Часть 15. Одиночество

Плейлист к этой и всем последующим главам: https://music.yandex.ru/users/hruslovaolesya/playlists/1000?utm_medium=copy_link&ref_id=d206f1ed-b50b-4f34-b0d1-e1f100843a56 Приятного прочтения❤️ __________________________ Доверить кому-то свою тайну — все равно что бросить ему вызов.— Жан Поль Сартр 8 декабря, 2001 Гарри в своем кабинете. За окном давно перевалило за полночь, а он, словно завороженный, в который раз пролистывал бумаги дела. На столе остывший кофе, нетронутый сэндвич, купленный еще на обеденном перерыве, папка, испещренная пометками и зачеркиваниями. Мозг уже отказывался воспринимать новые факты, но руки, словно сами по себе, тянулись к перу. Он не читал уже. Смотрел. Взгляд скользил по знакомым строчкам, узнавал формулировки, возвращался к началу абзаца. Буквы начинали плыть, терять смысл, превращаясь в чёрные зазубренные узоры. Злонамеренный. Слово встречалось в каждой второй строке обвинительного заключения. Зло-на-ме-рен-ный. Тяжёлое, уродливое, похожее на приговор. Правая рука слегка подрагивала, пальцы барабанили по столу. Поттер взял перо и неаккуратным движением оставил на полях кляксу. Она перекрыла номер страницы, расплываясь темным пятном. Он водил кончиком над словом, не касаясь бумаги. Движение было почти невесомым, будто рука искала какую-то иную траекторию, не ту, что диктовал разум. А мозг твердил одно: алгоритм, причина, следствие. Малфой. Тёмная магия. Последствия. Гермиона в Мунго. Злонамеренный. Но под этим пластом, где-то в самой глубине души жило иное знание. Знание о том, как выглядит настоящее зло. Он боролся с таким, он видел, каким оно может быть. И никогда жертва… Гермиона, не стала бы защищать того, кто ей навредил. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и попытался взглянуть на ситуацию под другим углом. Отбросить личную неприязнь, забыть о давлении со стороны начальства, увидеть за ворохом бумаг живого человека. Человека, который совершил ошибку. Возможно, глупую и непростительную, но ошибку. А не хладнокровное, спланированное преступление. Перо коснулось бумаги. Он не собирался этого делать. Просто рука опустилась, будто её притянуло. Кончик пера, вместо того чтобы подчеркнуть, начал выводить буквы прямо поверх существующих. Медленно, с нажимом. Неосторожный. Чернила легли поверх слова «злонамеренный», частично скрыв его, частично смешавшись с ним в неразборчивую кляксу. Гарри замер, глядя на то, что натворил. Перо застыло в воздухе, с него на только что выведенную букву «Й» упала последняя синяя капля. Он отшвырнул перо прочь. Оно ударилось о причудливое пресс-папье и закатилось под стол. В кабинете воцарилась тишина. Поттер опустил голову на сложенные на столе руки. Наверняка останутся следы чернил на коже. Веки налились свинцом.

