Saber quién es uno

      Жизнь, насколько могла, шла своим чередом. Я продолжала вести уроки, встречаться с Марком, получать деньги с платформы. Почти после каждого занятия с Леоном я выкладывала фото. Иногда на мне было красивое бельё, иногда одежды не было вовсе, но я скрывала интимные места руками или специальным ракурсом.       Сегодня мы разбирали условное наклонение на примере «Si yo tuviera tiempo…» — (Если бы у меня было время…). Каждое предложение звучало как скрытое послание, как щель в двери, которую мы оба боялись распахнуть, но не могли не заглядывать в неё. Голос Леона, низкий и сосредоточенный, всё ещё звучал у меня в ушах, когда Марк пришёл с работы.       Он был особенно ласковым. Говорил что-то о своём дне, о том, как скучал. Я кивала, улыбалась, целовала его в ответ. Но внутри меня горело пламя.       Когда он повёл меня в спальню, я не сопротивлялась. Наоборот. Во мне что-то щёлкнуло — острое, почти злое желание заглушить. Заглушить этот внутренний гул, эти мысли, этот взгляд, который преследовал меня даже с закрытыми глазами. Я решила использовать Марка. Как лекарство.       Я была агрессивнее, чем когда-либо. Он попытался снять с меня свитер, а я сделала это сама, резким движением, и тут же притянула его к себе, впиваясь губами в его губы. Поцелуй был не нежным, а жадным, глубоким. Я хотела ощутить что-то острое, настоящее, что вытеснило бы из головы призрака.       — Вау, Сесс, — пробормотал Марк, удивлённый и явно возбуждённый моей внезапной страстью.       Я не ответила. Я толкнула его на кровать и залезла сверху, не давая ему времени на привычные ласки. Мои движения были резкими, почти животными. Я сама сняла с него футболку, провела руками по его груди, но не чувствуя её, потому что представляла другую — более широкую, с иной фактурой кожи, со шрамом от давней операции, который я однажды заметила у Леона на ключице в кадре.       Когда Марк вошёл в меня, я нарочито громко застонала. Не от удовольствия, а чтобы убедить себя, что оно есть. Чтобы этот звук заполнил пустоту. Я двигалась активно, почти яростно, впиваясь в его плечи ногтями, запрокинув голову. В потолке была трещина, которую Марк уже полгода обещал заделать. Я смотрела на неё.       И представляла.       Представляла, что сильные, уверенные руки Леона держат меня за бёдра, но не помогают, а ведут. Что его серые глаза прикованы к моему лицу, изучают каждую гримасу.       — Да… вот так… сильнее… ты должен… ты должен взять…       Представляла, как он берёт меня. И в моей фантазии я уже давно вдавлена лицом в матрас, меня заставляют сильно прогнуться в пояснице, берут за волосы и заставляют умолять.       Марк, возбуждённый моей непривычной активностью, стал грубее. Теперь я лежала под ним, его движения потеряли ритм, стали глубже, болезненнее. И эта боль была как раз тем, что мне было нужно. Ясно, ярко, физически. Она прорезала туман фантазий и на секунду вернула меня в комнату. Я впилась пальцами ему в плечи, услышала его тяжёлое дыхание, почувствовала запах его дешёвого одеколона, смешанный с запахом секса.       И в этот момент, в эту самую секунду животной, примитивной близости, я осознала своё ничтожество. Я сплю с мужчиной, изменяя ему в своей голове. Я неадекватная.       От этой мысли меня накрыло такой волной стыда и такого извращённого, порочного возбуждения, что я закричала. Настоящим, раздирающим криком, в котором было всё: и отчаяние, и ненависть к себе, и запретный восторг.       Марк принял это за вершину страсти. Он кончил почти сразу после, обмякнув на мне, тяжёлый и потный.       Я лежала, глядя в ту самую трещину на потолке, и чувствовала, как по щеке скатывается горячая слеза. Марк её не видел. Он целовал меня в шею, бормоча что-то ласковое, довольный, счастливый.       А я не понимала, в какой момент всё пошло не так. Всегда ли я была такой? Нет. Я помнила себя другой. Той, кто искренне верила, что любовь — это про безопасность и общие планы на будущее. Про совместные походы в IKEA и выбор обоев. Той, кого устраивало латте с сиропом по средам и предсказуемый секс по субботам. Но эта девушка, казалось, жила в другом измерении — за толстым слоем льда. А я сейчас горела. Горела от стыда, от ярости.

