Часть 16. Точка отсчета

Плейлист к этой и всем последующим главам: https://music.yandex.ru/users/hruslovaolesya/playlists/1000?utm_medium=copy_link&ref_id=d206f1ed-b50b-4f34-b0d1-e1f100843a56 Приятного прочтения❤️ __________________________ Бойся не тех, кто кричит, а тех, кто молчит, в их тишине таится настоящая буря. — Фридрих Шиллер 9 декабря, 2001 Простыня на его стороне кровати успела полностью остыть. Джинни проснулась от полного отсутствия звука, от той особенной тишины, что стоит в доме, когда в нём только ты одна. Когда даже стены, кажется, наблюдают. Вчерашняя решимость не растаяла за ночь и лишь сильнее укрепилась внутри. Сегодня. Сегодня она всё скажет. Она села, провела ладонью по мятому белью там, где должно было чувствоваться его тепло. Ничего. Даже запах выветрился. Остался лишь легкий холодок из открытого окна и аромат порошка. Джинни накинула махровый халат и выскользнула босыми ступнями на пол. Она остановилась перед зеркалом на стене, домашняя, слегка растрепанная после сна и румяная. Всё как всегда. Поттер опустила взгляд ниже, на пояс, свободно завязанный на её талии. Ничего. Ни малейшего намёка, ни тени округлости. Плоский, знакомый силуэт, который она видела каждое утро много лет. Она положила обе ладони чуть ниже пупка, прижала их к теплу тела сквозь тонкую ткань. Здесь тишина была обманчива. Здесь уже шла тихая, неумолимая работа деления клеток, строительства жизни. В этом был странный, почти мистический обман зрения: самое важное, что с ней когда-либо происходило, было абсолютно невидимо. Мир смотрел на неё и видел ту же самую Джинни Уизли. Она повернулась боком, вглядываясь в профиль, пытаясь уловить хоть какую-то перемену в фигуре. Ее шаги раздались на лестнице. Каждая ступенька — отсчёт. Сейчас. Сейчас она спустится, он будет на кухне, будет пить кофе и смотреть в окно, и она скажет: «Гарри, нам нужно поговорить». Просто и прямо. Кухня была пуста. На столе стояла её любимая жёлтая кружка. В ней — кофе. Сверху держалась плёнка остывших молочных пузырьков. Он сварил его и ушёл. Даже не разбудил. Оставил как напоминание вместе с традиционной запиской. Словно говорил: “Я был тут. Я сделал, что положено”. Воздух вырвался из её лёгких тихим, свистящим звуком. Не крик. Не рыдание. Просто констатация: так вот оно как. Джинни подошла к столу, взяла кружку в руки. Керамика сливалась с холодом ладоней. Она чувствовала терпкий запах свежесваренного кофе, даже позволила себе несколько глубоких вдохов, чтобы понять его полностью. А потом с громких стуком опустила чашку обратно на стол, вызывая внутри небольшой шторм. Брызги разлетелись по светлой скатерти. Она уже две недели не пьет кофе. И если бы он хоть раз остался с ней на завтрак, то, может быть, обратил бы внимание. И что, спрашивается, она хотела ему сказать? Что беременна? Чтобы он оторвался от своих бумаг, от этой вечной всепоглощающей драмы с Малфоем и Гермионой, и наконец увидел её? Увидел этот дом, который она в одиночку красила? Чтобы он, наконец, испугался не за других, а за них? Удар фарфора о кафель был негромким. Лишь еще одна нота в воскресном утре. Даже в выходной он пропадает неизвестно где. Коричневая лужа растеклась по полу, крупные осколки замерли в нелепом танце. Джинни смотрела на этот беспорядок и тихо начала смеяться. Когда-то она представляла, как они вдвоем разделят смех и радость от момента осознания новой жизни, купят еще одну милую кружку к коллекции на полке и будут заполнять погремушками свежевыкрашенный комод в детской. Она стояла и смеялась, разбивая чашку об пол. Комод все еще стоял несобранный в заводской упаковке посреди коридора. Ползунки оставались лишь товаром в магазине. Она медленно опустилась на корточки, подбирая осколки. Острый край вонзился в подушечку пальца. О чём, собственно, она могла ему сказать? О том, что они разучились слышать друг друга? Нет. Да и смысл говорить тому, кто не готов слушать? Она собрала осколки в ладонь, встала и выбросила в мусорное ведро. Салфетками вытерла причудливой формы лужицу. Всё чисто, будто ничего и не было. Стоять и ждать, что он изменится — это ведь тоже форма безумия, верно?

