3

Катя оставалась в своей комнате, прикованная ремнем к кровати, как узница в собственной крепости. Минуты тянулись в мучительном ожидании, сливаясь в часы. Главным было не физическое неудобство, а леденящий душу страх за Петю. Тишина в квартире и затянувшееся отсутствие братьев рождали в воображении самые страшные картины. Внезапно знакомый скрежет ключа в замке вывел её из оцепенения — это вернулись родители. Раздались шаги: тяжёлые и мерные — отец прошёл в свой кабинет, лёгкие и суетливые — мачеха направилась на кухню, погружённая в хлопоты с продуктами и приготовлением ужина. Казалось, никто не замечает её исчезновения, пока она, собравшись с духом, не позвала отца. Кирилл Суворов обычно держался отстранённо, ожидая, когда к нему подойдут первыми. Но на этот раз в голосе дочери он уловил нечто новое — надтреснутые нотки паники. Это заставило его отступить от правил. Переступив порог комнаты, он замер на мгновение, его взгляд выразил шок и непонимание. Не тратя времени на вопросы, он молча и ловко освободил дочь из унизительных пут. — Что здесь происходит? — его голос был тихим, но в нём бушевала гроза. Катя, дрожа всем телом, пыталась выдать связные слова, но истерика сдавила горло, превращая объяснения в бессвязный поток. Отец, видя её состояние, не стал настаивать. Вместо этого он крепко, по-отцовски, обнял её, давая возможность выплакаться, а затем мягко, но настойчиво повёл на кухню — к традиционному в их доме лекарству от всех бед: крепкому сладкому чаю. Успокоившись, согретая теплом кружки и отцовским участием, Катя начала свой рассказ. Она осторожно обошла острые углы, умолчав о Пете, представив конфликт как внезапную вспышку братской тирании. — Вот гады! — гнев Кирилла был немедленным и яростным. — Я покажу им, где раки зимуют! Давно они ушли? Катя, сбитая с толку пережитым стрессом, лишь беспомощно пожала плечами, потеряв счёт времени. Вечер Позже, когда в квартиру, стараясь быть незамеченными, вошли Вова и Марат, их вид говорил сам за себя: порванная одежда, ссадины и синяки. Вова, вспомнив о сестре, ринулся в её комнату, но нашёл лишь пустое пространство и болтающийся ремень. Пройдя по коридору, он увидел картину, от которой кровь застыла в жилах: Катя сидела за кухонным столом с родителями. Они ели в гробовом молчании, демонстративно игнорируя их появление. Братья несмело пристроились за стол. Тишина висела в воздухе тяжёлым, гулким колоколом, и с каждой минутой предчувствие неминуемой расплаты нарастало. Когда мачеха закончила ужин, Кирилл вежливо, но не допуская возражений, попросил её выйти. Для братьев это был знакомый и пугающий знак: когда адвокат в лице мачехи исчезал, исчезали и последние преграды для отцовского гнева. — Какого хрена вы творите?! — взрыв последовал незамедлительно. Мощный удар кулаком по столу заставил вздрогнуть не только посуду, но и Катю. — Я вас неблагодарных тварей этому учил?! Неуважению к своей же крови?! Братья сидели, опустив глаза, не смея и слова вымолвить в своё оправдание. — За что? Она же ваша сестра, — на смену гневу пришла горькая, уставшая строгость. Вова, собрав волю в кулак, начал говорить тихо и взвешенно. Он признал ошибку, клятвенно заверил, что подобное больше не повторится, и просил прощения. Но Марат, унаследовавший взрывной характер отца, долго копил ярость, и теперь она вырвалась наружу. — А то, что она нас на всю улицу позорит?! — выкрикнул он, перебивая. — Гуляет не пойми с кем! Все уже шепчутся за спиной. Нам перед пацанами стыдно! А если её там уже… — он не успел договорить, получив сокрушительный подзатыльник от Вовы. — А что? Об этом она тебе рассказала? — язвительно бросил Марат, не в силах остановиться. Холодная решимость застыла в глазах Кирилла Суворова. — Значит, так, — его голос прорезал воздух, как лезвие. — Ты, — он указал на Марата, — завтра же едешь к