***

Под негромкую музыку из тихого магнитофона Джинни рассматривала стену с уже наклеенными обоями. На бежевом фоне красовались полупрозрачные силуэты ласточек. Под ногами валялись еще несколько рулонов, открытая банка с отвратительно пахнущим клеем, засохшие кисточки. Она стояла посреди комнаты, в рабочих джинсах, забрызганных бледными пятнами. Она выбрала дизайн еще несколько месяцев назад, когда за ужином обсуждала с мужем весь ремонт. Тогда он был серией простых шагов: поклеить тут, покрасить там, обсудить с Гарри, посмеяться. Теперь ласточки раздражали. Она пнула рулон ногой. Он с глухим стуком покатился к дивану, размотав за собой полосу птиц по полу. Ключ щёлкнул в замке. Джинни двинулась в коридор, навстречу гостю. Тяжёлые, знакомые шаги в прихожей, шум — кто-то снимает куртку, роняет сумку. — Привет, — голос Рона прозвучал приглушенно, из-за спины. Он появился в дверном проёме в своей рабочей одежде. Ярко-оранжевый бомбер команды по квиддичу неудачно контрастировал с белыми дверями. Лицо было невыспавшимся, волосы ещё более рыжими и растрёпанными от зимнего ветра. Он осмотрел комнату, её беспорядок. — Что делаешь? — спросил, хотя всё было очевидно. — Черт его знает, — она вытерла ладони об и без того заляпанные джинсы и повернулась к брату. — Но вообще ремонт планировала. Рон кивнул, будто такой ответ его полностью устраивал. Он прошёл на кухню, и Джинни услышала, как он открывает кран, наливает себе воду. Вернулся с двумя стаканами, протянул один ей. Она сделала глоток, и тут же горло сжалось спазмом. Поставила стакан, прижала тыльную сторону ладони ко рту. — Что? — мгновенно насторожился Уизли. — Ничего. Краска воняет. Он принюхался, его нос сморщился. — Чем это ты красила? — Детской, — сказала Джинни и тут же пожалела. — Она гипоаллергенная. Рон медленно перевёл взгляд на лестницу, ведущую наверх. — Покажешь? Она не хотела. Но и стоять здесь, под его взглядом, было невыносимо. Она повела его наверх, по лестнице, которую ещё не успели отшлифовать и покрыть лаком. Дверь в маленькую комнату в конце коридора была распахнута. Внутри пахло свежей краской. Стены были покрыты ровным, матовым зелёным — цвет спокойной морской воды, цвет яблока. Она покрасила всё сама, тщательно, без магии, проводя кистью по одной и той же полосе снова и снова. Контроль. Точность. Здесь всё зависело только от нажима её руки. — Зелёный, — констатировал Рон, заходя внутрь. Он осмотрелся, его взгляд скользнул по заклеенным малярным скотчем плинтусам, по идеальной линии у потолка. — Хорошо получилось для первого раза. — Спасибо, — сказала Джинни. Она прислонилась к косяку, чувствуя, как с окна отдает холодом. Стоять прямо было трудно. Рон повернулся к ней, засунув руки в карманы. — Как ты? Нормально? — Нормально. — Гарри? — Работает. Рон что-то пробормотал себе под нос, похожее на «конечно». Он прошёлся по комнате, наступил на каплю краски, прилипшую к полу. — Он… говорил что-нибудь? Про дело? — Нет. — Ничего? — Работает, — повторила Джинни, и в её голосе впервые появилось раздражение. — Приходит поздно. Садится за стол, молчит. Иногда смотрит на меня, будто я… будто я стена. Или мебель. Рон слушал, и его лицо, обычно такое открытое, улыбчивое, осунулось. — А Гермиона? — спросил он тихо. — Он… хоть что-то говорит о ней? Как она? — Не знаю, Рон. — Джинни закрыла глаза. За веками заплясали зелёные пятна. — Я не знаю ничего. Я знаю, что он не спит. Знаю, что он часто забывает поесть. Вот и всё, что у меня есть. Она открыла глаза, губы дрожали. Рон стоял, смотря в пол, его челюсти напряжённо двигались. — Он не имеет права, — выдохнул он. — Не имеет права отгораживаться так. От тебя. От… от всего. Вы же семья, чёрт возьми. — Для него сейчас есть только работа, — сказала она, потуже затягивая резинку в хвосте. — А мы… снаружи. Шум. Рон резко поднял голову. — Это не дело! Это, — он снова замолчал, с трудом подбирая слова. — Перестань, — голос Джинни дрогнул. Не потому что он был неправ. Как раз наоборот. Но она привыкла ждать свою любовь, привыкла видеть его лишь урывками. — Нет, не перестану, — Рон сделал шаг к ней, грубоватыми движениями заключая сестру в объятия. — Ты моя сестра. И он… он мне как брат. И я вижу, как он тебя ранит. А я даже вмазать ему не могу, он же твой муж. Джинни отодвинулась от него и увидела, как блестят глаза от невысказанных эмоций. Она потянулась, положила ладонь ему на огромный кулак, сжатый у бедра. — Просто… побудь тут. Пока я доделаю стены внизу. Он кивнул, сглотнув комок в горле. Они провели так остаток вечера: в тяжёлом, но совместном молчании. Рон таскал ведра, отскрёб краску с пола, кудахтал над криво прикрученной розеткой. Джинни красила последнюю, узкую стену у окна. То тут, то там слышались тихие фразы «Подвинь ведро», «Дай шпатель». Вспоминалось детство в Норе, когда им дали свои комнаты и право переделать все под себя. — Ладно, — тяжело вздохнул