Hasta luego

      Меня зовут Сесилия Эриксон. Я живу в Бостоне, в маленькой, но уютной квартирке в районе Брайтон. Это моё убежище. Утром солнце падает через пожарную лестницу прямо на мой диван, заваленный учебниками и распечатками, а по вечерам я зажигаю на подоконнике гирлянду и смотрю, как в окнах напротив зажигаются такие же одинокие огоньки.       Оплачивать это скромное царство мне помогает репетиторство. Раньше я преподавала в университете, но денег от этой работы едва хватало на кофе в столовой кампуса. Это было унизительно. Я, с красным дипломом лингвистического факультета, вынуждена была отказываться от латте за три доллара, чтобы хватило на проездной.       Репетиторство стало глотком воздуха. Теперь я могу позволить себе не просто латте, а латте с сиропом, свежую выпечку из кондитерской на углу и ежемесячный поход с моей лучшей подругой Амандой в наш любимый ресторанчик, где пахнет чесноком и базиликом. Я даже начала собирать деньги на маленькую, но качественную татуировку — крылатую фразу Сервантеса на испанском, которую я всегда хотела нанести на ребро. Но это всё — хрупкое благополучие. Сломанный телефон, счет от стоматолога или необходимость купить новое зимнее пальто — и вот я уже снова считаю центы, отказываюсь от вина к ужину и чувствую, как стальная удавка бедности снова затягивается на горле.       Именно поэтому, в один дождливый вечер, когда я в очередной раз просматривала в бесконечном каталоге сумки Birkin, родилась «Selen».       Решение было отчаянным. Я перепробовала всё: брала больше учеников, поднимала цены, писала за университетские гранты. Всё это высасывало из меня душу, превращая в уставшую, озлобленную версию себя. OnlyFans стал моим бунтом. Моим расчётливым, холодным бунтом против системы, в которой знание стоит дешевле, чем красивое тело.       Пока что «Selen» — это лишь эстетичные, почти художественные фотографии. Покупаю дорогое кружевное бельё, которое смотрится на мне как с картинки, и трачу больше времени на свет и композицию, чем некоторые фотографы. Я не показываю лицо — только изгибы шеи, контур ключицы, тень на животе, шрам на колене, полученный в детстве. Я продаю не плоть, а намёк. Тайну. И в этой тайне есть странная, извращённая сила. Сила превращать собственную уязвимость в валюту.       Именно в тот период, когда я только начала осваивать эту новую, тёмную воду, балансируя между паникой и странной эйфорией, в моей жизни появился Марк.       Мы встретились в той самой кофейне, где я когда-то не могла позволить себе латте. Марк был… безопасным. Он был бухгалтером, его мир состоял из чётких правил, цифр и налоговых отчётов. Он любил предсказуемость. Его ухаживания были такими же: нежные, настойчивые, но без риска. Он видел во мне то, что я сама старалась ему показать: умную, немного уставшую от жизни девушку, которая строит карьеру репетитора. Он восхищался моим интеллектом, моим упорством.       И я позволила этому образу закрепиться. С ним я была той Сесилией, которой, как я думала, мне и положено быть. С ним я носила свои уютные свитера, варила ему суп, когда он болел, и слушала его рассказы об офисных интригах. Он стал моим якорем в мире нормальности, живым доказательством того, что я всё ещё могу быть «хорошей девочкой».       Он не знал о «Selen». Как я могла ему рассказать? Как могла разрушить этот идеальный образ, который он создал? Как могла объяснить, что та самая девушка, которая готовит ему пасту и смеётся над его шутками, по вечерам превращается в призрака, продающего свои снимки незнакомцам? Это была бы неподъёмная правда для его упорядоченного мира. И для наших отношений.       Иногда, когда он смотрел на меня с такой безграничной нежностью, мне хотелось кричать. Мне было стыдно. Но больше всего мне было страшно потерять этот островок нормальной, спокойной жизни, который он олицетворял. Его любовь была моим алиби перед самой собой. Пока он был со мной, я могла убеждать себя, что я — не только «Selen». Что я всё ещё Сесилия.

