. Челюсти были сжаты до боли. — Ты перестал быть независимым следователем, Поттер, — Кингсли повернулся к нему. — Ты ведешься на эмоции. Я не могу допустить, чтобы это влияло на ход дела и, что более важно, на судьбу людей. Даже если ты считаешь, что действуешь в их интересах. — Что ты предлагаешь? — хрипло спросил тот. Он уже знал ответ. Чувствовал его приближение. — Ты отстраняешься от оперативного руководства, — сказал Кингсли без колебаний. — Остаешься в курсе, имеешь доступ ко всем материалам. Формально ты все еще начальник группы. Но все решения, все допросы, все протоколы отныне ложатся на Кроу. Алекс возглавит группу. Поттер закрыл глаза. Алекс Кроу. Компетентный, холодный, неукоснительно следующий букве устава. Это должно было облегчить ему душу, но вместо этого он почувствовал только новую, острую боль. Его отстраняли. От ее дела. От его дела. — И барьер? — спросил он, не открывая глаз. — Барьер будет снят, — ответил Кингсли. — Завтра. Целитель и независимый эксперт из Министерства подтвердят ее состояние. Если оно позволит, ее переведут под домашний арест с наблюдением. Без тебя в качестве куратора. Это был удар под дых. Еще более унизительный, чем отстранение. Его не только сочли необъективным — его сочли опасным для нее. — Ты не доверяешь мне, — прошептал аврор. Бруствер тяжело вздохнул. — Это не о доверии, Гарри. Это о правилах. О том, чтобы решение по этому делу было чистым. Чтобы его нельзя было оспорить, сославшись на твою… предвзятость. Он вернулся к столу, сел. Принял более привычную, деловую позу. — У тебя есть доступ ко всем протоколам. Ты можешь давать рекомендации Кроу. Неофициально. Но любое твое прямое вмешательство отныне будет рассмотрено как нарушение субординации. Понятно? Гарри кивнул. Внутри все было пусто и холодно. Он проиграл. Не Малфою. Не системе. Самому себе. — Да, министр, — произнес он глухо. — Хорошо, — Кингсли откинулся на спинку кресла. Его взгляд смягчился на долю секунды. — Гарри. Это не конец света. Иногда лучший способ защитить кого-то — отступить и позволить другим сделать свою работу. Подумай об этом. Поттер снова кивнул, не в силах говорить. Он развернулся и вышел из кабинета, оставив за спиной тяжелый, разочарованный взгляд.

***

Дом на Гриммо встретил его непривычной темнотой. Он так привык, что даже поздним вечером на пороге была его Джинни, в квартире витал запах горячего ужина, звучал тихий сериал из гостиной. Она так полюбила маггловский телевизор, когда они начали жить вместе. Гарри не двинулся с места, прислонившись спиной толстой двери. Ее еще не успели заменить, так что от напора та слегка скрипнула. Глаза закрыты, дыхание — серия коротких, неглубоких вздохов. Из приоткрытой спальни тянулась желтая полоска света. Если прислушаться, то можно было различить тихие голоса. Поттер механическими движениями скинул мантию на пуф у входа. Сил повесить в шкаф не осталось. И когда только они успели его собрать? Вроде, только недавно купили новый. На клетчатом пледе, поджав под себя ноги в вязаных носках, сидела Джинни. А в кресле напротив Рон. Стоило появиться в проеме, как они оба повернулись к нему и замолчали. Взгляд метнулся на часы на стене. Такие же были когда-то в Норе у Молли. Стрелка с его портретом только что сменила свое положение в графу “Дом”. — Прости, что опять поздно. Гарри коротким движением поцеловал жену, занимая место рядом. Не на пледе, чтобы не пачкать рабочей формой, но достаточно близко, чтобы касаться ее коленей кончиками пальцев. Рон не спросил ни слова. Он просто смотрел. Обычно эмоциональный, подвижный всегда и везде, он молчал. Медленно поднялся, прошел мимо, забирая куртку со спинки кресла. — Спасибо, что сказал, как она. Я два дня назад спросил. Завтра сам зайду к ней. Попробую поговорить. — Кивнул на прощание сестре и скрылся в темном коридоре. Гарри остался сидеть, не в силах пошевелиться. Он чувствовал на себе взгляд Джинни. Мог даже сказать, насколько неодобрительным тот был. Он боялся встретиться с ним, потому что в ее глазах он мог увидеть то же самое, что только что видел в глазах Рона. А этого он бы не вынес. — Я приготовила ужин, — за спиной раздался резкий выдох и шорох. — Он, наверное, остыл. Поттер наконец обернулся. Она сидела, обхватив колени руками, в своем растянутом сиреневом свитере. — Джин… — он снова замялся. Который раз за сутки остановился на полуслове. Хотел попросить прощения, все объяснить, но не решался. Будто это было еще более лишним. Личным. — Не сейчас, — мягко, но твердо прервала она. Не отворачиваясь, не меняя позы. — Просто… поешь. Или иди спать. Ты выглядишь ужасно. Он молча кивнул, словно подчиняясь приказу. Гарри сидел, уставившись на фотографию на стене. Джинни подошла незаметно со спины, коснулась плеча. Она забрала у него из ослабевших пальцев вилку, которую он все еще бессмысленно сжимал, взяла почти полную тарелку и поставила в раковину. Звякнула керамика. — Иди спать, — повторила она, и в ее голосе, сквозь усталость, пробилась та самая нежность, которая всегда была его пристанищем. От этого звука у него сжалось горло. Он поднялся и поплелся в спальню. Раздевался в темноте, на ощупь, скидывая одежду на стул в беспорядке. Рубашка зацепилась за ручку, и он дернул ее с такой силой, что раздался звук рвущейся ткани. Ему было все равно. Он рухнул на свою сторону кровати. Матрас прогнулся, и Джинни шевельнулась, обнимая. Часы мерно тикали. За окном мелькали тени от редких машин. Гарри лежал на спине, уставившись в потолок. Лежа рядом с женой, он вел безмолвную беседу с Гермионой. Не с той, что сейчас спала в Мунго, а с той, что жила в его памяти: умной, язвительной, непоколебимой в своей правоте. И в этом воображаемом споре не было победителей, были только вопросы. Иногда самые страшные диалоги рождаются из нашего же чувства вины. Что делает человека тюремщиком? Не стены и не кандалы. Убежденность в своем праве решать судьбу другого. Даже если из лучших побуждений. Даже из любви. Особенно из любви. В этот момент любовь перерождается в собственничество, а забота — в контроль. Он перевернулся на бок, спиной к центру кровати, к Джинни. Подтянул колени к груди, съежившись. Но от себя не убежишь. Он замер, затаив дыхание, боясь, что разбудил ее, что теперь ей придется разделить с ним это мучение и бессонницу. Она, все еще не просыпаясь, положила руку ему на спину, чуть ниже лопатки. Ладонь была теплой, тяжелой, удивительно настоящей. Физическое подтверждение связи, которая, казалось, еще не разорвана окончательно. Он почувствовал, как по его спине под этой ладонью пробежала мелкая дрожь. Он не заслуживал этого утешения.

