2

— Я запрещаю тебе с ним общаться. — Голос Вовы был ровным и тихим, но в этой сдержанности чувствовалась стальная пружина, готовая распрямиться. — Ты понимаешь, что ставишь под сомнение мой авторитет? Что подставляешь не только себя и меня, но и всю нашу улицу. Катя молчала, впиваясь в брата взглядом. Ей были чужды и безразличны эти пацанские «понятия», опутавшие их жизнь невидимой, но прочной паутиной. Но она знала: для Вовы они — воздух и закон. И потому она сжалась внутри, не в силах вымолвить ни слова возражения. Она понимала, что с точки зрения его мира это предательство, но в её собственном сердце бушевал мятеж. Ей отчаянно хотелось быть с тем, кто видел в ней просто девушку, чьи глаза светлели при её появлении, кто был рядом, когда её собственный дом погружался в гнетущую тишину. Противоречия разрывали её, и по щекам, горячим от стыда и обиды, покатились слёзы. В порыве бессилия она рухнула на кровать рядом с братом, ища хоть капли поддержки. Но Вова оставался недвижим. «Понятия» были для него всем, особенно сейчас, после двухлетнего отсутствия, когда его авторитет дал трещину. Разрешить вопрос с сестрой было делом чести и выживания — иначе под ударом оказывалась вся улица, и он, Суворов, не мог допустить, чтобы она встала на колени. Не в силах вынести его отстранённости, Катя вырвалась из комнаты и захлопнулась в своей, прижавшись спиной к двери, будто пытаясь отгородиться от целого мира. Она скользнула на пол, обхватив колени, в позе зародыша, пытаясь стать меньше, спрятаться. За дверью настойчиво зазвучал её стук, и голос Вовы, сдавленный тревогой. Но Катя была непреклонна, её молчание становилось крепостной стеной. — Тогда я больше не с вами! — донеслось из-за двери, и Вова замер, будто получив удар под дых. Он не ожидал такого. — Я теперь с хадитакташевскими. Последние слова повисли в воздухе ядовитым дымом. Неужели его Катя, его сестра, перешла черту? Неужели она предпочла чести и семье — себя, свои мимолётные чувства? Вова отступил в гробовом молчании. Вернувшись в комнату, он опустился на кровать, уставившись в одну точку. Марат, встревоженный его видом, начал расспрашивать, и Вова, словно в тумане, пересказал слова сестры. Марат тяжело рухнул рядом. Братья не проронили больше ни слова, уйдя в себя. Завтрашний день тяготел над ними мрачным предчувствием. Утро не принесло облегчения. Вова проснулся с тяжёлой головой и каменной тоской на душе. Он понимал: если Катя что-то решила, её не свернуть, она шла по жизни как ледокол — прямо, уверенно, ломая все преграды на своём пути. Разбудив Марата, они молча отправились к пацанам. Кащей уже ждал его, его лицо было непроницаемой маской. Адидас отвёл старшего в сторону, пытаясь смягчить ситуацию, начал объяснять, что, да как. — Адидас, а ты ничего не попутал? — голос Кащея, вначале тихий, внезапно взметнулся, режущим эхом разнесясь по двору. — Сестру приструнить не можешь?! Как на нас теперь смотреть будут?! Все же знают, что она твоя сестра! Пацаны делали вид, что поглощены своими делами, но каждое слово впитывали, как губки. — Чтобы сегодня же твоя шлюха казанская вернулась! Ты меня понял? — последнюю фразу Кащей прошипел уже в полный шёпот, впиваясь в Вову взглядом. И Суворов, стиснув зубы, проглотил и это оскорбление, не смея возразить. Едва затихли шаги братьев за дверью, Катя стремительно собралась и умчалась к своему возлюбленному, Петье Равилову, известному в своих кругах под кличкой Рембо. Сквозь слёзы она выложила ему всё: ультиматум брата, свой бунт, своё решение отказаться от «Универсама». Петя, выслушав, не стал уговаривать её быть осторожнее. Вместо этого он предложил ей переехать к нему. Ему было семнадцать, он жил с родителями, но те часто бывали в отъездах и смотрели на гостей сквозь пальцы. Девушка, не ожидавшая такой щедрости, на