***

      График сегодня был особенно плотным: пять уроков подряд, почти без перерыва. Голова гудела от спряжений глаголов, а желудок настойчиво напоминал о пропущенном обеде. Между третьим и четвёртым уроком я сбегала в ближайшую кофейню за сэндвичем с индейкой и кофе. Ела на ходу, не желая попасть под дождь, который начал накрапывать, делая Брайтон ещё более серым и унылым районом. На мне были удобные тёмно-серые лосины и большой оливкового цвета свитер с вытянутыми манжетами, в которых я могла спрятать руки. Волосы были стянуты в высокий хвост, макияж — простой, чтобы не отвлекал. Я выглядела так, какой меня привык видеть Марк, — милая, скромная, обычная.       Стоило вспомнить о нём, как тут же его имя высветилось во входящем звонке:       — Привет, солнышко! Как твой день? — его голос звучал тепло и немного устало после его собственного рабочего дня.       — Пока держусь, — ответила я, проверяя время. До урока оставалось двадцать минут. — Но ещё не окончен.       — Тогда просто уточняю: планы на вечер в силе? — спросил он. — Я с вином и готовностью слушать твои батальные истории о неправильных глаголах.       — В силе, — сказала я, и мысль о его визите вызвала привычную смесь тепла и лёгкой тревоги. — Я закончу где-то к семи. Договорились?       — Договорились. До вечера!

***

      Дома, перед ноутбуком, я поправила очки, сделала глоток воды и открыла Zoom-конференцию, нажимая на ссылку для нового ученика. Маска профессиональной собранности легла на лицо, скрывая за собой посторонние чувства. Конференция началась с той специфической тишины, что возникает, когда два человека ждут, кто первый нарушит молчание. Я бросила последний взгляд на конспект и нажала «Разрешить видео».       На доли секунды я оторопела. Я привыкла к юным, стеснительным студентам, а узнав, что в ряды моих учеников вступил бизнесмен, ожидала увидеть мужчину сильно старше меня, возможно, даже тучного и с лысинами от стресса.       На экране появилось лицо. Лицо человека, который явно привык командовать. Черты его были резкими, словно высеченными из гранита, а взгляд светло-серых глаз — оценивающим и немного уставшим. Он сидел в строгом современном кресле, на фоне книжной полки, где деловые бестселлеры на английском соседствовали с парой подарочных изданий об искусстве.       — Добрый вечер, я Сесилия. Добро пожаловать на наш первый урок, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал одновременно приветливо и профессионально.       — Леон Торсен. Приятно познакомиться, — ответил он. Голос был низким, бархатистым, с лёгкой хрипотцой, выдававшей привычку к поздним совещаниям и крепкому кофе. — Надеюсь, я не опоздал.       — Вовсе нет, мы как раз начинаем, — я улыбнулась. — Итак, мистер Торсен… Вы указали, что ваша цель — достичь уровня B1 для делового общения. Расскажите, с чем именно предстоит иметь дело? Переговоры? Презентации?       Он откинулся на спинку кресла, сложив руки. Движения были плавными, но наполненными скрытой энергией.              — В основном, неформальное общение с партнёрами. Они из Мексики. Любят, когда проявляют уважение к их культуре. А это, как я понял, начинается с языка. Мои познания пока ограничиваются «хола» и «такос».       — Что ж, с «хола» мы уже на правильном пути, — я рассмеялась. — Оно пишется H-o-l-a и означает «привет». Отличное начало.       Первый урок я всегда начинала с азов. Мы прошлись по алфавиту, особенностям произношения. Буквы, которые могут быть и твёрдыми, и мягкими, вызывали у Леона легкое раздражение. Он схватывал на лету, но его выдающаяся деловая хватка здесь мешала — он пытался найти логику там, где царствовали исключения.       — Хорошо, давайте попробуем простой диалог. Я говорю: «Buenos días, ¿cómo está usted?» — что означает «Добрый день, как вы поживаете?». Формальное обращение. Ваш ответ: «Estoy bien, gracias. ¿Y usted?» (Я в порядке, спасибо. А вы?)       Леон повторил фразу. Его произношение было грубоватым, с явным американским акцентом, но он старался.       — Отлично! «Estoy» (есть) происходит от глагола «estar» (быть). Запомните его, он нам ещё пригодится.       — «Estar», — произнёс он задумчиво, глядя куда-то мимо камеры, будто записывая слово в ментальный блокнот. — Значит, «находиться»?       — В некотором смысле, да. Именно так, — улыбнулась я, будучи приятно удивлена. Большинство новичков просто заучивали фразы, не вдаваясь в грамматику.       Мы продолжили. Простые фразы: «Me llamo Leon» (Меня зовут Леон), «¿De dónde eres?» (А вы откуда?). Он делал ошибки, путал артикли, но его упорство было впечатляющим. В какой-то момент, пытаясь сказать «Я живу в Лос-Анджелесе» («Vivo en Los-Angeles»), он использовал неправильный предлог.       — Почему «en», а не «a»? — спросил он, нахмурившись.       — Потому что так говорят, — я пожала плечами, снисходительно улыбнувшись, будто это я придумала грамматику испанского. — С городами и странами используется «en». С правилами бывает сложно спорить.       — Со мной часто бывает сложно спорить, — парировал он, и в его глазах мелькнула искорка вызова. — Но в данном случае, я сдаюсь. «En». Запомню.       Последние пятнадцать минут урока я посвятила небольшому монологу о себе на простом испанском, чтобы он привыкал к звучанию речи. Я рассказала выдуманные факты о себе. Всё равно ученики обычно не запоминают эту информацию.       — Вы упомянули, что любите искусство, — внезапно сказал он, откладывая ручку. Его взгляд стал изучающим, почти интимным, словно он рассматривал не изображение на экране, а саму меня. — Что именно?       — Эм-м, живопись, в основном, — я запнулась, поймана врасплох.       — Какую?       — Эпохи Возрождения, — быстро озвучила я первое, что пришло на ум. — В ней много… скрытых смыслов.       — Скрытых смыслов, — повторил он задумчиво. — Интересно. Из этой эпохи лично я люблю «Похищение дочерей Левкиппа». Весьма драматичная. Вы когда-нибудь позировали для портрета?        Сердце заколотилось где-то в горле от упомянутой картины. Я не такой знаток искусства, как о себе рассказала, но полотна Питера Рубенса — мой основной источник вдохновения для фотографий 18+.       — Нет, — выдохнула я, заставляя себя улыбнуться. Я глянула на время и с облегчением для себя отметила, что урок подошёл к концу. — Итак, домашнее задание, — сказала я, отправляя ему файл через чат. — Упражнения на артикли и базовые глаголы. И попробуйте посмотреть короткое видео на YouTube — я дам ссылку — и выписать три незнакомых слова.       — Принято, — кивнул он. — Спасибо, Сесилия. Урок был… интересным.       — Спасибо вам, мистер Торсен. Вы способный ученик.       — Можно просто Леон.       — Hasta luego, Leon, (Увидимся позже, Леон) — улыбнулась я напоследок.       — Hasta luego, Cecilia, — произнёс он медленно, тщательно выговаривая каждый слог.       После того как экран погас, в комнате воцарилась тишина, но внутри у меня всё ещё гудело. Этот урок… он был другим. Не так, как с моими милыми домохозяйками или скучными студентами. Леон Торсен принёс с собой заряд напряжённой, почти опасной энергии, которая висела в воздухе даже после звонка.       Я всё ещё чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, изучающий. Я провела рукой по шее, кожа под пальцами была горячей. Во рту пересохло. Это было глупо, непрофессионально и совершенно неприлично, но я ловила себя на том, что вспоминаю его низкий голос, его уверенность, то, как он сказал: «Со мной часто бывает сложно спорить». От одной этой мысли по спине пробежали мурашки, а внизу живота закружилось тёплое, тугое колечко возбуждения.       В этот момент раздался дверной звонок. Я открыла дверь, встречая Марка. В одной руке он держал бутылку вина, в другой — пакет, из которого пахло едой и заботой.       — Мисс Эриксон, служба доставки с антидепрессантами в виде карбонары, — объявил он с театральным поклоном, и его улыбка была такой широкой и искренней, что на мгновение я забыла про Леона, про урок, про всё.       Он влетел в квартиру, наполнив её уютным шумом — скинул куртку, поставил контейнеры с пастой на стол, обнял меня за плечи и поцеловал в висок. Его движения были быстрыми, немного суетливыми, живыми. Такими знакомыми.       — Ну что, как твой день? Довела кого-нибудь до слёз неправильными глаголами?       — Почти, — улыбнулась я, начиная накрывать на стол. Рассказала пару смешных эпизодов с другими учениками, и это помогло — на время я снова стала просто Сесилией, которая делится рабочими историями с парнем. — А у тебя?       Он пустился в рассказ о своём дне, и я слушала, кивала, смеялась в нужных местах. Он был в ударе — жестикулировал, передразнивал своего босса, и его рассказ был таким… нормальным. Таким человеческим. В нём не было той леденящей, сфокусированной силы, что исходила от Леона. И пока Марк говорил, я с ужасом ловила себя на мысли: Он кажется таким… простым. Таким серым.       Мы сели ужинать. Вино было хорошим, паста — идеальной. Но с каждым глотком, с каждой шуткой Марка во мне нарастало странное чувство. Я была здесь, в своей уютной кухне, с милым, заботливым парнем, который меня любил. А в голове у меня сидел другой мужчина. Всего час назад. И он не шутил. Он изучал. И его молчаливое внимание казалось сейчас ценнее всех этих милых разговоров.       — А что за таинственный бизнесмен был у тебя последним? — спросил Марк, подойдя ко мне сзади, пока я мыла посуду. — Не пытался заигрывать с учительницей?       