Рон, оглядывая работу. — Теперь хоть мебель можно ставить в приличной обстановке. Джинни хотела улыбнуться, но вместо этого почувствовала, как по горлу пробежала новая волна тошноты. Запах, казалось, проникал внутрь рта, глаз, волос. Она отшатнулась к окну, распахнула его. Ледяной воздух ворвался в комнату. Она высунулась, вдыхая полной грудью. Внизу, на тротуаре, чётко вырисовываясь в свете фонаря, резко появилась фигура. Длинная тёмная мантия, походка, в которой угадывался родной человек. Родные широкие шаги, родной размах плеч. Гарри. — Он пришёл, — тихо сказала Джинни, не отрываясь от окна. Рон замер рядом с ней, его тень упала на подоконник. Они молча смотрели, как Гарри медленно подходит к дому, как его шаги замедляются у порожек. Как он останавливается перед дверью, произнося заклинание. — Пойдём вниз, — сказал Рон. Его голос потерял всю мягкость. Поттер вошёл так же тихо, как жил в этом доме последние недели. Он снял мантию, повесил на стену, стараясь не шуметь и не включать свет. Увидев их двоих в дверном проёме, лишь слегка вздрогнул, хмурясь. — Рон, — кивнул он. Голос был хриплым после мороза. — Гарри, — отозвался тот. Он встал прямо, блокируя проход дальше. — Хороший вечер выбрал. Я тут полдня с сестрой провёл, пока ты мир спасал. Он вздохнул, закрыв глаза на секунду. Этот усталое, почти равнодушное принятие упрёка заставило Джинни сжаться внутри. — Было дело, — глухо ответил он. — Спасибо, что зашёл. — Не за что, — Рон все еще загораживал дверь. — Кто-то же должен быть рядом, пока тебя нет. — Эй, — тихо сказала Джинни, одергивая брата за рукав. Гарри поднял на неё взгляд. В его зелёных глазах даже за очками, была очевидная грусть и вина. — Как ты? — спросил он, касаясь ее щеки и приглаживая прядь огненных волос. Джинни не ответила. Она смотрела на него, на этого человека, которого любила больше всего на свете, с которым прошла через войну и тишину. — Её тошнит, — сказал Рон вместо неё. Его голос набирал громкость, с каждой секундой теряя сдержанность. — От краски. От всего тут. Она одна тут красит, не спит. А ты где? Все равно ничего уже не изменишь! — Ты не понимаешь, — Гарри даже не повысил голос, не повернулся, продолжая смотреть на жену. — Там готовят слушание. От каждого слова зависит… — Зависит что? — взорвался Уизли, сделав шаг вперёд. Его лицо покраснело. — Куда отправят Малфоя? О, да, это, конечно, важнее всего на свете! Важнее того, что тут твоя жена сходит с ума одна в четырёх стенах! — Она не одна, ты здесь! — в голосе Поттера наконец появилась первая трещина. — Я не должен быть здесь вместо тебя, Гарри! Я её брат, а ты — её муж! — Рон был теперь в двух шагах от него, дышал тяжело. — Или вы уже разобрали роли по-другому в своей голове? Ты бегаешь с Гермионой и Малфоем, а мы тут как-то сами, да?! — Не смей так говорить, — прошипел тот. Его рука непроизвольно дёрнулась к карману, где лежала палочка, привычный жест. — Ты не представляешь, через что она проходит. — А через что проходим мы? — крикнул Рон, и его голос сорвался, стал грубым и надтреснутым. Джинни, не выдержав, вывернулась из рук Гарри и скрылась на кухне. Раздался хлопок двери и шум чайника. — Она же твоя жена! Она вышла за тебя! А ты… ты даже взглянуть на неё по-человечески не можешь сейчас! Ты всегда… ты всегда… Он задыхался, не в силах выговорить. — Ты всегда выбирал Гермиону. Даже тогда, с крестражами. Он сказал это негромко. Гарри медленно, очень медленно повернул к нему голову. Его лицо стало отрешенным, брови еще сильнее опустились на глаза. — Даже когда она не права, — продолжил он. — Даже когда она шла против всех, скрывала, рисковала, лгала. Ты всегда был на её стороне. Не на нашей. Не на моей. На её. Он видел, как эти слова бьют в него. Видел, как за очками что-то ломается, рассыпается в прах. Но было уже поздно: слова не вернуть. Меняя десятилетия доверия, смеха, спасённых жизней, взглядов через плечо в бою, тихих вечеров у камина. Рон стоял, опустив голову, его гнев мгновенно ушёл, сменившись чем-то похожим на ужас. Гарри смотрел на него, покачивая головой. В его взгляде был только шок. Как будто он впервые видел его. Видел ту пропасть, что он сам вырыл между ними. — Рон…— он попытался что-то сказать, оправдаться. Он покачал головой. Больше не было сил. Ни на крик, ни на слёзы, ни на объяснения. — Я пойду, — он отошел от дверного проема, застегивая на ходу куртку. — Пока. Гарри несколько минут помолчал, глядя на закрытую входную дверь. Снял очки, сжимая пальцами переносицу, и двинулся к кухне. К жене. Поттер сделал шаг к ней. — Я никогда… — начал он. — Не надо, — перебила Джинни. — Не надо сейчас говорить то, во что ты сам не веришь. Поешь и иди спать. Она обернулась и пошла наверх, в их спальню. Каждый шаг отдавался эхом в тишине дома. Она не услышала, чтобы он пошёл за ней. Внизу, в кухне, Гарри Поттер стоял один, окруженный неразобранными коробками и запахом горячего мяса.