миг заколебалась, но, поддавшись порыву, счастливо кивнула и помчалась домой — собирать вещи, собирать свою новую, свободную жизнь. Переступив порог, она замерла: в прихожей, рядом с знакомой обувью братьев, стояли ещё две пары чужих ботинок. Надеясь проскочить в свою комнату незамеченной, она затаила дыхание, но было поздно — её уже увидели, и пришлось войти. В комнате было четверо: Вова и Марат, а с ними — Зима (Вахит) и Турбо (Валера Туркин), тот самый, чьё равнодушие когда-то ранило её. — Кащей так решил, — Вова закончил свой монолог, его голос был усталым и пустым. — Катя, ты моя сестра. И по нашим законам ты обязана слушаться меня, а не ходить за кем-то с чужой улицы. — Вова дело говорит. Слушай его внимательно, — встрял Турбо, его взгляд скользнул по ней с непривычной оценкой. — Кать, если уж так хочешь парня, давай ты со мной будешь ходить. Эти слова стали последней каплей. По её лицу снова потекли слёзы, и она рванула к выходу, но на пути, как несокрушимая стена, встал Вахит. — Мы правда хотели по-хорошему, — произнёс он безразличным, холодным тоном. — Но ты сама нас вынуждаешь. И жестом, коротким и недвусмысленным, он что-то показал Турбо. Дверь с грохотом захлопнулась, и Катя оказалась в заточении собственной комнаты. Четверо крепких парней легко скрутили её и, используя ремень, пристегнули к ножке массивной кровати, словно дикое, непокорное животное. Она отчаянно вырывалась, царапая металл ногтями, но что могла поделать хрупкая девушка против этой сплочённой мужской силы? Её сопротивление было трепетом птицы в стальной клетке. За дверью, приглушённо, доносились обрывки фраз, из которых складывалась жуткая мозаика. — Сторожи её... — Найти... — Поможет с этим делом... — Убить... Последнее слово врезалось в сознание острой, ледяной занозой. Неужели Вова, её брат, способен на такое? Неужели они замышляют убить Петю? Мысль была настолько чудовищной, что сознание отказывалось её принимать. Внутри всё кричало, требуя вырваться из этой ловушки, бежать без оглядки, схватить за руку своего возлюбленного и исчезнуть в сумеречных переулках города. И в этот миг отчаяния к ней пришло горькое прозрение. Она была готова на всё. Готова отказаться от своего счастья, от этой хрупкой надежды на любовь, лишь бы он был жив. Готова даже на унизительную ложь, притворяясь пассией Турбо, лишь бы тень от их мира не падала на Петю. Он стал для неё всем — воздухом, светом, смыслом. — Вова! — её крик, сорвавшийся с дрожащих губ, заставил замолчать голоса за дверью. — Поговорить хочу. Брат вошёл один. Его лицо было маской, но в глазах читалась тягостная усталость. — Вы его убить хотите? — выдохнула она, впиваясь в него взглядом, полным ужаса. — Чтобы я никак с ним не могла быть? Ответь мне правду! — Катюш, ты неправильно всё поняла, — начал он с попыткой оправдаться, но, встретив её мокрый от слёз взгляд, дрогнул и опустил глаза. — Так приказал Кащей. Я тут бессилен. Прости... — Вов, я согласна, — голос её предательски дрогнул, но она заставила себя говорить. — Я отстану от него. Согласна с Турбо ходить. На всё согласна, только... Только Петю не трогайте. Прошу вас... Пацаны, оставив Катю пристёгнутой к кровати, удалились в свою подвальную качалку — этот штаб, где решались судьбы. Доложив Кащею, они представили свой план: надавить на девушку так, чтобы она сама отказалась от Рембо. Идея с инсценировкой угрозы убийством сработала идеально. Кащей, одобрив хитрость, кивнул. Конечно, он не собирался никого убивать — лишняя кровь сулила лишь ненужные проблемы. Его решение было прагматичным и жестоким в своей простоте: сходить к этому Рембо и чётко дать понять, что если его нога хоть раз ступит на территорию «Универсама», живым он отсюда не уйдёт. Угрозы должно было хватить. Пересекая незримую, но известную каждому границу, парни