Шутка была беззлобной, но она попала прямо в нерв.       — Нет, что ты, — я заставила себя рассмеяться, слишком звонко. — Очень серьёзный и деловой. Учится для работы.       — Ну и хорошо. А то я бы приревновал.       Я почувствовала запах одеколона, купленного в масс-маркете, когда Марк наклонился к моей шее для поцелуя. Его руки скользнули вверх, к груди, и грубо сжали её через тонкую ткань свитера. Пальцы мяли плоть, как тесто, не чувствуя её, не пытаясь почувствовать. Это было привычное, почти бытовое притязание.       Одна рука осталась на груди, другая поползла вниз — к поясу моих лосин. Он нажал ладонью на лобок, потом просунул руку внутрь — под резинку трусов. Его прикосновение было неуклюжим, настырным, как будто он искал выключатель в темноте.       И вот его пальцы, шершавые от бумажной работы, нашли то место, где ещё час назад пульсировало от чужого взгляда. Он начал тереть: быстро, по-рабочему, ожидая привычной ответной реакции. Но внутри меня всё сжалось. Не от возбуждения, а от острого, почти физического отторжения.       Я представила другую руку. Чужую. С чёткими сухожилиями и холодными, уверенными пальцами. Руку, которая не просила бы разрешения, а взяла бы то, что хочет. Грубо, без этих мокрых поцелуев в шею и тяжёлого дыхания в ухо. Я представила голос, низкий и спокойный, который приказал бы: «Не двигайся». И от этой мысли по спине побежали уже не мурашки, а настоящая дрожь — смешанная с тошнотой.       — Марк, стой, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, почти чужим. Я схватила его запястье, пытаясь вытащить его руку из штанов.       — Что такое, дорогая? — он продолжал целовать меня, думая, что я играю.       — Я устала. Голова болит. И… не сейчас. Пожалуйста.       Он отпустил меня, и я увидела, как его выражение лица сменилось с вожделения на растерянность, а затем на задетую гордость.       — Ладно. Извини. Просто… соскучился.       Он отступил, и его обида висела в воздухе между нами, густая и невысказанная. Я стояла, всё ещё чувствуя на своей коже жар его ладоней и липкий след слюны на шее, который мне хотелось смыть.       Вскоре Марк ушёл спать. Я не стала идти вслед за ним. Вместо этого я пошла в ванную, включила воду, и шум падающих струй стал моим укрытием, белым шумом. Горячая вода обжигала кожу, смывая запах Марка. Я тёрла себя мочалкой почти до боли, пытаясь стереть ощущение чужих прикосновений, но под струями воды странное возбуждение только крепло. Оно было тихим, но настойчивым — не жарким, а холодным, как взгляд того, о ком я думала. Оно тянуло где-то глубоко внизу живота, напоминая не о ласке, а о вызове. О том, как он смотрел — оценивающе, безжалостно, видя не «милую учительницу», а что-то ещё.       Руки сами потянулись вниз. Не резко и не грубо, а почти нерешительно. Кончики пальцев скользнули по влажной коже, и я зажмурилась, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене. В голове не было конкретных образов, не было воображаемых прикосновений. Был только его взгляд. Этот пронизывающий, аналитический взгляд, который казался сейчас более интимным, чем любые ласки Марка. Я представила, как он наблюдает за мной сейчас. Как видит сквозь пар, сквозь стекло душевой кабины. Его внимание было бы абсолютным, тираническим. И от этой мысли по спине побежали мурашки, смешиваясь со струйками воды.       Мои движения под водой стали быстрее. Я искала не утешения, а подтверждения — да, это здесь, этот странный, запретный отклик, который зажёг он. Тихий, сдавленный стон застрял в горле, потерявшись в шуме воды. Разряд был резким, почти болезненным — он оставил после себя дрожь в коленях и пустоту, которую тут же начала заполнять волна стыда.       Выключив душ и не вытираясь, я вышла из кабинки. В зеркале сквозь пелену влаги отражалось смутное, размытое тело — силуэт без чётких границ.       Я подошла к зеркалу и провела по нему ладонью, очищая полосу. В отражении возникло моё лицо — серьёзное, с каплями воды на ресницах, без улыбки. Встав боком, свободной рукой я прикрыла грудь, а лицо в отражении закрыла телефоном. Влажные волосы подчёркивали хрупкость моих плеч. Граница запотевшей дымки в зеркале аккуратно скрывала всё, что было ниже. Я сделала один-единственный кадр. Фото получилось не откровенным, а интригующим.       Открыв аккаунт, я без колебаний выбрала это фото. В строке описания не написала ничего — просто отправила его в цифровую пустоту. Это был мой тихий бунт. Я знала — завтра будет новый день. Уроки, кофе. Мы помиримся с Марком, я буду Сесилией. Но эта часть меня, что вырвалась сегодня, останется со мной. Вопрос: нужно ли мне с ней бороться?