***

На следующее утро в кухне впервые за долгое время она застала заспанного, в домашнем спортивном костюме мужа. Гарри молча помешивал кофе в кружке, кивая в сторону еще одной такой же, с поднимающимся вверх паром. — Сегодня… попробую вернуться пораньше, — сказал он, улыбаясь, теребя между пальцами фантик от шоколадного печенья. Джинни, сидевшая за столом, стащила из вазочки еще одну конфету, посмотрела на мужа. Мир держится на попытках. Строится из вторых шансов. — Хорошо. А я приготовлю твои любимые стейки. Не опаздывай! — и, получив нежный поцелуй в висок, сделала новый глоток чая. Дверь закрылась незаметно и тихо. На улице кто-то просигналил, взвизгнули колеса от резкого торможения. Шумел гул толпы за окнами. Спешат, спешат. На фоне сменилась программа в телевизоре. Любимый сериал прервался навязчивой рекламой моющих средств. Пальцы коснулись пятна от джема на скатерти. В списке дел добавилась еще одна строчка на сегодня. Джинни, оставив чашку на столе, сорвалась быстрым шагом наверх. Мимо их спальни, мимо детской и до конца коридора. Даже не взглянула на высохшие за ночь зеленые стены. Остановилась у раковины в ванной, вдохнула аромат цветочного шампуня, витающего в воздухе. Яркий свет от лампы над зеркалом выхватывал каждую пылинку. Она заперла дверь, не задумываясь зачем. Медленно опустилась на пол. Ледяной кафель впивался в кожу и отвлекал от мыслей. Рядом с раковиной, в шкафчике над ней, лежала маленькая картонная коробочка. Купленная неделю назад в простой маггловской аптеке. На всякий случай, чтобы проверить. Смутная догадка, которую она гнала от себя, объясняя всё стрессом, усталостью, запахом краски. Теперь ей с коробочки улыбалась счастливая женщина в розовом платье. Процесс занял считанные минуты. Каждый шаг по инструкции. Ожидание. Каждая секунда растянулась до часа. Она не молилась, не зажмуривалась. Сидела, прислонившись спиной к холодному бортику ванны, и смотрела в потолок. Всё это время. Тошнота по утрам. Отвращение к кофе. Эта непроходящая усталость, которую она списывала на бессонницу. Резкий запах краски, от которого сводило челюсти. Зелёная комната. Ласточки. Она посмотрела вниз. На светлом пластике виднелись две красные полоски. Чёткие, ясные, не оставляющие места ни надежде, ни сомнению. Две. Полоски. Сначала в голове не возникло ничего. Пустота. Белый шум. Потом медленно, из этого ничто, начали всплывать обрывки. Ребёнок. Слово было неподъёмным. Оно не вызывало умиления — лишь панику. Не перед самим фактом, ведь она хотела этого. Мечтала. Выбирала обои с ласточками. Нет. Ужас был перед контекстом. Перед миром, в который этот ребёнок должен был прийти. Мир, в котором отец запирает в больнице твою крёстную, потому что она посмела довериться не тому человеку. Мир, в котором отец не разговаривает с матерью. Мир, в котором все друг другу врут. Она положила тест на кафель рядом с собой, как доказательство. Еще несколько секунд смотрела на него, не отрываясь. Что ей теперь с этим знанием делать? Сказать Гарри? Представить, как она произносит это сейчас, сегодня вечером, когда он попробует вернуться пораньше. Что он почувствует? А как отреагирует? Не волнуйся, Джин, мы разберемся. Еще бы. Не говорить? Скрыть? На сколько? Пока живот не станет заметен? А что тогда? Она представила себе месяцы этой тишины, этой игры в нормальную семью, с растущей внутри неё тайной. Это было невозможно. Это было бы пыткой для них обоих. Для троих. Она обхватила колени руками, прижалась к ним лбом. Внутри неё уже не было пустоты. Там было что-то живое. Бесконечно маленькое и уязвимое. Что-то, что уже было частью этого кошмара, ещё даже не начав существовать по-настоящему. Джинни представила не абстрактного ребёнка, а своего. Его крошечные, сжатые кулачки. Она подумала, какие у него будут волосы: её медные пряди или его чёрные кудри. И сердце её, полное обиды, вдруг болезненно сжалось. Рука потянулась к животу, едва касаясь кожи. Это была не надежда. Это было признание. Пришёл свой. Самый свой. И ему нет дела до ссор, до принципов, до распадающихся союзов. Ему нужны только тепло, покой и её голос. Она вдруг с невероятной ясностью представила, как через несколько лет, может быть, этот ребёнок, мальчик с её рыжими волосами и его зелёными глазами, спросит её: «Мама, а почему папа всегда такой грустный?» Или, что ещё страшнее, не спросит ничего, просто привыкнет к отцу, который физически присутствует, но мыслями всегда где-то далеко. Она сидела так, не следя за временем. Свет за окном постепенно набирал силу, размывая утренние сумерки. Где-то за стенами этого дома Лондон просыпался, жил своей шумной, незнакомой жизнью. А здесь, на холодном полу ванной, время остановилось. Остановилось между «было» и «будет», между надеждой и катастрофой. В конце концов, она взяла тест, поднялась с пола. Тело затекло, кости ныли. И, не глядя, сунула его в карман халата. Потом умылась. В зеркале улыбнулась своему бледному отражению, пригладила мокрой рукой волосы. Единственное, что она знала наверняка — мир, в котором она проснулась сегодня утром, и мир, в котором она сидела на полу ванной, разделяли всего двадцать минут, одна закрывшаяся дверь и две чёткие полоски. И назад, в тот прошлый мир, пути не было.