тёте, в другой город. Ты, — взгляд перешёл на Вову, — с понедельника устраиваешься на работу и забываешь о дворах. А ты… — его глаза, полные разочарования и боли, уставились на Катю, — поедешь в интернат. Там учатся только прилежные девочки из хороших семей. Словно по команде, все разошлись по своим углам. В комнате братьев повисло тяжёлое молчание, которое Вова разбил очередным, уже привычным подзатыльником Марату. Старший брат отдавал себе отчёт в масштабах провала — они проиграли по всем фронтам: и в отношениях с сестрой, и в противостоянии с Хади Такташем. Марат же, напротив, не чувствовал за собой вины. В его глазах Катя навсегда осталась позорницей, а их отступление с чужой территории он расценивал не как необходимость, а как проявление трусости. Но было уже поздно что-то менять. Идея побега родилась в отчаянном шепоте Марата и была принята Вовой без возражений — лишь коротким, решительным кивком. Судьба была предрешена. Пока младший брат торопливо сгребал в сумку самое необходимое — ему предстояло затаиться в сыром подвале, лишь бы избежать ссылки к тётке, — в доме стояла гнетущая тишина. На цыпочках, затаив дыхание, они выскользнули в коридор. Отец уже спал, и только его ровное дыхание доносилось из спальни. У самой входной двери, окутанная предрассветным мраком, их ждал неожиданный союзник в бегстве — Катя. Стояла, прижимая к груди скромный узел с вещами, её фигура была воплощением тихого, но непреклонного решения. Ни слова не было сказано. Лишь красноречивый взгляд, которым они обменялись, скрепил их молчаливый сговор. Втроем, как тени, они выпорхнули из дома в спящую, безмолвную улицу. Катя, не оглядываясь и не желая разделять путь с братьями, тут же направилась в сторону, противоположную их намерениям. Но её шаги прервал голос Вовы, холодный и отчеканенный, как сталь: — Иди. Но если вернешься, знай — я не стану отмывать твой позор перед пацанами. Поняла? Ответом ему был лишь безмолвный кивок, после чего Катя растворилась в ночи, оставив братьев на перепутье. Она брела по ночной Казани долго и бесцельно, пока ноги сами не принесли ее на улицу Хади Такташ. Здесь царили неестественные тишина и мрак, будто сама улица затаила дыхание. Тёмные окна подъездов смотрели на нее слепыми глазами. Не колеблясь, Катя нашла нужный подъезд и нужную дверь. Её робкий стук прозвучал оглушительно громко в ночной тиши. Дверь открыл Петя. На его лице застыло изумление, смешанное с тревогой, — он не ожидал увидеть её в такой час. Девушка стояла на пороге бледная, почти прозрачная, с потухшим взглядом. — Заходи, — тихо произнёс он, пропуская её внутрь. — Сейчас чаю сделаю. На тебе лица нет. Оказавшись в безопасности, Катя выложила ему всё — от начала и до конца. Петя слушал, не перебивая, лишь нервно покусывая губу и сжимая кулаки до белизны в костяшках. Когда история, горькая и безысходная, была закончена, в комнате повисла тишина. И он, не раздумывая, вынес свой приговор: — Останешься у меня. В этих трёх словах не было ни страсти, ни романтики — лишь простая, суровая уверенность, дававшая ей последнее пристанище. Девушка переступила порог квартиры. Внутри, погруженная в предрассветную тишину, царила пустота — не было никого, кроме них двоих. Парень, стараясь разрядить обстановку, предложил чай. Усадив Катю в зале на диван, он удалился на кухню. Вернувшись с двумя кружками ароматного чая, он включил телевизор, и экран ожил красками мультипликационных миров. Поначалу всё было спокойно. Петя обнял её за плечи, и это прикосновение казалось защитой. Но с каждой минутой его объятия становились навязчивее, а ладонь, лежавшая сначала на талии, начала медленное, неумолимое движение вниз. Когда его пальцы впились в её бедро, Катя вздрогнула, как от удара током, и резко отстранилась. — Пожалуйста, не надо, — выдохнула она, и в её голосе звенела не просьба, а