***

Тридцать два. Мелкие песчинки впивались в ладони. Кожа на них, достаточно огрубевшая от постоянных тренировок, сейчас отзывалась легкой болью. Опускаясь, он мог описать каждую трещину в серой плитке. Та, что прямо перед ним, напоминала движение палочки при заклинании Левикорпус. Чуть правее — руна эйваз. Тридцать три. До слушания оставалось два полных дня и этот вечер. Он привык к еле заметным колебаниям вечно серого оттенка неба и мог безошибочно определить время суток по быстрому взгляду. Сорок две плитки на полу перестали казаться такими тусклыми. В дальнем углу у двери они были чуть темнее, еще не потертые сотнями таких же преступников до него. Тридцать четыре. Однажды ему подвернулся более разговорчивый охранник, и безвкусная каша на завтрак стала чуть приятнее. Он узнал короткую сводку новостей из внешнего мира, послушал историю про жену надзирателя и то, какие низкие тут зарплаты. Генри, как он представился, даже поделился выпуском пророка на пару часов. Не самым свежим, но это лучше, чем вообще ничего. Тридцать пять. Теодор Нотт больше не приходил. Ему передали более точную информацию о времени слушания и имени судьи на следующий день после его прошлого визита. Эрнест Хоукворт был далеко не самым лояльным к нему человеком, но уж точно самым справедливым. И на его неподкупность можно было полагаться больше, чем на самого себя. Тридцать шесть. Мысли стали яснее. Когда мышцы спины, затекшие от твердой койки и неудобной позы, начали приятно тянуть, все лишнее из головы словно выветрилось. Оставалось только три непоколебимых столпа: двадцать шесть из пятидесяти человек, которых ему надо будет убедить в своем раскаянии, ее бледное лицо, не покидающее его даже во сне, и клочок серого неба, которое отчаянно хотелось увидеть снова. Тридцать семь. Драко рывком поднялся на ноги, отряхивая ладони от прилипшей пыли. Хрустнул шеей, снимая последние остатки усталости. Отжимания и пресс были тем немногим, что было разрешено. Да и он не стремился получить больше, пока оставался здесь. Он все равно окажется на свободе. Уже много раз выпутывался из любых передряг и из этой сможет. Главное, чтобы с ней все было хорошо.

***

Теплый плед у нее на коленях ощущался особенно тяжелым. Кружка с горячим чаем была все так же полна, как и полчаса назад. Скрежет пера о бумагу то и дело раздавался, нервируя. Гермиона лениво ковыряла ранку на большом пальце, сильнее сжимала руки и изредка пробегалась глазами по книжным полкам. Все еще в алфавитном порядке. Как раньше. Лекарь, мужчина с добродушным и неизменно спокойным лицом, сидел напротив нее в простом кресле, положив на коленях тонкую папку. — Итак, мисс Грейнджер, продолжим нашу беседу, — его голос оставался ровным. — Как прошел ваш день? Гермиона сидела, слегка ссутулившись, пальцы сжаты в кулаки. Она смотрела не на него, а на солнечный зайчик, который медленно полз по спинке дивана. Пыталась разгадать его кривую форму. — Обычно, — сказала она. Короткое слово было одинаковые каждый день. Оно означало: я просыпалась, ела что-то безвкусное, читала одну и ту же страницу по десять раз, не понимая смысла, и слушала, как тикают часы, пока дежурный аврор сменялся у подъезда. — Вы по-прежнему находите силы для чтения? — перо колдомедика скользнуло по пергаменту. — Пытаюсь. — А сны? Вы упоминали, что они бывают… насыщенными. Она медленно перевела взгляд на него. Его глаза были тёмными, внимательными, но в них не было любопытства. Только профессиональный интерес. Ей вдруг страстно захотелось вскрикнуть, но был ли смысл? Сделают еще одну пометку в личную карту об эмоциональной неустойчивости и добавят еще одно зелье в течение суток. — Бывают, — выдохнула Гермиона, снова глядя на солнечный зайчик. Кажется, он был похож на сердце, если чуть наклонить голову. Целитель снова что-то записал. Звук пера был отвратительно громким, царапающим. — Вы чувствуете гнев? — спросил он после паузы. — Обиду? Может быть, на мистера Поттера за его решения? Или на мистера Малфоя за… сложившуюся ситуацию? Гнев. Обида. Как просто было вписать все ее чувства в несколько слов. Но что, если внутри нет ни того, ни другого? Что, если там только белый шум и редкие блеклые воспоминания, полные ужаса. Страха не за прошлое, а за будущее. Страха, что эта пустота — и есть она настоящая. Что всё остальное, её блестящие оценки, её храбрость, её убеждения, было лишь сложной, многослойной мимикрией, которой теперь не за что цепляться. — Нет, — прошептала она. Это была правда. Она не чувствовала ничего такого яркого. — Может быть, чувство беспомощности? — настаивал мужчина, слегка наклонившись вперёд. Беспомощность? Нет. Это слово подразумевало, что была борьба, которая закончилась поражением. А что, если она с самого начала, с того самого первого осознания проклятия, капитулировала на каком-то глубинном, недоступном уровне? Согласилась участвовать в поисках решения, но уже тогда смирилась со своей долей быть марионеткой. — Не знаю, — опять тихий, уверенный ответ Гермионы сорвался с губ. Она пожала плечами. Нет, все же у солнечного блика была была форма обычного треугольника. — Последний вопрос на сегодня, мисс Грейнджер, — он отложил