***

Мысль о том, что люди способны меняться, одна из самых удобных и самых коварных. Её удобно выдвигать в спорах, ею удобно утешать, на неё удобно ссылаться, оправдывая прошлое или надеясь на будущее. Но в своей основе она абстрактна. Да, материя преобразуется. Текст можно переписать. Поведение — скорректировать. Но ядро личности, тот самый фундаментальный выбор между светом и тьмой, который человек делает в экстремальных, безвозвратных обстоятельствах — меняется ли оно? Или просто засыпает, затаившись, дожидаясь нового кризиса, чтобы проявиться снова ещё отчётливее? Это был не философский вопрос. Это была проверка на прочность, которую жизнь ставила прямо сейчас. И Гарри боялся, что знает ответ. Предполагал, что он ему не понравится, потому что придется пересмотреть все с одиннадцати лет или признать свою ошибку сейчас. Он шёл в кабинет, не чувствуя ног. Сквозь атриум, где эхо его шагов находило отголоски в толпах сотрудников, мимо пустых панелей лифтов, по тёмным коридорам, где только небольшие светильники мерцали тусклым синим. Слова Рона, точнее, не слова, а взгляд, тот самый, полный не недоумения даже, а окончательного разочарования, жгли изнутри. Они не спорили. Они не прощались. Но вечер оставил после себя внутри вакуум, словно важную часть его жизни удалили. Пустоту, которую надо было чем-то немедленно заполнить, иначе она разорвёт грудную клетку. Он нащупал стул, рухнул на него. Перед ним лежал та же, забытая вчера папка с документами. Уже высохшие синие буквы поверх типографского текста выглядели намного ярче. Он смотрел на них, и внутри всё сжималось. Это было предательством. Предательством самого себя, своего долга, памяти всех, кто пострадал от настоящего, осознанного зла. Он позволил себе усомниться. Позволил сжалиться. И что получил? Гермиону на грани комы, которая смотрит на него как на чужого. Жену, которая обвиняет его в том, что он… что он всегда… И Рона, который просто развернулся и ушёл. Ярость подкралась не внезапно. Она поднималась медленно, все сильнее и сильнее закипая. Сначала холодная дрожь в пальцах. Потом — тяжёлый, горячий ком под рёбрами. И в конце звон в ушах, заглушающий всё. Он не кричал. Не рвал бумаги. Он сидел, сгорбившись над столом, и его дыхание стало резким, шумным. Он потянулся к стаканчику с перьями и карандашами, не глядя вытащил одно из них и, чуть не сбив чернильницу по пути, обмакнул его. На этот раз не так быстро, словно в любой момент можно было развернуться и остановиться. Кончик пера коснулся самого первого знака и двинулся правее, оставляя за собой длинную синюю полосу. Затем еще раз, еще и еще, пока линии на бумаге не перекрыли всего “Неосторожного”, а пергамент не стал размокать под его рукой. Перо со стуком упало на поверхность стола, разбрызгивая остатки чернил вокруг мелким веером. Несколько капель попали на рукава мантии. Благо, на черной ткани не будет заметно. Пару минут Поттер просто сверлил взглядом уже безвозвратно испорченный документ. Придется переделывать, прежде чем сдать Кроу последние отчеты. Но пусть пока побудет его личным напоминанием. Следом в пальцах оказался простой карандаш. Ни на полосе чернил, ни сверху места не было. Новая надпись появилась строчкой ниже, перекрывая часть данных о дате ритуала и адресе. Злонамеренный. Каждая буква выходила огромной, угловатой, пропитанной ненавистью. Не к Малфою даже. К самому себе. К своей глупости, своей надежде, своей попытке увидеть сложность там, где есть лишь простая, чёрно-белая правда. Зло есть зло. Оно не бывает неосторожным. Оно бывает только целенаправленным. А он, Гарри Поттер, знал это лучше других. Он откинулся на спинку кресла, задевая головой стену от резкого движения назад. К черным точкам в глазах добавилась и ноющая боль в затылке. Чудесное утро. Люди не меняются. Они только надевают другие маски, когда старые изнашиваются или становятся неудобными. Драко Малфой научился говорить «прошу прощения» и кивать в нужных местах. Но нельзя вырезать из себя то, что взращивали с рождения. Нельзя убрать из взгляда надменность, из голоса - снисхождение. Гарри провёл большим пальцем по сколу на краю стола. Трещина никуда не делась за три года работы здесь. Так и с людьми. Можно замазать, отполировать, сделать вид, что всё цело. Но изначальный изъян, тот первый выбор, который они сделали, когда мир требовал определиться, он остается. Навсегда. Дверь в кабинет была приоткрыта — он забыл её закрыть, входя. Свет из коридора резал глаза. В проёме возникла тень. Не решаясь войти, кто-то постучал костяшками пальцев по косяку. Тихий, нерешительный голос прервал размышления. — Мистер Поттер? Простите, что отвлекаю… Гарри медленно поднял голову. В затылке все еще пульсировала легкая боль от удара о стену, шея немного затекла. В дверях стоял молодой аврор, кажется, Чарльз. Лицо свежее, чуть испуганное, в руках папка с бумагами. Гарри знал его в лицо. Старательный. Активный, пусть и стеснительный. — Что? — пришлось откашляться, чтобы голос не звучал слишком хрипло. Аврор сделал шаг внутрь, робко обводя глазами кабинет. — По делу О’Брайена… нелегальная продажа артефактов в антикварной лавке. Вы сказали, чтобы я… чтобы я показал вам стратегию обыска перед выездом. Вот схема и отчёт об экспертизе. Он протянул папку. Мельком Гарри увидел знакомый бланк Министерства, шрифт и цифры, вверху — штамп «Класс риска: высокий. Темная магия». Это было как удар током. Не содержание. Не дело О’Брайена. Весь вид отчёта. Один шрифт. Один текст. Печать Главного аврора на форзаце. Пресловутая Темная магия. Прямо как в деле Малфоя. Прямо как те бумаги, что он только что изуродовал карандашом и чернилами. Пружина внутри разорвалась, больно ударяя по ребрам. — Что? — он с силой выдохнул, опуская обе ладони на стол так громко, что Чарльз инстинктивно отпрянул. Гарри резко встал, кресло с грохотом отъехало назад и упало. — Что ты мне тут показываешь? Сейчас? Он не кричал, но слова выходили жесткими, полными открытого раздражения. Его лицо, обычно сдержанное, исказилось. Челюсти были сжаты так, что выступили бугры на скулах. Глаза за стеклами очков приобрели темный болотный оттенок. Юный аврор замер с протянутой папкой, его рука дрогнула. Он побледнел. — Я… вы сказали… к десяти утра… — Я сказал! — Поттер перебил его, сделав шаг вперёд. Его палец, жесткий и прямой, ткнул в воздух по направлению к документам на столе. — Ты видишь, что у меня тут? Идиоты кругом! Все ждут, все тычут бумажками! Тёмная магия! — он повысил голос, не заботясь о возможных свидетелях за все еще распахнутой дверью. — Вы все думаете, это просто так! Никто не понимает, что это такое на самом деле! Он не говорил о деле О’Брайена. Он кричал о том, что накопилось внутри него. О Гермионе. О Малфое. О ребенке, который все еще был тайной. О Роне, который ушёл. О Джинни, которая смотрела на него глазами, полными обиды. Всё сплелось в один тугой, непробиваемый снежный ком, который с каждым днем становился все больше. А этот бедный мальчишка стал лишь тем, кто пнул ком сильнее с горы и дал ему распасться на сотни снежинок. В коридоре звучали шаги. За стеклянной вставкой в двери промелькнули силуэты. Кто-то замедлил ход, бросив взгляд внутрь, и тут же ускорился, делая вид, что ничего не заметил. Другой сотрудник, проходивший мимо с кружкой кофе, застыл на месте, глаза округлились. Такого Гарри Поттера, что кричит на стажёра и позволяет себе подобную грубость, здесь не видели никогда. Чарльз стоял, словно парализованный. Папка выскользнула из его ослабевших пальцев и с глухим шлепком упала на пол, выпуская листы. — Подними, — прошипел Гарри, но в его голосе уже не было прежней мощи. Его собственная вспышка ослепила и его самого. Он увидел себя со стороны: начальник группы, герой войны, трясущимися руками опирается о стол, с безумными глазами. Осознание стало пробиваться через уже затихающую злобу. Дыхание стало выравниваться, веки слегка прикрылись. Чарльз, не сводя с него глаз, будто ожидающий новой атаки, медленно наклонился и стал собирать бумаги. Его руки заметно дрожали. Гарри отвернулся. Уперся ладонями в край стола, голову опустив вниз. Кровь отлила от щек, оставляя ощущение холода. — Выйди пожалуйста, — выдавил он наконец, не оборачиваясь. За его спиной послышались торопливые шаги. Дверь тихо закрылась. Гарри так и стоял, согнувшись над столом, в тишине. На полу, у ножки стула, лежал один забытый лист из папки по О’Брайену. На нём аккуратно чернилами было выведено заключение от невыразимцев по поводу какого-то из артефактов. За окном раздался гром и первые капли дождя грохотом упали на подоконник. Сердце слишком сильно билось в груди.