***

Апрель, 1999 «Три метлы» всегда были полны веселых студентов. Особенно по выходным, когда не было занятий. Особенно весной, когда расцветающий мир звал к себе, а бесконечные дожди загоняли в магазины и лавки. За угловым столиком у камина было своё, шумное пятно. Невилл, его рука в темной кофте лежала на спинке дивана. Джинни тыкала пальцем в стол, иллюстрируя какую-то историю. Разлетались крошки от пирожного. Она же, улыбаясь, смотрела то на друзей, то на собственные руки, что были спокойно сложены на столе. Её кружка стояла ровно, в сантиметре от края стола. Она улыбалась. Это было отработанное движение мышц: уголки губ вверх, лёгкое напряжение в щеках. Она кивала, когда Джинни делала паузу, ожидая реакции. Она слышала обрывки фраз: «...а он такой...», «...помнишь, Филч...», «...на зельях...». Звуки доносились до неё как сквозь плотную вату. Такие приглушённые. Смех Невилла стал лишь далеким фоном. Внешне — всё было правильно. Она сидела в правильной позе. Издавала правильные звуки. Но мозг искажал всё, как плохое стекло: свет камина казался тусклым, цвета выцветшими, а их лица — немного размытыми, как старые фотографии. Её взгляд упал на их руки. Кисть Невилла, лежащая на обивке дивана и выводящая на ней круги. Живая, расслабленная, с маленьким шрамом на костяшке указательного пальца. Пальцы Джинни, теребившие прядь ее рыжих волос. Гермиона разжала свою правую ладонь под столом и посмотрела на неё. Пальцы были бледными, синеватыми от той силы, с которой она сжимала кулаки. Наверняка, холодные. И последнее время сухие, жесткие. Их кожа была тёплой, горячей от жизни. — Гермиона? — голос Джинни прозвучал рядом, заставив её вздрогнуть. — Ты как? Ты почти ничего не пила. Она заставила свои глаза встретиться с подругой. Сфокусировалась. Улыбнулась снова, той же самой знакомой улыбкой. — Всё хорошо. Просто немного устала. Пиво... немного горькое сегодня. Она кивнула на свой почти полный бокал. Они говорили о будущем. Строили планы. Их слова были полны уверенности, как будто мир — это прочная, надёжная почва под ногами. Грейнджер, как и раньше, сидела среди смеха, среди тепла, среди близких ее сердцу людей, и чувствовала себя так, будто наблюдает за ними из другой комнаты через замочную скважину. Она видела их радость, их лёгкость, но не могла разделить их. Она снова сжала кулак на коленях, чувствуя, как холод от пальцев поднимается по запястью. Она будет сидеть здесь, пока они не решат уйти. Она будет кивать, улыбаться и делать вид. А потом пойдёт в свою спальню. Или в библиотеку к Драко. В место, где наконец сможет перестать притворяться.