перо и сложил руки, глядя на неё с мягкой настойчивостью. — Что вы чувствуете прямо сейчас? Опишите, пожалуйста, любыми словами. Не думайте, просто скажите. Её взгляд снова зацепился за окно. За толстое, надёжное стекло, за которым был размытый мир: светлое небо, заснеженные крыши, голые ветки деревьев. Она попыталась собрать разрозненные внутри обрывки чувств. То тут, то там мелькали их отголоски, но никак не получалось выхватить что-то конкретное. И тут её накрыло. Медленной, плотной волной всего невысказанного, что долгое время сидело внутри. Того, что неделю подавлялось литрами успокоительных зелий и десятками защитных чар. Концентрация энергии. Оно собралось где-то в центре её грудины и стало давить изнутри. На рёбра, на трахею, на череп. Её пальцы впились в ткань платья на коленях. Она попыталась открыть рот, чтобы что-то ответить, выпустить пар, но губы лишь беззвучно дрогнули. Она слышала, как лекарь переспрашивает, его голос стал чуть дальше, будто доносился из другого помещения. Весь её мир сузился до этого внутреннего гула, до невыносимой, беззвучной паники, ищущей хоть какую-то щель. И щель нашлась. Но не в ней. Её взгляд, остекленевший, был всё ещё прикован к окну. Сначала раздался едва уловимый звук. Не звон, а скорее стон, тонкий, высокий, будто натягивалась струна до предела. На гладкой поверхности стекла сначала появилась крошечная точка. Маленькая, как от укола булавкой. И от неё, медленно, но беспощадно поползла трещина. Извилистая, живая. За ней ещё одна. И ещё. Они расходились по стеклу, как паутина, с тихим потрескиванием, похожим на ломку льда. Гермиона не дышала. Она наблюдала. Это было гипнотически. Вот именно так она и выглядело внутри. Медленное расхождение швов, сотни мелких трещин, складывающихся в одну цельную сетку. Колдомедик вскочил, его кресло с грохотом отъехало назад. Он произнёс что-то, возможно, её имя, возможно, заклинание защиты. Но было уже поздно. Давление достигло апогея. И отпустило. Внутри словно переключили рычаг. С долгим, шелестом, как будто кто-то просыпал горсть песка. Окно в гостиной перестало существовать. Оно разошлось пылью, рассыпалось. Превратилось в матовую, мелкую, сверкающую на свету крошку, которая покрыла подоконник, пол и стоящий рядом цветок мерцающим слоем. В комнату ворвался холодный воздух с улицы и далёкие звуки города, теперь такие близкие и оглушительные в своей внезапности. Почти одновременно послышался тот же сухой шелест из спальни, из прихожей, с кухни. Зеркало, стеклянная дверца буфета, даже лампочки в люстре — всё, что было сделано из хрупкого, прозрачного материала, обратилось в ничто. Гермиона медленно разжала онемевшие пальцы. Она подняла руку, посмотрела на ладонь. На нее тоже попали частицы разбитого стекла. Немного колючие, но не причиняющие вреда. И так красиво отражают солнечный свет. Колдомедик стоял неподвижно, его лицо потеряло добродушную мягкость. В его глазах застыли не удивление и не страх. Во взгляде мелькнул холодный расчет, начался анализ новых симптомов и их оценка. Он медленно, не сводя с неё взгляда, опустился в кресло, поднял с пола свою папку. Перо в его руке не дрогнуло. Целитель откашлялся, и звук был грубым, надрывным. — Спасибо, мисс Грейнджер, — голос все еще был неровным от сдерживаемого кашля. — Это было… весьма показательно. Он открыл папку, нашёл чистую строку. Его рука замерла на мгновение, будто подбирая самое точное, неопровержимое слово. Потом двинулась, выцарапывая на пергаменте буквы с сильным нажимом. “Пациентка проявляет признаки магической аутоагрессии. Возможны признаки частичной диссоциации и нарушения контроля над силами. Присутствует значительная угроза себе и окружающим. Риск эскалации: высокий.”

***

11 декабря, 2001 — Итак, крем. Найден при повторном обыске, в шкафчике ванной. — Алекс Кроу стукнул пальцем по фотографии, лежащей на столике в тесной служебной курилке. Дым сигареты Флетчера висел в воздухе сизой пеленой. — Тот самый состав. Лунная орхидея, экстракт идентичен. Редкая парфюмерная база. Совпадение исключено. Гестия Джонс, стоявшая напротив, тихо выдохнула, откидывая волосы назад. — Боже. Значит, она… она действительно? Не как свидетель, а как… — Как цель или исполнитель, — закончил за неё Логан. Он сидел, откинувшись на стуле. — И это всё меняет. Ритуал Малфоя в этом случае объясним. Гарри стоял у перил, спиной к холодной, снежной улице снаружи, глядя на серый козырек. Его плечи были напряжены под рубашкой. Он слышал каждое слово, но они доносились как будто сквозь слой воды. Крем. Орхидея. Жертвы. — Ритуал, — повторил Флетчер, делая очередную затяжку. — Я обсудил его со своим старым другом из Сербии. У него есть хорошие заметки на этот счет. Если все верно, то была не атака, Поттер. Это была попытка… усыпления. Не самая разумная и безопасная, но защитная. Как если бы ты попытался заморозить яд в кровотоке, не трогая саму кровь. — Почему она не сказала? — голос Гестии прозвучал почти болезненно. — Почему не пошла к нам? Алекс хрипло рассмеялся, выпуская в морозное небо облако пара. — Сказала бы кому, Джонс? Нам? Она пошла к тому, кто знаком с темной магией ближе, чем по учебникам. Гарри