***

В этот раз его предупредили о госте. Сначала Драко увидел кончик дорогого оксфордского ботинка, затем край шерстяной мантии и идеальную стрелку на брюках. Только после — всю фигуру Теодора Нотта, довольно улыбающегося и подмигивающего. С темным, кажется, кожаным портфелем в руках он выглядел как истинный британец. — Опять ты, — даже через нарочито скучающий голос пробилась усмешка. Он не встал. — Опять я, — подтвердил Тео, мягко прикрыв дверь. Он огляделся, его взгляд скользнул по стенам, по матрасу, будто тот сверял обстановку с предыдущим визитом. — Принёс тебе кое-что почитать. Он поставил портфель на край кровати, щёлкнул замками. Внутри лежали десятки одинаковых белых листов. — Для поддержания мозговой активности, — сухо пояснил Тео, заметив его взгляд. — Чтобы не я один разбирался с этими остолопами из Визенгамота. Он достал из внутреннего кармана сложенный вдвое пергамент и молча протянул Драко. Тот развернул его. Официальный бланк. «Уведомление об избрании меры пресечения и представителе». В графе «Защитник» чётким, невыразительным почерком было выведено: Теодор Тенебрус Нотт. Лицензия №447-09. Малфой не стал благодарить. Благодарность была бы оскорблением. Он просто медленно кивнул один раз, и положил бумагу рядом с собой, почти пряча под край подушки, как нечто личное. Он занял тоже самое место на койке, опираясь спиной на стену сзади. Вытащил несколько листов и разложил их перед Малфоем. В полумраке было сложно сходу разобрать написанное, но и времени у них было достаточно. — Первое слушание через 3 дня, — начал он без прелюдии. — Наша задача не оправдать тебя, а избежать передачи дела в суд присяжных и отправки в Азкабан. Мы добиваемся домашнего ареста и, возможно, условного срока. Я узнавал, Грейнджер может выступать свидетелем, но ее показания не будут иметь равной силы, так как по заключению целителей она все еще в состоянии воздействия ритуала. Так что опираемся только на твой чистый послужной список за годы работы и милые глазки. Драко кивнул, не удержавшись от закатывания глаз. Свидетель, чьи слова не будут учитываться. Восхитительно. Но в таком случае и обвинять его, ссылаясь на мнение Гермионы, его не смогу. А стала бы она обвинять? — Свидетели обвинения, — Тео вытащил первый листок, не глядя на него. — Гарри Поттер, разумеется. Он будет говорить о картине на месте, о тёмной магии, о твоём прошлом. Алекс Кроу подтвердит протокол. Целитель МакКол зачитает заключение о состоянии Грейнджер. Это основа. Они будут давить на эмоции, на образ жертвы и злодея. В общем, на результат. В его голосе прозвучало привычное, почти ностальгическое презрение к простоте. — Наши свидетели? — спросил Малфой, забирая из рук Нотта первый бланк с фамилиями. Тео медленно выдохнул. — Формально, я буду ходатайствовать о вызове Гермионы Грейнджер. Это обязательно. Обвинение будет сопротивляться, ссылаясь на её состояние. Мы будем настаивать. Её показания — наш единственный шанс сместить фокус на цель ритуала. Но, Драко, — он посмотрел на него прямо, — она под домашним арестом. Её будут допрашивать как потерпевшую, а не как твоего адвоката. Каждое её слово в твою пользу будет проверяться на внушаемость и адекватность тремя, — он чуть повысил голос, — Тремя экспертами. Это минное поле. — Она не солжёт, — тихо сказал Драко. Он верил в это. Это была одна из немногих вещей, в которые он ещё мог верить. — Я знаю, — ответил Тео, снова расплываясь в улыбке. Чуть менее широкой, но все же, — Поэтому второй наш свидетель я. Драко удивлённо поднял бровь. — Ты? — Я представлю результаты независимого анализа ритуала, — Тео постучал пальцем по одной из папок. — Не твоего оправдания, а именно анализа. Безопасность гримуара, корректность инкантации, цель в усыплении проклятия, а не причинении вреда. Я нанял консультанта. Его авторитет безупречен. Мы покажем, что это была не темная шалость, а безрассудная, но научная попытка решить проблему. Мы завалим их терминологией, пока их глаза не стекленеют. Убедим, что это было просто профессиональной халатностью. Халатность. Несчастный случай. Драко усмехнулся уголком губ. Как всё-таки легко переупаковывать реальность. — Доказательства обвинения, — он разложил веером еще несколько страниц с подробным описанием, — твоя палочка, материальные следы в её квартире и свидетели ваших перепалок в Министерстве. Наши доказательства, — на кровати появились еще два листа с заметками, — тот самый анализ, заключение из Мунго о наличии у неё проклятия, и… — Тео сделал микроскопическую паузу, — твоё безупречное поведение в период испытательного срока. Отзывы коллег. В том числе, — он произнёс это с лёгким усилием, — те, что мы получили у тех, кто не до конца струсил. Малфой смотрел на сосредоточенное лицо друга и чувствовал, как щеки напрягаются от глупой улыбки. Теплая волна затопила его изнутри от осознания дружбы. Это раньше, когда они вытаскивали друг друга из передряг, все ощущалось как само собой разумеющееся. Помог ты. Помогут тебе. Потом, в период судов после войны, их разделили. Малфой в Азкабане, Нотт-младший оправдан. Никого не пускали навещать, слушания проходили в закрытом режиме, чтобы избежать самосуда от наблюдателей. А потом как-то случай не выпадал. Дружат и дружат. Привыкли. — Как я должен себя вести? — спросил он, наконец концентрируясь на процессе. — Молчать, — сказал Тео немедленно. — Говорить только в ответ на прямые вопросы. Коротко. Без эмоций. Никакой гордости, никакого вызова. Ты слишком увлекся этой загадкой и не просчитал риски. Ты сожалеешь о последствиях. Ты не сожалеешь о попытке помочь. Понял? Вот только они просчитывали все риски. Добавили еще несколько сложных защитных чар на квартиру и дом, почему, собственно, авроры попали внутрь только после всего ритуала. У него был набор зелий для всех потенциальных исходов. Она была готова к любому результату. Он знал, как бы произошла активация проклятия в случае чего, и выучил парочку сильных заклинаний для ее сдерживания. — Понял. — Малфой закрыл глаза на секунду, впитывая инструкцию. — И, Драко… — голос Тео вдруг стал тише, обыденнее. — Я приду еще раз утром двенадцатого числа. Принесу нормальную одежду. И постарайся выспаться. На тебя будут смотреть. Это абсолютно точно станет достоянием общественности. Надень шапку, дурак, на улице холодно. Именно так ощущалась забота Нотта. В подколах, подзатыльниках и шутках, которые все равно, вопреки любым сложностям, находили его. Драко кивнул, не в силах вымолвить слова. Ком в горле мешал. Тео собрал бумаги, защёлкнул портфель. Его дело здесь было сделано. Он встал, поправил манжет. — До среды. Не делай ничего глупого. В смысле, ничего больше не делай, пожалуйста. Он постучал в дверь, и его забрали так же тихо, как и привели. Драко остался один, но теперь у него под подушкой лежал небольшой прямоугольник бумаги с доказательством: он не один. Он откинулся на стену. Следующая трещина в штукатурке казалась ему уже не случайной, а похожей на руну защиты. Он начал мысленно репетировать ответы. Короткие. Без эмоций. Как надо.