граница, которую он не имел права переступать. Петя на мгновение сморщился, на его лицо легла тень досады, но он отступил, убрав руку. Остаток вечера они просидели в натянутом молчании, а когда стрелки часов приблизились к двум ночи, парень предложил ей разделить с ним кровать. Катя, сохраняя вежливую, но недвусмысленную твердость, отказалась и устроилась на диване в зале. До этого момента, пока Катя не оказалась в его полной власти, от Пети не было и намёка на подобную настойчивость. Он не позволял себе вольностей, его ласки ограничивались невинными поцелуями. Теперь же, почувствовав свою власть над беззащитной девушкой, у которой не было иного выбора, он решился испробовать эту власть. К счастью, её отказа оказалось достаточно, чтобы он отступил, не пускаясь в принуждение. *** Тем временем Вова и Марат добрались до качалки. Несмотря на поздний час, там находились несколько старших пацанов, чьи силуэты вырисовывались в тёмном помещении подвального помещения. Марат, обессиленный пережитым, тут же рухнул на холодный кожаный диван и провалился в сон. Вова же не сомкнул глаз. Его ум был переполнен тягостными размышлениями. Он упустил сестру, но проблема с Хади Такташем оставалась открытой раной. Рафа мог в любой момент объявить войну, и тогда хрупкое перемирие между улицами рухнет, погрузив их мир в хаос. Он перебирал в голове обрывки диалогов, слова Кати и Марата, собственные роковые решения, суровый приговор отца — но из этого хаоса не рождалось ни одного ясного выхода. Пацаны, уважая его внутреннюю борьбу, не мешали, лишь изредка бросая на него украдкой взгляды. Вова вышел на улицу, чтобы покурить. Воздух уже начинал сереть, предвещая рассвет. Сделав первую затяжку, он заметил вдали знакомую фигуру. Это был Кащей. По спине Вовы пробежали холодные мурашки — он понял, что неизбежный и, судя по всему, малоприятный разговор теперь неминуем. — Я только что договорился с Рафой, — голос Кащея был не гневным, а усталым до глубины души. Он потер переносицу, словно пытаясь стереть накопившуюся усталость. — Вы совсем ахуели? Можно было аккуратно припугнуть его, а не нарываться на конфликт со всей их братвой. Пришлось откупаться от этого сукиного сына. Разговор между мужчинами затянулся, они беседовали около получаса, пока первые лучи солнца не прорезали предрассветную дымку. Вова и Кащей никогда не были близки, но эта беседа, овеянная горечью и усталостью, неожиданно стала мостом между ними. Вернувшись в качалку, они застали её опустевшей; лишь Марат лежал на диване, безмятежно посапывая в подушку. Кащей, сраженный усталостью, плюхнулся на другой диван, закурив. Вроде бы всё улажено, а на душе скребли кошки. Тягостное предчувствие, тёмное и необъяснимое, витало в воздухе. — За Катюху не переживай, — Кащей прервал молчание, пытаясь утешить Вову. — Я всё разрулил. Никто слова против не скажет. Вове отчаянно хотелось верить, что сестре ничего не угрожает, но больше всего на свете он желал, чтобы она вернулась домой. Боль и чувство вины разъедали его изнутри. Обессиленный, он прилёг рядом с братом и провалился в тяжёлый, беспокойный сон. А чуйка Кащея, как всегда, не подвела. На следующий день ближе к вечеру пришла весть, от которой кровь стыла в жилах: Ералаша — Мишу — убили. Убили хадитакташевские за то, что он ступил на их территорию. Миша ещё не знал о новом, негласном правиле и зашёл в тот район за хлебом и маслом для себя и бабушки. Но судьба распорядилась иначе. Его жестоко избили, затоптали ногами, оставив умирать на холодном асфальте от потери крови и отёка мозга. Похороны назначили через три дня. Весь «Универсам» замер в немом шоке и скорби. *** Проснувшись, Катя приготовила завтрак. За столом Петю вызвали по телефону; он быстро собрался и ушёл. Девушка в одиночестве допила чай и отправилась в школу. Но и там её ждало испытание: за спиной