наконец повернулся. Он порядком зарос щетиной, которая еще сильнее подчеркивала тени под глазами и первые появившиеся на лбу морщинки. Он подошёл к столу, взял фотографию с кремом. Пластиковый тюбик, ничем не примечательный. Его пальцы чуть дрогнули. — Улики, — сказал он, поворачивая фото под лучами полуденного солнца. — Нужно… нужно приобщить к делу. Как вещественное доказательство связи. — Связи между чем и чем, Гарри? — мягко спросил Логан, затушив окурок о перила. — Между жертвами серийного маньяка, о котором мы знаем, и нашей коллегой, над которой провели тёмный ритуал? Это не связь. Это одно целое. Она причастна, так или иначе. Малфой это узнал каким-то образом и попытался остановить. — Нарушив двадцать четыре статьи Магического Кодекса и едва не убив её, — жёстко встрял в разговор Кроу. — Плевать на мотив, если есть результат и его последствия. — Потому что нельзя усыпить проклятие, не усыпив носителя! — Флетчер ударил кулаком по столу, заставив вздрогнуть бумаги. — Оно сидело внутри нее, внутри ее магии. Усыпить одно, не задев другое… Это как пытаться вырезать опухоль, не задев орган. Теоретически возможно. На практике же шанс почти нулевой. В комнате повисло молчание. Джонс смотрела на свои руки, на окурок в них. Алекс хмурил брови, переваривая информацию. Флетчер тяжело дышал. Гарри снова отвёл взгляд к козырьку над ними. С левого краю свисала сосулька причудливой формы. Оно было в ней. Всё это время. И она молчала. И он не видел. Хотя ему ведь говорили, все вокруг намекали, что что-то не так. — Что мы делаем? — тихо спросила Джонс. Кроу выпрямился. — Формализуем всё. Крем отправляется на повторную экспертизу, приобщаем к старому делу о жертвах. Показания Гермионы, — он запнулся, посмотрел на Поттера. — Её нужно допросить. Официально. С протоколом. И, возможно, назначить полную оценку психического состояния. Чтобы оценить степень воздействия и… и её вменяемость в момент согласия на ритуал. — Ее состояние, — без интонации повторил Гарри. — Если будет доказано, что она действовала под давлением проклятия или его влияния, это может смягчить… — начал Кроу. — Это может стать основанием для её принудительного лечения еще лет на пять. — окурок Флетчера упал в пепельницу. — Она не опасна, — резко сказал Поттер. Слишком резко. Все взгляды устремились на него. Он поправил очки нервным движением. — То есть… процедура должна быть соблюдена. Но осторожно. — Послушай, — Джонс протянула к нему руку, но не дотронулась. — Мы все её знаем. Мы все хотим помочь. Но по закону… если есть риск… Мы обязаны. Обязаны. Закон. Процедура. Доказательства. Мир, который он так яростно защищал, теперь смыкался вокруг Гермионы железным кольцом. Чтобы защитить её, нужно было признать её невменяемой или опасной. Чтобы оправдать Малфоя… нужно было признать, что он ошибался на его счет с самого начала. — Я… мне нужно подумать, — пробормотал он, отступая от края балкона. — Представьте варианты развития. Все и со всеми рисками. — Поттер… — начал Логан. — Ты отстранен от дела и руководства. Будь благодарен, что мы вообще стали обсуждать это с тобой до того, как приняли решение. — Алекс дернулся вперед, уходя прочь мимо коллег. Дверь за ним хлопнула. Гарри еще несколько секунд продолжал стоять, рассматривая снежинки на рукавах, а после точно так же скрылся в коридоре. Дверь хлопнула за его спиной. Он двинулся вперед, не особо рассматривая проходящих мимо работников. Кто-то болтал со знакомыми, кто-то спешил на обед, кто-то нес важные документы начальству. Он машинально кивал, здоровался и, кажется, даже улыбнулся пару раз. Когда дверь в его кабинет уже показалась из-за угла, путь ему преградила тонкая женская рука, с силой упирающаяся в плечо. Перед ним стояла Джинни. Но это была не та спокойная, собранная женщина из его памяти. Её волосы были сбиты, на щеках — лихорадочный румянец, а в глазах горел холодный, неистовый огонь. Она часто дышала, будто бежала сюда через всё Министерство. Проигнорировав людей вокруг, та впилась взглядом в мужа. — Всё, — выдохнула она, слегка толкая того назад. Теперь они смотрели друг другу в глаза. — Мне надоело ждать, пока ты наконец очнешься. — Джин? — его голос был сиплым после долгого разговора на морозе. — Что случилось? Она смахнула растаявшие до аккуратных капель остатки снега на его мантии, одернула ее по привычке и поднял подбородок выше. — Ничего не случилось, — сказала Джинни тихо. — Я пришла поговорить. Он жестом пригласил её в ближайшую приоткрытую дверь переговорной, но Уизли не сделала и шага. Здесь, стоя лицом к лицу, они могли поговорить не в рамках министерских кулуаров, а просто как супруги. — Хорошо, — он откашлялся, отодвинулся от стены чуть назад, пытаясь принять более открытую позу. Получилось неестественно. — Говори. Я слушаю. Она сделала глубокий вдох. Грудная клетка приподнялась и опустилась под тканью мантии. Она смотрела не прямо, а куда-то между Гарри и гладкой, начищенной плиткой вдали. — Я беременна. Два слова. Простые, состоящие из обычных слогов. Они были понятны и знакомы, их ждали и на них надеялись. Вот только в этом и был парадокс: самый счастливый момент обратился последним шагом