***

Она задыхалась. Сначала возник просто плотный, бархатный мрак, в котором не было ни формы, ни звука. Потом давление. Невидимая, но ощутимая тяжесть на груди, будто кто-то положил на нее гранитную плиту. Она попыталась вдохнуть, но воздух не приходил. Легкие судорожно сжимались впустую. Она должна была крикнуть. Позвать на помощь. Гарри. Драко. Кто-нибудь. Гермиона открыла рот, напрягла гортань, вложила в попытку всю силу воли и не услышала ничего. Ни звука. Только нарастающий, оглушительный звон в ушах. Ее собственный голос застрял где-то внутри, не в силах пробить этот слой ваты. Она билась в тишине, путалась в липком мраке руками и ногами, пыталась кричать. Она вырвалась наверх одним резким, судорожным вдохом. Легкие резко, болезненно заполнились воздухом. Свет. Потолок. Перегоревшая лампочка на люстре. Грейнджер лежала неподвижно, прислушиваясь к бешеному стуку сердца в висках. Постепенно в сознание пробивались очертания комнаты: скомканное одеяло, приоткрытая дверца шкафа, оранжевые проблески заката в щели между шторами. Физической угрозы нет. Она дома, в своей квартире, в безопасности. Под окном неустанно дежурит аврор, каждый день в 18.00 приходит колдомедик с одинаковыми вопросами о ее самочувствии. Она медленно подняла руку, провела ладонью по лицу, смахивая прилипшие пряди. Кожа была влажной от холодного пота. Она чувствовала себя наблюдателем в собственном теле. Мозг, ее острый, надежный инструмент, который всегда работал быстрее всех, теперь напоминал компьютер с поврежденным жестким диском. Данные утеряны, процессы зависают. Звонок в дверь прозвучал неожиданно. Она сверилась с часами на стене. Половина четвертого. Еще рано для колдомедика, а Джинни обещала прийти завтра с утра. Прислала сегодня встревоженный патронус и букет альстромерий для поднятия духа. Гермиона вздрогнула всем телом. Сердце, только-только начавшее успокаиваться, вновь забилось где-то в горле. Она не шевельнулась, надеясь, что, кто бы это ни был, он уйдет. Звонок повторился настойчивее. Она сбросила одеяло. На ватных ногах дошла до приоткрытого шкафа, накинула на плечи старый, растянутый кардиган и последовала к двери, не глядя в зеркало в прихожей. Ей было все равно. Ей пришлось прищуриться от света в коридоре Гарри стоял на пороге в своей рабочей мантии. Лицо привычно озабоченное всем и сразу, взгляд мельком проходится по квартире за ее спиной. Угроз нет. Только затем переходит к ней: растрепанные волосы, помятый кардиган, босые ноги на холодном полу. — Гермиона, — он начал было, неловко потирая шею ладонью. — Я… хотел проверить, все ли в порядке. Можно войти? Он ждал увидеть боль. Гнев. Слезы. Ту бурю эмоций, что кипела в нем самом. Он готов был к упрекам, к вопросам, к тому, что она потребует немедленно выпустить Малфоя. Но он увидел ничего. Ее взгляд был стеклянным, будто она смотрела сквозь него. Темные круги под глазами казались синяками. Она не улыбнулась, не нахмурилась. Просто слегка отошла, давая ему сделать первый шаг. — Входи, — она пожала плечами, проворачивая ключ в замочной скважине. Он хотел взять ее за руки, встряхнуть, закричать: «Вернись! Борись!». Было отвратительно видеть пустую оболочку лучшей подруги, ее ломаную версию. — Как ты? — он спросил, не снимая мантии и не двигаясь дальше дорожки в прихожей. Она медленно повела плечом. Неопределенный жест, что-то между «нормально» и «какая разница». Ее пальцы теребили пуговицу на кардигане. — Я принес тебе фруктов, — Гарри достал из-за спины бумажный пакет, который был уже изрядно помят в руке. Он чувствовал себя идиотом. Фрукты. Вот как ей помогут сейчас мандарины и киви? Подарят рождественскую сказку? Гермиона взглянула на подарок, потом перевела этот пустой взгляд на него. Она кивнула. Один раз. И отвернулась, глядя на деревянные панели на стенах. Ее собственный разум стал капитулировать. Она видела и осознавала происходящее, читала газеты и слушала новости. Выходила до магазина и гуляла по утрам в парке. Она знала, что должна чувствовать от каждого из действий, но не чувствовала. Ветер гулял в ее волосах на улице, она сильнее застегивала пальто и продолжала идти вперед. Прохожие не раздражали, как и мелодия будильника. Кофемашина стояла без работы уже больше недели. Ванильный сироп давно закончился. Она как будто застыла в безвременье, в том аморфном, вязком кошмаре. Только минуты шли, а она никак не могла вдохнуть.

***

Джинни закрыла крышку шкатулки, не выпуская ее из рук. В маленькой резной коробочке, в которой она в детстве хранила всякие безделушки и карточки от Шоколадных лягушек, теперь лежал тест на беременность. Под старыми лентами и бисерными браслетами, под выцветшими фото из ее поездки с семьей в Египет пряталось подтверждение новой жизни. Мысль о ребенке всегда рисовалась в ее сознании светом. Шумным, теплым, заполняющим пространство смехом, топотом маленьких ног, живым воплощением слова «навсегда». Это был шанс склеить осколки их тихого, холодного бытия во что-то прочное и новое. Она представляла, как Гарри, с неуклюжим благоговением держит крошечный сверток. Как страх перед будущим растворяется в этой всепоглощающей, новой любви. Как он посадит сына или дочь к себе на плечи и покажет удивительный мир верхних полок. Как они оба будут учить его кататься на метле и держать в руках палочку. Как ребенок станет продолжением их любви. Но сейчас, держа в руках физическое доказательство этого продолжения, она чувствовала только ледяную тяжесть под ложечкой. Потому что прежде, чем рассказать о новой жизни, нужно было понять — жива ли еще та, старая, что была между ними? Делить кухню и яичницу с утра не значит делить судьбу. Шаги на лестничной клетке, которых она с нетерпением ждала весь день, раздались неожиданно рано. Не было еще даже четырех. Хотя он же обещал вернуться пораньше. Она выдохнула, выпрямила плечи и вышла в прихожую. Гарри снимал мантию и расстегивал несколько верхних пуговиц рубашки. Палочка небрежно брошена на комод, туфли криво стоят в углу у двери. — Привет, — сказала Джинни слишком бодро и громко, подлетая к мужу. Он медленно поднял на нее взгляд. На секунду в его глазах что-то дрогнуло. Может быть, стыд, может, смутное воспоминание о другой жизни, где он, переступая порог, искал ее улыбку и подхватывал на руки. Но все это тут же утонуло. — Привет. — Как дела в Министерстве? — спросила она по привычке, уже ненавидя эту фразу, на которую никогда не бывает ответа. Гарри фыркнул без тени юмора. Он взъерошил волосы, промычав что-то невразумительное. — Блестяще. Кингсли отстранил меня. Вынужденный отпуск для восстановления эмоциональной устойчивости, — он произнес служебную формулировку, морщась от интонации. — Я сорвался на стажере. Чуть не начал кидаться проклятиями за то, что он отвлек меня утром. — Он нежным движением убрал рыжую прядь за ухо, коснулся большим пальцем щеки, — Он прав, но это… Внутри Джинни что-то екнуло, колючее и запретное. Он будет дома. Сейчас, когда под ее сердцем уже билась новая жизнь, он будет рядом. Только глядя на искаженное болью и усталостью лицо, она не смела показать свою радость. Его лишили последнего, что еще держало его на плаву: работы, долга, иллюзии контроля. Она сделала шаг вперед и осторожно коснулась его плеча. Мышцы под рукавом рубашки были напряжены. — Милый, — ее голос звучал мягко, почти шепотом, — ты не можешь тянуть на себе все. Работа, Гермиона, мы… — она чуть не споткнулась на последнем слове. — Кингсли поступил правильно. Тебе нужен перерыв. Отдохнешь, и всё будет иначе. Он наконец перевел на нее взгляд и лишь накрыл ее ладонь своей. Его пальцы были холодными. — Да, — глухо согласился он, не веря ни единому слову. — Отдохну. Он отпустил ее руку, быстро поцеловал в лоб и прошел мимо в сторону ванной, даже не спросив, как ее день. Джинни осталась стоять в прихожей, пахнущей свежей краской и его одеколоном. Ее мир снова сузился до размеров шкатулки на полке. До двух красных полосок. До еще одной тайны, которая, как и она всегда, будет ждать лучшего момента. Зато он будет дома.