шептались, бросая в её сторону уничижительное — «шлюха». Катя пыталась не обращать внимания, но в конце концов, сломленная, убежала домой. Петя уже ждал её, сидя с мрачным видом. — Что-то случилось? — тревожно спросила она. — Моя шпана одного универсамовского пацана убила, — прорычал он. Катя подошла, чтобы обнять его, но он остался неподвижен. — Мне теперь за них перед Рафой отвечать. Девушка отпрянула. На мгновение ей показалось, что его огорчает не смерть парня, а груз проблем, свалившихся на его плечи. *** День похорон На похороны Миши пришла толпа — родственники, пацаны, соседи. Стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь сдавленными рыданиями. Парни, сжимая кулаки, едва сдерживали слёзы, глядя на закрытый гроб. Рядом, уткнувшись в крышку гроба, рыдала его бабушка — у неё теперь не осталось никого. Пацаны собрали деньги со всех, чтобы помочь с похоронами — последним, что они могли сделать для друга, — и достойно проводить его в последний путь. Катя испытывала острую, почти физическую потребность прийти на похороны. Она знала Ералаша лично — их семьи жили по соседству, делили общий двор. Однако Петя, к её удивлению и горькому разочарованию, наложил категорический запрет. Он приводил резоны, один тревожнее другого: мол, братья могут силой забрать её, да и что пацаны подумают, увидев её там. Девушка тяжело переживала, что не сможет отдать последний долг мальчишке, с которым росла бок о бок. Был воскресный день, и Петя, словно пытаясь загладить вину или отвлечь её, предложил прогуляться по его району и представить её местным — окончательно и публично закрепить её статус своей девушки. Но вслед за этим прозвучало требование, от которого у Кати похолодело внутри: он велел ей при всех отречься от «Универсама». Эти слова висели в воздухе тяжёлым, ядовитым грохотом. Отречься — значит не просто уйти, а сжечь все мосты, предать память совместно прожитых лет, перечеркнуть братьев и друзей, с которыми связана часть её души. Катя была готова уйти, но не наносить такого публичного, унизительного удара по своему прошлому. Однако Петя стоял на своём: для него это было знаком лояльности, доказательством, что его избранница безраздельно принадлежит ему и его кругу. Вскоре они оказались в месте, где традиционно собирались пацаны с Хади Такташа. Встретившие их оценивающие взгляды были полны скрытого любопытства и напряжения. — Катя хочет сказать вам пару слов, — объявил Петя, и его взгляд, твёрдый и требовательный, впился в девушку, безмолвно приказывая произнести заученную речь отречения. Сердце её сжалось. Она лишь покачала головой, отрицая этот ультиматум, и, собрав остатки сил, пробормотала что-то невнятное о радости знакомства. Этого было явно недостаточно. Ситуацию разрешило появление Рафы. Старший, испытующе оглядев её, с первых же слов взял в жёсткие тиски допроса: о «Универсаме», о братьях, о её истинных намерениях. Катя, запинаясь, пыталась уверять, что не предаст Хади Такташ, но её слова звучали неубедительно и робко. — Пока ты публично не отречёшься от своей старой группировки, ты здесь чужая, — холодно отрезал Рафа, и в его тоне не осталось места для компромиссов. — Нам не нужны те, кто одной ногой там, а другой — здесь. Не в силах вынести большего, Катя, не сказав ни слова, развернулась и ушла. Ноги сами понесли её прочь, и вскоре она, сама не зная как, очутилась в своём старом дворе. Знакомая с детства лавочка приняла её уставшее тело. И тут нахлынуло — волна горьких, безысходных слёз, которых она больше не могла сдерживать. Её душа была разорвана пополам: боль от тотального непонимания, сомнения, терзавшие изнутри. Правильный ли выбор она сделала, сбежав из дома? Или эта свобода обернулась новой, ещё более жестокой клеткой? Она осталась наедине с этими вопросами, сидя на холодной лавочке в опустевшем дворе своего детства.