в пропасть. Молчание и отсутствие реакции стало приговором. Поттер не дернулся, не воскликнул. Он просто замер. Его лицо сначала ничего не выражало — лишь полное, абсолютное отсутствие понимания. Мозг получил информацию, но отказался её обрабатывать. Он только продолжал рассматривать упавшую из пучка рыжую прядь. Потом пришло медленное осознание. Оно началось где-то глубоко внутри, в солнечном сплетении, и поднялась к горлу. Не было того яркого, ослепительного всплеска, который должен был быть. Это была нездоровое нежелание принимать реальность. Его взгляд стал метаться по коридору, как бы ища точку опоры, угрозу, источник опасности. Ребёнок. Их ребёнок. Новость, которую он ждал, о которой они оба когда-то мечтали в те редкие, светлые моменты между войной и этой тихой семейной жизнью после. И первая мысль, прорвавшаяся через плотные стены в голове, показалось самой жестокой. Ещё одна уязвимость. Ещё одна точка, за которую можно зацепиться, чтобы причинить боль. Что мне теперь делать? Как это защитить? Стыд нахлынул следом, что Гарри отвернулся. Он сглотнул, не в силах подобрать верных слов. Коротко посмотрел на живот, скрытый объемной мантией, и снова вернулся к лицу Джинни. Она молчала, ожидая реакции или чего-то еще, хоть каких-то действий. Он опустил голову. Не в молитве, не в радости. Поттер просто рухнул вперёд, уронив лицо в напряженные ладони. Плечи содрогнулись один раз, судорожно, будто от удара под дых. Джинни наблюдала за этим. Она видела, как сгибается его шея, как напрягаются мышцы спины под рубашкой. Она слышала его прерывистый, тяжёлый выдох. И внутри неё не дрогнуло ничего. Не было желания обнять, утешить,убедить в неизбежно счастливом будущем. Её собственный запас поддержки истощился неделями молчаливых завтраков и холодных постелей. Она просто ждала. Давая ему время. Давая и себе время, чтобы наблюдать за реакцией человека, который должен был быть её главной опорой. Прошло, возможно, минута. Возможно, пять. Время в министерстве потеряло смысл. Гарри поднял голову. Лицо было серым, осунувшимся за пару мгновений. Он снял очки, сжал пальцами переносицу, оставив на коже красные следы. Потом снова надел их. Его взгляд сфокусировался на глазах Джинни. — Когда? — шепотом, еле слышным за все еще звучащим вокруг гулом сотрудников. — Не знаю точно, — ответила она так же просто. — Месяца два, наверное. Я… только сейчас сделала тест. Догадывалась раньше, но… хотела быть уверена. Он кивнул, принимая во внимание. Просто факт, дополнительная деталь. Потом его взгляд снова стал блуждать вокруг, упираясь в номера кабинетов, людей за окнами и швы на плитке. Куда угодно, но только не нее. — Тебе… нужно к колдомедику, проверить, — заговорил он деловым, чуть механическим тоном, пытаясь найти почву под ногами в привычной роли, — Нужно… нужно сказать твоей маме. Нам нужно… Он замолчал, прервавшись на полуслове. Была Джинни, стоящая посреди комнаты с его ребёнком под сердцем. И он, окруженный чужими проблемами, на фоне которых успела потеряться собственная. Она наконец сделала шаг вперёд. Коснулась подушечками пальцев отросшей щетины на подбородке, скользнула выше, к скуле. Легким движением убрала упавшие на лоб черные пряди. — Гарри, — казалось, ее голос сейчас дрогнет от подступающих слез, — Посмотри на меня. Поттер заставил себя поднять на неё взгляд. Увидел ту самую яркую девушку из Хогвартса, в которую однажды влюбился. — Я не пришла за инструкциями, — тихо продолжила она. — Я не пришла, чтобы добавить тебе ещё одну проблему в список. Я пришла, потому что это касается нас обоих. Это уже происходит. Вне зависимости от того, готовы мы или нет, хотим мы этого сейчас или нет. Она сделала паузу, давая возможность принять сказанное. — Я знаю, что у тебя там, — она кивнула в сторону кабинета, — проблемы. Я знаю про Гермиону. Я знаю, что ты разорван. Я видела это каждый день, каждую ночь. Я ждала. Я думала, может, пройдёт. Но ты тонешь и тащишь на дно меня. А теперь… — её рука непроизвольно легла на живот, — надо остановиться хоть ненадолго. Он снова сглотнул, его горло пересохло. Он хотел что-то сказать. Я люблю тебя. Мы справимся. — Я не знаю, как, — выдохнул он наконец, позволяя себе, пожалуй, первую искреннюю фразу. — Я не знаю, как со всем этим бороться. Со всем этим сразу. — А я знаю? — в её голосе снова появилась нежность, — Ты думаешь, я пришла сюда с готовым планом? С расписанием на двадцать лет вперёд? У меня его нет, Гарри. Она обошла мужа и обняла его со спины. Изящные пальцы сомкнулись на талии, прячась под слоем шерстяного плаща. Она прижалась к его спине, устало прикрывая глаза. — Когда мы поженились, — сказала Джинни, сильнее сжимая объятия, — я думала, самое страшное позади. Позади война, смерть. Что дальше нас ждет только мирная и беззаботная жизнь. Только почему-то мне кажется, что раньше было проще. Я могла просто обвинить во всех бедах Волан-де-морта. Гарри слушал собственное сердцебиение, не двигаясь и пытаясь не потерять несколько секунд идиллии. — Я знала, на что шла, — она разомкнула руки, но не отошла, — Знала, что ты будешь пропадать на работе. Но думала тогда, что все будет легче. Эти слова, наконец, пробили