***

      Прошло несколько недель. Недели странного, зыбкого затишья. Марк пару раз намекал на тот «страстный» вечер, смущённо улыбаясь и говоря что-то вроде «нам надо повторить». Я отшучивалась, делала большие глаза: «О боже, что на меня нашло? Должно быть, вино было слишком крепким». Я притворялась, что почти не помню, списывая всё на минутную слабость. Он, кажется, верил или делал вид, что верит. Наша жизнь вернулась в привычное русло: ужины, сериалы, разговоры о работе. Всё было спокойно.       Уроки с Леоном стали ритуалом, где каждая грамматическая конструкция таила в себе бездну. Сегодня мы разбирали глаголы изменения состояния: «ponerse» (становиться, надевать), «volverse» (становиться, обратиться), «hacerse» (сделаться, стать).       — «Ponerse» — это быстрая, часто внешняя перемена. «Se puso nerviosa» — «Она занервничала». «Se puso el abrigo» — «Она надела пальто», — объясняла я, чувствуя, как примеры обретают зловещую актуальность. Я ведь тоже что-то «надевала» — маску спокойствия перед Марком, образ «Selen» перед камерой.       Леон кивнул, его взгляд был прикован к экрану с таким вниманием, будто он ловил не слова, а оттенки моего голоса.       — То есть это точка невозврата, — резюмировал он, и в его голосе прозвучало не принятие информации, а личная заинтересованность.       — В каком-то смысле, да, — согласилась я, избегая его взгляда. — А «hacerse» — это сознательное усилие, работа над собой. «Se hizo rico» — «Он разбогател». «Se hizo famoso» — «Он стал известен».       — Можно ли сказать «hacerse visible» — «стать видимым»?       Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.       — Да, конечно. Или «ponerse al descubierto» — «раскрыться, выйти из тени».       — А что сложнее, Сесилия? — спросил он, и его тон был мягким, почти участливым, как у врача, задающего неудобный вопрос. — «Ponerse una máscara» (Надеть маску) или «Volverse uno mismo» (Стать самим собой)?       Комната внезапно показалась мне душной. Он играл на поле абстракций, но каждый его выстрел попадал точно в цель.       — Я… думаю, второе, — выдохнула я. — Потому что для этого нужно сначала «Saber quién es uno» (Знать, кто ты).       — Saber — знать, — повторил он, и слово прозвучало как клятва. — Это ключевой глагол. «Uno necesita saber lo que quiere. Antes de actuar» (Человеку нужно знать, чего он хочет. Прежде чем действовать).       Я вернула нас к упражнениям. Нужно было описать картинку, где человек менялся: ребёнок, становящийся взрослым; день, переходящий в ночь. Леон хорошо подбирал глаголы — я лишь иногда поправляла.       — Perfecto, Leon, (Идеально, Леон) — сказала я, действительно довольная его прогрессом. — Вы достигли отличного результата.       — Gracias a ti, Cecilia (Благодаря тебе, Сесилия). Без хорошего учителя ничего бы не вышло.       Я хотела было завершить звонок и попрощаться, как он вдруг заговорил дальше:       — У меня на следующей неделе будут дела в Бостоне. Переговоры. Всего на пару дней. Позволите отблагодарить лучшего преподавателя испанского чашкой кофе? Или ужином. Строго в рамках благодарности за терпение.       Воздух вырвался из моих лёгких. Я почувствовала, как кровь припала к лицу. Слова Аманды в голове звучали как мантра: «Профессионализм. Границы».       — Леон, я… это очень мило, но боюсь, вряд ли получится, — прозвучал мой голос, чуть более тихий, чем я хотела. — Мой парень… не поймёт такие встречи с учениками.       Я произнесла это, глядя прямо в камеру, пытаясь сохранить безмятежное выражение лица, как будто не борюсь сама с собой. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. А Леону, кажется, плевать на наличие у меня парня, потому что ни один мускул на его лице не дрогнул.       — Я понимаю вашу осторожность, Сесилия, — сказал он мягко, но в голосе сквозило безразличие. — И я не предлагаю ничего такого… о чём вам пришлось бы потом жалеть. Это просто ужин. Благодарность. И, возможно, шанс попрактиковать испанский в менее формальной обстановке. Подумайте. Я пришлю вам название ресторана и время. Решать, конечно, вам.       Он не стал ждать моего ответа, не стал давить. Он просто констатировал факт и оставил выбор за мной. Только для него этот выбор был очевиден.