***

Май, 1999 Выпускной в Хогвартсе был не праздником. Это был обряд взросления. Величественный, красивый, умышленно ностальгический ритуал, созданный для того, чтобы аккуратно, под звуки струнных и вспышки фотоаппаратов отрезать студентов от детства. Они сбрасывали школьные мантии, переставали следовать правилам и переодевались в короткие юбки. Им вручали дипломы и результаты экзаменов, пропускали в иной мир, где больше не было ни Запретного леса, ни профессоров, готовых подхватить у края пропасти. Этот вечер, пахнущий яблочным пуншем, тысячей зажженных под потолком свечей и женскими духами , был длинным, изящным прощанием с иллюзией, в которой главные битвы уже позади. Они улыбались, целовались, давали торжественные клятвы, но где-то в глубине души, под восторгом свободы, понимали: вот он, край. Дальше — только непредсказуемое, широкое и пугающее море взрослой жизни, где все карты пришлось бы раздавать себе самому. Это был не финиш, а стартовая линия, проведенная в тот вечер дорогим шампанским и тайно принесенным огневиски. Они пережили самые тяжелые потери и сражения, держали друг друга за руку теперь уже гораздо крепче и в чувствах признавались в разы смелее. Завтра могло не наступить. Но все же, когда стихнут последнии ноты праздничной дискотеки и солнце окрасит вершины башен в яркий розовый, они станут взрослыми. На ней было простое платье из белого шелка. Ни оборок, ни страз. Только чистые струящиеся линии и гладкий пучок на затылке. Одна игривая прядка упрямо спадала на глаза, добавляя образу женственности. На лице скромная улыбка. Уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы выражать радость, но не фамильярность. Улыбка лучшей ученицы. Улыбка победительницы. Под складками платья, в тени кафедры, ее пальцы сжимались в кулаки. Острые, аккуратно подпиленные ногти глубоко впивались в нежные ладони. Боль была ясной, конкретной, знакомой. Осязаемым чувством, которое удерживало ее здесь, в этом море света и шума. Каждую секунду молчаливый счет. Раз, два, три. Профессор МакГонагалл, сияющая редкой, почти материнской гордостью, представила ее. Слова «отличница», «храбрость», «будущее нашего мира» повисли в воздухе, вызывая гром аплодисментов. Гермиона кивнула, улыбка ни на миллиметр не дрогнула. Она сделала шаг к краю сцены, усилила связки невербальным Сонорусом. Зал затих в почтительном, ожидающем молчании. В ее руках лежал свернутый в трубочку пергамент — тщательно выверенная, вдохновляющая речь о дружбе, жертве и светлом завтра. Она развернула его. Буквы поплыли перед глазами. И тут ее взгляд, скользящий по рядам выпускников в самый ярких, разноцветных костюмах, нашел его. Он стоял у колонны, в стороне от общей толпы, будто случайный наблюдатель, а не участник. Драко Малфой. Привычная скучная перепалка с кем-то из сокурсников, небрежная поза и образцовая укладка. Он просто смотрел на нее. Через весь зал, через шум, через свет, через год войны и год перемирия. И когда их взгляды встретились, он не кивнул. Не поднял бокал. Он просто… улыбнулся. Без капли язвительности, без смеха. Лишь поддержка, одобрение и принятие. Признание той цены, которую требует эта сцена. Признание фальши в блеске ее глаз. Признание боли от впивающихся в ладони ногтей. Он видел. И он знал. Это длилось всего секунду. Меньше. Гермиона отвела глаза обратно к пергаменту. Боль в ладонях стала острее. Она разжала пальцы. Вдохнула. И начала говорить. Грейнджер услышала, как её собственный, слишком громкий от чар голос произносит первую, заученную фразу. За ней пошла вторая, чуть менее уверенная, и слова на пергаменте снова стали сливаться в одно. Прожектора слепили глаза и заставляли щуриться. Она замолчала. Неловкая пауза повисла над залом. И тогда, не глядя больше в текст, она вцепилась взглядом в серые глаза вдалеке и заговорила снова. Голос был ровнее, без заготовленных пауз и красивых оборотов. Она говорила не о победах, а о шрамах, которые остаются, когда пламя уже погасло. Она говорила о мужестве, которое заключается не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы делать следующий шаг, даже когда кажется, что земля уходит из-под ног. Ее голос набирал силу, становился быстрым и уверенным. Слова лились легко и убедительно. Она ловила восхищенные взгляды, кивала профессорам, улыбалась Гарри и Джинни в первом ряду. И когда она наконец умолкла, зал затих вместе с ней. Живая, полная чувствами речь не вызывала аплодисментов. Они не нужны были. Каждый смог задуматься о чем-то своем, вспомнить тот самый момент и того самого человека. А затем раздались первые хлопки. И все это время в ладонях, скрытых за белыми шелковыми руками, медленно проступали четыре маленьких, ровных полумесяца от ногтей — немые свидетели той цены, которую платят за то, чтобы стоять на свету и говорить правильные слова.