брешь. В его броне, которой уже не было. В той стене отчаяния, за которой он прятался. По его лицу пробежала судорога боли, Поттер зажмурился, цепляясь пальцами за запястья жены. — Джин… — он развернулся к ней лицом, сохраняя близкое расстояние. Она посмотрела на его нахмуренные брови. Потом медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, подняла свою ладонь и положила поверх его. Их пальцы не сплелись. Они просто соприкоснулись. Его рука была холодной, её же почти горячей. Такой простой человеческий контакт, редкий в последние недели. Это было прикосновение двух людей, а не сосуществующих в одной квартире призраков. — Я не могу… я не могу просто взять и перестать, — прошептал он, его пальцы чуть сжались под её ладонью. — Дело… Гермиона… всё это… — Я и не прошу тебя перестать, — ответила она так же тихо, поднимая подбородок выше. — Я прошу тебя начать. Потому что иначе… — она замолчала, подбирая слова, — Иначе получается, что мы все так и останемся в этом кошмаре. Джинни убрала руку. Контакт прервался. Но ощущение её тепла на его коже осталось. — Мне не нужны твои обещания, — сказала она, вставая. Её движения снова были собранными, спокойными. — Мне нужно, чтобы ты пришёл сегодня домой. Не в полночь. Хотя бы к ужину. И чтобы ты, когда переступишь порог, действительно пришёл домой, а не продолжил в своей голове совещание. Всего один вечер. Чтобы мы могли… просто посидеть. — она запнулась на секунду, — Приходи домой. Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря. Стыд, страх, отчаяние, и где-то в самой глубине крошечная, почти угасшая искра чего-то, напоминающего надежду. Быть может, он еще не совсем потерян? — Хорошо, — выдохнул Гарри. — Я… я постараюсь. Приду раньше. Она кивнула, как будто этого было достаточно. Пока. — Я пойду, — сказала Джинни. — У меня… тоже дела. Она повернулась и пошла к лифтам. У дверей остановилась, обернулась. Её взгляд снова скользнул по усталому лицу мужа. — И забудь наконец про этот проклятый кофе, который ты мне оставляешь по утрам, — крикнула она беззлобно, почти буднично. — От него меня тошнит. И скрылась за металлическими дверцами.

***

Это случилось в предрассветный час, когда даже каменные стены изолятора дремали, источая запах сырости, старой магии и человеческого страха. Драко лежал на жёстком матрасе, уставившись в потолок, где трещина в штукатурке за последние недели обрела в его сознании очертания карты несуществующих земель. Появился не звук, а именно ощущение. Тончайшая вибрация где-то в области грудины, едва уловимая, словно лопнула невидимая струна, что до этого всегда была натянута. Он замер, перестав дышать. Такую магию нельзя заглушить наручниками и зельями, потому что она живет внутри. Течет в твоей крови, а ты всегда слышит ее зов. Вибрация сменилась слабым, но ясным теплом. Он знал этот отпечаток. Портключ. Тот самый, что он подарил ей когда-то под смехотворным предлогом. Надеялся, что никогда не пригодится. Миниатюрная алая закладка с вышитым на ней львом. Не просто безделушка, а ключ к тщательно замаскированному под классический коттедж убежищу в Камберлендских горах у озера. К месту, о котором не знал никто, кроме Тео. Там он позволял себе сохранять жизнь в ее неизменном варианте: в старых переплетах книг, в фотографиях и коллекции сортов кофе, в экзотических растениях и многочисленных картинах на стенах. Портключ активирован. Значит, она там. Значит, что-то случилось. Что-то, что заставило её бежать и использовать последнее, самое тайное средство. Он сел на кровати, спустив ноги на холодный каменный пол. Сердце забилось одновременно и от страха, и от счастливого спокойствия. Она жива. Она на свободе. И она вспомнила не только про ключ, но и про него. В этой адской круговерти, в которой они оба оказались, она потянулась к ниточке, которая вела к нему. Это было всем, что имело значение. После этого сигнала время стало течь иначе. Минуты, которые раньше тянулись как смола, теперь убегали вперёд рывками. Он ждал. Час. Два. На третий, когда отчаяние уже начало подтачивать внутреннюю выдержку, за дверью послышались долгожданные шаги — не тяжёлый топот дежурного, а лёгкая, почти небрежная поступь. Дверь открылась, и в проём вошёл Теодор Нотт, безупречный в тёмно-сером костюме, с тем же кожаным портфелем. Его лицо было маской учтивого безразличия, но Драко, знавший каждую микротрещину в этом образе, увидел напряжение в уголках рта и чуть более пристальный, чем обычно, взгляд. — Надеюсь, не скучал в одиночестве, — голос друга был настороженным. Он оглядел камеру, будто проверял, не появилось ли новых трещин или надписей на стенах. — Принёс кое-какие подвижки по твоему делу. Визенгамот наконец-то определил весь состав. Нотт говорил, раскладывая бумаги на краю кровати, перечисляя имена волшебников, тонкости их тактики защиты. Сыпал юридическими терминами. Драко кивал, делая вид, что слушает, но его всё существо было сосредоточено на одном. Он ждал, пока охранник за дверью, удовлетворившись наблюдением за заключенным, отойдёт на привычное расстояние, уткнувшись в ежедневную пророку. — Тео, — перебил он наконец тихо, закрывая ладонью последний выложенный