1

В сердце Казани, на изломе девяностых, жила Екатерина Суворова. Пятнадцатилетняя девушка, чья жизнь, как и у многих в ту пору, была соткана из контрастов. Девятый класс, запах школьного мела и тревожные вести с далёкой афганской войны, где находился её старший брат, Вова. В его отсутствие дом, наполненный тихим вниманием отца-директора и заботами мачехи-домохозяйки, казался Кате пустым. Отношения с младшим братом, Маратом, не сложились в тёплое братство, и потому все свои душевные силы она вкладывала в учёбу, словно пытаясь заполнить пустоту, оставленную любимым братом. Оба её брата принадлежали к грозной группировке «Универсам». Для Кати эти пацаны не были абстрактными бандитами; это были Вовины друзья, знакомые лица, которые, встречая её, уважительно кивали. Когда-то её девичье сердце трепетало при виде одного из них — пацана по кличке Турбо, Валеры Туркина. Но её робкая симпатия разбилась о суровый уличный кодекс. Для Валеры она навсегда осталась «сестрой брата», не девушкой, а своего рода неприкосновенной территорией, где чувства были «не по понятиям». Боль от этого отказа была острой и чистой, и Катя, собрав волю в кулак, отступила, уйдя в себя. Турбо же лишь с облегчением выдохнул — вопрос разрешился сам собой. Но жизнь, особенно в таком возрасте, не терпит пустоты. Спустя месяц после её отступления находиться в одиночестве стало невыносимо, и эту пустоту попытался заполнить другой. Старшеклассник из её же школы, пацан из враждебного «Хади Такташа». Сначала она отгораживалась стеной недоверия, но его настойчивость, капля за каплей, размыла её оборону. Она погрузилась в новое для себя чувство, с наивной неосторожностью юности не ведая о жёстких законах, разделявших улицы. Их тайные встречи проходили на его территории, в чужом районе, где тень «Универсама» не падала на них так явно. Однако в городе, где слухи бегут быстрее ветра, тайное редко остаётся таковым. Шёпот уже полз по дворам: мол, Суворова, та самая, что с «универсамовскими», теперь с «хадитакташевским» ходит. Но её новый знакомый, занимавший в своей иерархии высокое место, гасил эти разговоры на корню, авторитетно заявляя, что она не имеет с «Универсамом» ничего общего. Он создавал для неё иллюзорный мир безопасности, хрупкий, как стекло. И вот стекло треснуло. С Афгана вернулся Вова. Катя запомнила тот день в мельчайших деталях: как шла из школы и увидела возле своего дома возбуждённую, ликующую толпу пацанов. И в центре этого буйного вихря — он. Загорелый, повзрослевший, но тот самый. — Вова! Ты вернулся! — вырвалось у неё, и она, забыв обо всём, бросилась к брату, ощущая под щекой шершавую ткань его куртки. Но объятия были недолгими. Она почувствовала, как взгляды его друзей, обычно дружелюбные, стали тяжёлыми, колючими. Слух, как змея, успел ужалить и их. Эйфория встречи сменилась тягостным предчувствием. Вместе они направились в качалку — подвальную качалку, сердце «Универсама», где Вове предстояло «поздороваться» со своей братвой и увидеть новую, сменившуюся за его отсутствие «скорлупу». Воздух в подвале был густым от запаха пота, металла и чего-то ещё — тревоги. Их встретил Кащей, старейшина, его прозвище говорило само за себя. Его лицо было каменным. — Вов, отойдём на пару слов? — бросил он, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Кате. Они скрылись в соседней комнате, где на столе, застеленном старой клеёнкой, обычно решались судьбы. Катя осталась снаружи, сердце её бешено колотилось. — До меня слушок дошёл, что твоя Катюшка с пацаном из Хади Такташа ходит, — голос Кащея был ровным, но в этой ровности таилась стальная опасность. — Надо решать вопросик. Не по понятиям получается. Что скажешь, Вов? Вова молчал. В его молчании была вся горечь возвращения — из огня Афгана в огонь домашней войны. Он осмысливал не просто слух, а предательство тех законов, что он сам соблюдал. И теперь эти законы встали между ним и сестрой, в чьих глазах он был героем. — Разберусь, — наконец, отчеканил Суворов. Коротко. Ясно. И от этих двух слов в подвале стало нечем дышать. — Будь добр, решить этот вопрос. А то я твою рожу автоматную начищу до блеска, — произнёс Кащей, и в его голосе, обезличенном и тяжёлом, как булыжник, неприязнь звучала откровеннее всяких слов. Дома Семья Суворовых собралась за ужином лишь под густые осенние сумерки. Отец, уставший за день на заводе, и мачеха, озабоченная тихим бытом, встретили их привычной, размеренной теплотой. Но за столом царило незримое напряжение, витавшее меж троих возвратившихся — Вовы, Марата и Кати. Когда ужин окончился, Вова кивком пригласил сестру в свою комнату. Предчувствие, холодное и липкое, поползло по её спине мурашками. Внутри всё замирало и сжималось в ледяной ком, а сердце, напротив, отчаянно колотилось в груди, словно птица, попавшая в капкан. Комната братьев была миром двух вселенных. Одна сторона, Вовина, была увешана грамотами и наградами — следами былых побед и упорядоченной жизни. Другая, Маратова, аскетично оголена, и лишь перекладина для подтягиваний, как суровый символ улицы, чернела на стене. Вова полулежал на кровати и молча указал ей на стул. Жест был спокоен, но в этой сдержанности таилась грозная сила. — Говори правду. Хорошо? — он всегда обращался с ней мягко, уважая её. — Ты действительно ходишь с пацаном с чужой улицы? Это что-то серьёзное? Он не гневался, его голос не повышался, но от этого ровного, обволакивающего тембра становилось не по себе. Катя замерла, не в силах вымолвить и слова. Ей всего пятнадцать, а её первое, робкое чувство уже стало достоянием всей Казани, предметом обсуждения в подвальных качалках. Она начала общаться с тем парнем не из пустого упрямства или чтобы забыть Турбо. Нет. Два долгих года её душа, словно пересохшая земля, жаждала простой человеческой любви и заботы. Отец растворялся в работе, мачеха оставалась чужой, Марат пропадал во дворах, а Вова, её единственная опора и защита, был далеко. И вот появился тот, кто дал ей всё это — внимание, тепло, чувство, что она нужна. Больше всего сейчас её ранила и мучила горькая ирония судьбы: в их время, когда чувства измерялись не сердечной склонностью, а «понятиями» и улицами, её первая любовь оказалась преступлением. Впервые в жизни она с горечью пожалела, что родилась не в иное, более простое время. Боль сжала горло, но Вова ждал, и его молчаливый вопрос висел в воздухе тяжелее любого обвинения. — Правда... — едва выдохнула она, опустив глаза, будто надеясь найти на потёртом полу убежище от его взгляда.