с улицы Универсама ступили на враждебную территорию Хади Такташа. Воздух здесь стал гуще и зарядился статикой немой ненависти. Со всех дворов и подворотен на них легли тяжёлые, изучающие взгляды, в которых читалось молчаливое презрение. Сама земля, казалось, сочилась враждебностью. Пройдя немного вглубь, они увидели группу местной «скорлупы» — молодых и дерзких. Универсамовские сразу потребовали вызвать старших, но юнцы, переполненные бравадой и самоуверенностью, ответили потоком оскорблений и грубым отказом. Турбо, вспыльчивый и гордый, не стерпел такого неуважения. Его голос, низкий и угрожающий, прорезал гомон: «Сейчас разнесём вашу шарагу в щепки, если сию же минуту не приведёте ответственных!» Но дерзость хадитакташевской молодежи лишь возросла. Они огрызались, их крики сливались в единый агрессивный гул, граничащий с прямым презрением к непрошеным гостям. Внезапно из-за угла соседнего дома появилась знакомая фигура. Это был Петя. Услышав шум, он вышел, чтобы утихомирить разбушевавшуюся молодёжь, но, увидев чужаков, замедлил шаг. На мгновение в его глазах мелькнуло удивление, но он быстро взял себя в руки и уверенно двинулся навстречу. — Че вы, блять, здесь забыли? Кащей совсем вас не воспитывает, пиздюки! — крикнул он издалека, приняв их сначала за чужую «скорлупу». Но, подойдя ближе, узнал Турбо и Вову по кличке Адидас. Выражение его лица смягчилось, сменившись настороженным любопытством. — А, пацаны, не узнал, не обессудь. Зачем пожаловали? Адидас, сохраняя внешнее спокойствие, предложил отойти для разговора с глазу на глаз. Петя, хоть и с неохотой, кивнул. Внутри у него всё сжалось от дурного предчувствия, но он знал, что его тронуть не посмеют — таков был неписаный закон. Отошли в сторону. Адидас, не теряя времени, перешёл к сути: «Отстань от Кати. И не появляйся на нашей улице. Иначе универсамовские тебя прикончат». Эти слова не испугали Петю, а, напротив, взбесили его. Глаза загорелись яростью. — Ты че, сука! Мы сами с Катей разберёмся! — его голос дрожал от гнева. — А вот ты как раз проваливай с моей улицы, пока ебало тебе не начистили! Понял?! — но Вова был непреклонен, турбо, стоявший рядом, на эмоциях врезал этому Пете. —Пацаны, гасите их на хуй! — крикнул ошарашенный Рембо. Его крик стал сигналом. Озверевшая от жажды драки скорлупа Хади Такташа, как один, набросилась на гостей. Силы были неравны: Вова и его ребята, не ожидавшие такого стремительного развития событий, даже не успели подготовиться — кастеты остались в карманах. Завязалась жестокая, хаотичная драка. Универсамовские дрались отчаянно, но что могли противопоставить несколько человек против сплочённой, пусть и молодой, толпы? Вскоре их смяли, повалили на землю и принялись избивать. Асфальт быстро окрасился пятнами крови — у кого-то была рассечена голова, у другого разбита в кровь губа, третьему порезали руку ножом. Шум и гам привлекли внимание старшего — Рафы. Его появление мгновенно охладило пыл дерущихся. «Прекратите!» — его властный голос прорезал воздух, и драка стихла. Он окинул взглядом поле боя: его взгляд скользнул по избитым универсамовцам, затем перешёл на своих перевозбуждённых пацанов. — Мы поговорить пришли, а твоя скорлупа невоспитанная накинулась, — сквозь сжатые зубы, вытирая кровь с лица, проговорил Адидас. Рафа холодно оценил ситуацию. — Съебались отсюда, пока я добрый, — его тон не допускал возражений. — Со своими я сам разберусь. Вова, собрав остатки сил и достоинства, молча кивнул. Сказав пару лаконичных, но ёмких слов в сторону обидчиков, он развернулся и, превозмогая боль, прихрамывая, повёл своих людей прочь с враждебной территории. Адидас был расчётливым и понимал, что если они не уйдут сейчас, то будет только хуже . Поражение было горьким, но унизительнее всего было это вынужденное отступление.