на постель документ, — Со мной тут всё ясно. Слушай, она активировала портключ. Тот, что от дома на Ульсуотере. Нотт замолчал на полуслове. Его перо замерло над пергаментом. Он не спросил, кто и как. Он понял мгновенно. Даже та легкая ухмылка, которая еще оставалась на его лице, пропала. — Когда? — он выпустил из рук портфель, позволяя тому упасть плашмя на колени. — Пару часов назад, утром. — Малфой приблизился, опустив голос до шёпота, который терялся в гуле ветра за стенами. — Значит, она сбежала из-под охраны. Мне главное, чтобы она была в порядке и в безопасности. Ты можешь узнать что-нибудь? Теодор медленно сложил бумаги. Все его движения стали осторожными, выверенными. — Это смертельно опасно, Драко. Если обвинение узнает о любой твоей осведомлённости… — Они не узнают. Ты ведь не собираешься им рассказывать. — он с трудом удержался от того, чтобы схватить друга за рукав. — Она одна там. Возможно, ранена. Или… или с ней творится что-то из-за проклятия. Ты же понимаешь. Нотт понимал. Он молча кивнул, делая глубокий выдох. — Грейнджер объявлена в розыск с утра. Аврор, который следил за ее квартирой ночью, тоже пропал. И ты… — он посмотрел на Драко с абсолютной серьёзностью, — ты должен сидеть смирно. Никаких геройств. Твой единственный шанс выйти отсюда и помочь ей заключается в том, чтобы остаться чистым. Понял? — Понял, — солгал Драко. Конечно, он лгал. Этого было достаточно. Тео собрал вещи, кивнул ему на прощание уже со своей обычной, слегка надменной улыбкой, и вышел. Дверь закрылась. Малфой остался один, внутри снова появилась конкретная, не размытая цель. Он начал с того, что просто прошёлся по камере. Три шага от стены до стены. Пять по диагонали. Он делал это не первый раз, но теперь каждый шаг был мерой. Он снова, как в первый раз, оценивал пространство вокруг и учился подмечать детали с нуля. Окно. Единственный источник света тут. Узкое, забранное решёткой из заколдованного металла, сопротивляющегося даже самым простым заклинаниям. Но ничто не бывает идеальным. За эти две недели он заметил: в час ночи, когда сменялся дежурный на дальнем конце коридора, магическое поле вокруг на пару минут давало едва заметный сбой, мерцало, как гаснущая лампочка. Возможно, из-за проверки целостности защиты или ее обновления. Маленькая, но реальная лазейка. Оно однозначно зачаровано против любой магии, но он пока не проверял обычную грубую силу. Шум будет. Охранники прибегут. Дверь заперта сложным механическим замком, усиленным магией. Ключ всегда у дежурного. Но дежурный ведь тоже был человеком. У человека есть расписание, привычки, слабости. Старший смены, Каспер, любил в четыре утра, за час до конца дежурства, отлучаться на десять минут в небольшую комнатку, откуда затем слышался звук чайника. Он редко брал с собой ключи, вешая их на крючок у стола. Десять минут. Проблемой оставался второй охранник. Но и он ведь тоже человек, верно? Коридор. Длинный, плохо освещённый, с датчиками на магическую активность в каждом конце. Но между ними слепые зоны, да и он сам в подавляющих наручниках. Никакого волшебства. В конце коридора узкая лестница наверх, к административным помещениям, и спуск вниз к служебному выходу. Ключи, как Драко догадывался, все в той же связке у дежурного. План складывался в голове не как стройная схема, а как мозаика из рисков, «если» и «но». Каждое действие зависело от предыдущего, каждый просчёт означал провал, а ошибка приравнивалась к Азкабану. Он мысленно проходил каждый шаг, ощупывал каждую клеточку, искал альтернативные пути. Он знал, что шансы ничтожны, но не нулевые. Но цель оправдывает средства. Драко уже один раз рискнул всем ради Гермионы, так что второй раз всегда будет легче.

***

Начало апреля, 1999 Ветер на астрономической башне всегда был особенным: не просто порывистым, а пронизывающим, пробирающимся сквозь самые плотные мантии. Он снова вырвал непослушную прядь из небрежного пучка на затылке Гермионы и опустил ей на лицо. Она, не отрывая взгляда от учебника по астрономии, лежащего на коленях, автоматически откинула её назад. Через секунду ветер повторил трюк. Рядом послышался сдавленный звук. Драко, прислонившийся к холодному камню в двух шагах от неё, подавил чихание, судорожно сморщив нос и отвернувшись в плечо. — Тебя продует, Малфой, — сказала она, не глядя. Отклонила голову чуть вбок, рассматривая созвездие Льва, — Иди внутрь. — А тебя разве нет? — прошипел он, растирая замёрзшие руки. — Или Гриффиндорское упрямство включает иммунитет к простуде? — Включает навык одеваться теплее, — она наконец обернулась к нему, позволяя быструю улыбку. На ней поверх мантии был накинут толстый вязаный шарф. У него же только классическая рубашка. Он фыркнул, но не ушёл. Они сидели так уже минут десять. Чаще молчали, просто два силуэта на фоне темного звездного неба. Война кончилась. Экзамены на носу. Будущее, которое раньше казалось определённым — для неё блестящим, для него позорным, — теперь все больше подвергалось сомнениям. — Что там? — он кивнул на её учебник, заданную в качестве финального зачетного задания профессором Синистрой. — Туманность Ориона. Нужно еще немного дописать, — она провела пером по пергаменту. Потом, после паузы, добавила, — А ты чего здесь торчишь? Небось, Пэнси не может дождаться от тебя приглашения на выпускной. Старая колкость прозвучала беззлобно, почти по привычке. Он ответил тем же тоном. — Она внизу, красит ногти в идеальный зеленый. Меня тошнит от этого патриотизма. Просто… воздух нужен. Он замолчал, позволяя себе тоже насладиться ясным, чистым небом. В который раз тишина между ними была наполнена общими воспоминаниями о тех странных моментах после войны, когда они случайно оказывались в одной пустой аудитории или в углу библиотеки. Слова «спасибо» или «прости» так и не были произнесены, но напряжение постепенно сменилось чем-то вроде усталого признания: ты здесь. Я здесь. Всё это было. Теперь что? — Куда подашься? — спросил он вдруг, глядя куда-то в темноту над Запретным лесом. — Министерство, ясное дело. Отдел регулирования магических популяций или ещё какая-нибудь высокоинтеллектуальная пытка. — Поеду изучать алхимию, — поправила она автоматически. Потом смягчилась. — Попробую придумать что-то свое. Драко резко повернул голову к ней, брови взлетели вверх. — Серьёзно? Грейнджер, спасительница волшебного мира, хочет стать обычным зельеваром? Разгребать магические растения и готовить бодроперцовое? — Это важно, — она нахмурилась, защищая свой выбор, и забавно поджала губы. — Столько всего мы не знаем и не умеем еще. К тому же, после того, через что мы все прошли, я хочу более спокойной работы. Уйти в исследования. — После всего, через что вы прошли, — поправил он тихо. И снова наступила пауза. Ветер завыл в щелях башни. Драко передёрнул плечами. — Ну, тебя возьмут везде, конечно. С распростёртыми объятиями. — А ты? — вопрос вырвался у Гермионы неожиданно, будто она сама не планировала его задавать. Она всё ещё смотрела на учебник, но перо в её руке замерло. Малфой коротко рассмеялся. — О, у меня планы масштабнее. Пойду в садовники к матери, буду подрезать розы в поместье. Или, может, в дворники в Министерство. В его голосе не было самобичевания, только обреченные факты, с которыми пришлось давно смириться. Такова реальность. Бывший Пожиратель Смерти, сын Люциуса Малфоя. Двери везде для него закрыты. Гермиона наконец оторвалась от созвездий и пергамента и пристально посмотрела на него. Казалось, вот-вот, и она снова начнет кампанию по защите бедных и несчастных. Тот самый ее взгляд, когда она готовилась учить остальных жизни. — А если бы не это? — спросила она, разворачиваясь к Драко всем телом, — Если бы не твоя фамилия и не твоё… прошлое. Куда бы ты хотел? Малфой встретил её взгляд. Теплые карие глаза в ночи казались почти чёрными. — Зачем тебе? — его голос стал грубее, защищаясь от этой неожиданной попытки диалога. — Просто интересно. — Грейнджер пожала плечами, но не отводила глаз. — Интеллектуальное любопытство. Он долго молчал, глядя на неё, будто взвешивая, стоит ли игра свеч. Потом выдохнул, и его плечи слегка опустились. — Авроры, — тихо сказал Драко. — Глупо, да? Но… это имело бы смысл. Чинить то, что… что сломал я же. Построить что-то настоящее. Он произнёс это быстро, почти стыдливо, как признаваясь в какой-то детской, неприличной мечте. И ждал её смешка, её праведного гнева. Но только Гермиона не улыбалась. Она кивнула, один раз, медленно, как будто ставя галочку в невидимом ментальном списке. — У тебя бы получилось, — она наклонилась вперед, не прерывая зрительного контакта. — У тебя острый ум. И ты… наблюдательный. И упрямый как баран. Он остолбенел. Комплимент, если это можно было так назвать, был настолько неожиданным и настолько лишённым привычной для неё снисходительности, что Драко на секунду потерял дар речи. — Наблюдательный? — попытался он съехидничать, но получилось слабо. — За деталями, — она отвернулась, снова делая вид, что погружена в карту. — Просто раньше ты использовал это, чтобы дразнить и вредить. А мог бы использовать, чтобы… предотвращать. Чтобы видеть угрозу там, где другие её не заметят. — Никто мне этого не позволит, Грейнджер, — Малфой закатил глаза, заправляя ей за ухо снова выпавшую кудрявую прядь. — Намерения ничего не значат. Она подняла голову, чуть резче подаваясь скулой к его пальцам у виска. — Всё дело в намерении, Малфой. Всё. Закон, магия, искупление… они находят путь. Может, более трудный и долгий, но находят. Он ничего не ответил. Не мог. Он не верил в них тогда. Не мог. Но он их запомнил. Запомнил тон её голоса, лишённый снисходительности, запомнил её серьёзный, оценивающий взгляд. Вдалеке, над лесом, крикнула сова. — Замёрзла я, — заявила Гермиона, закрывая книгу. — Пойду спать. И тебе советую. Он кивнул, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. Она сделала несколько шагов к выходу с башни, потом обернулась. Стояла в проёме, силуэт на фоне тёплого света от факелов. — И, Малфой? — её голос донёсся до него уже оттуда, чуть приглушённый. — Не смей останавливаться на розах. Это было бы… расточительно. Драко ещё долго стоял на ветру, не чувствуя холода. Он смотрел на ту точку, где она только что была, потом поднял взгляд на звёзды, на Туманность Ориона, которую она так тщательно наносила на карту. Всё дело в намерении.