2

Свой доклад Вадим Юрьевич отбарабанил с таким блеском и харизмой, что на несколько минут даже развеял скучную атмосферу совещания. Он говорил о финансировании сборной, графике тренировок и предстоящих сборах хоккейной команды с легкой иронией и без единой бумажки, оперируя цифрами так, будто это были не бюджеты, а карты в азартной игре. Закончив, он непринужденно откинулся на спинку стула, бросив многозначительный взгляд в сторону Красницкого, и сел. Затем слово взял следующий докладчик, и воздух в кабинете снова стал густым и тягучим, как патока. Голос говорившего монотонно бубнил о квартальных отчетах и статистических выкладках. Внимание собравшихся рассеялось: Красницкий украдкой проверял телефон под столом, Анастасия старалась не зевать, глядя в потолок, а Локтев смотрел в окно, барабаня пальцами по столу. Вадим, достав из внутреннего кармана пиджака изящный серебряный карандаш, принялся что-то рисовать на странице своего блокнота. Его движения были плавными и уверенными. Надежда, вопреки всеобщему настроению, сидела с идеально прямой спиной, устремив на докладчика внимательный, хоть и слегка остекленевшим взглядом. Она кивала в нужных местах, делала пометки, но ее ручка выводила в блокноте не слова, а бессознательные завитушки и прямые линии. Вся ее сущность была сфокусирована на мужчине справа. Она чувствовала исходящее от него тепло, улавливала каждый его шелест страницы, каждый сдержанный вздох. Ее нога, случайно, конечно, почти касалась его ноги под столом. Наконец, после вечности, Антон Сергеевич объявил совещание закрытым. Стулья заскрипели, зашелестели бумаги. Надежда и Вадим, как по команде, поднялись одновременно. Они вышли в коридор, став частью общего потока расходящихся коллег, но почти сразу же отстранились от него, замедлив шаг. Оказавшись в относительном уединении у высокой вазы с искусственными цветами, Вадим приподнялся к ее уху так близко, что его губы почти коснулись ее мочки, а горячее дыхание смешалось с ароматом ее духов. — Ты прожжешь во мне дырку, — прошептал он, и его низкий, бархатный голос прозвучал как ласка и как обвинение одновременно. Надежда вздрогнула, будто от удара током. Она резко отвернулась, делая вид, что поправляет бант на блузке. Ее ответ прозвучал сдавленно и нервно: — Ты мог пялиться менее открыто? Нас точно в чем-то подозревают. Ты видел взгляды Локтева? И Анастасия? Она не сводила с нас глаз! Вадим лишь усмехнулся, и его лицо озарила та самая наглая, обезоруживающая улыбка «чеширского кота». — Надежда Ивановна, пока вы меня тут отчитываете с таким накалом страстей, мы вызываем куда больше подозрений, чем если бы я просто на вас смотрел. — Он широко улыбнулся во все свои тридцать два зуба, его глаза смеялись, глядя на ее вспыхнувшие щеки. Надежда с раздражением фыркнула и, демонстративно закатив глаза, резко развернулась и зашагала к своему кабинету. Ее каблуки отчаянно стучали по кафелю, выбивая гневную дробь. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на шее, на бедрах. Дойдя до своей двери, она вдруг остановилась, не оборачиваясь. Ее плечи напряглись. Затем, медленно, она повернула голову через плечо. Взгляд ее был твердым и прямым. — Ты идешь? — тихо, но четко бросила она ему через плечо. Вадим, который уже собирался было направиться в противоположную сторону, застыл с комически-удивленным выражением лица. Он даже приложил руку к груди, жестикулируя. — Кто? Я? — преувеличенно невинно спросил он, играя в недоумение. Она не стала удостаивать его ответом. Резко толкнув дверь, Надежда вошла в свой кабинет. Она не стала ее придерживать, но и не захлопнула. Дверь осталась приоткрытой, как молчаливое, но однозначное приглашение. Вадим огляделся по сторонам — коридор был уже пуст. Одна лишь легкая, насмешливая улыбка тронула его губы. Он ловко шагнул вперед, проскользнул в щель и, оказавшись внутри, мягко, но уверенно прикрыл дверь. Щелчок замка, который он повернул, прозвучал как выстрел, отгораживая их от всего мира. И мгновенно исчезла та маска деловой, сдержанной женщины, которую Надежда носила как униформу. Здесь, в своем кабинете, за закрытой дверью, она была просто Надей. Вадим действовал с молниеносной, привычной уверенностью. Его портфель мягко шлепнулся на ближайшее кресло для посетителей. Два быстрых движения — и пуговицы его пиджака были расстегнуты, он сбросил его на спинку того же кресла, оставаясь в вишневой рубашке, которая теперь казалась еще ярче на фоне строгой обстановки. Он подошел к ней сзади, пока она стояла, глядя в окно, но не видя ни солнечного света, ни проплывающих облаков. Ее руки обхватили свои локти, в позе было легкое напряжение. Он не стал грубо поворачивать ее к себе, вместо этого его руки мягко, почти невесомо обвили ее талию, ладони легли на низ живота, притягивая ее спину к своей груди. Он прижался губами к ее шее, чуть выше воротника блузки, и выдохнул: — Ты стесняешься? — его голос был низким шепотом, который вибрировал у нее в костях. Она закрыла глаза, позволив голове откинуться назад, на его плечо. В этом укрытии, в его объятиях, можно было признаться в самом сокровенном. — Да, — прошептала она, и это было признанием не только ему, но и самой себе. Стеснялась этой внезапной уязвимости, этой жажды прикосновений, которая пересиливала все доводы разума. Он тихо рассмеялся, и смех его был теплым и ласковым. — Я вроде нестрашненький, чтобы меня стесняться. Его руки пришли в движение. Они не спеша, почти гипнотически, начали вырисовывать плавные круги по ее телу сквозь тонкую шелковую ткань блузки. Его пальцы скользили от талии к бедрам и обратно, разогревая кожу, растопляя остатки скованности. Затем его губы коснулись ее плеча — сначала просто прикосновение, потом легкий, влажный поцелуй, за которым последовал другой, чуть выше, у самого основания шеи. Каждое прикосновение его губ было обещанием и утешением. Надежда повернулась в его объятиях, чтобы встретиться с ним взглядом. Ее руки поднялись и запустились в его густые, седые волосы, сминая безупречную укладку. Она притянула его лицо к своему, и их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось — ее неровное и прерывистое, его ровное и глубокое. — Просто... замолчи, — тихо попросила она, не в силах больше выносить его ласковые подшучивания. Он послушался. Он не поцеловал ее в губы. Вместо этого он снова привлек ее к себе, просто обняв, положив свою щеку ей на плечо. Они стояли так посреди кабинета, в луже солнечного света — он в своей мятежной вишневой рубашке, она в своем безупречном вишневом пиджаке, два острова тишины и покоя в бушующем океане их общей, сложной жизни. Его руки медленно гладили ее спину, успокаивая, согревая. Это была не страсть, требовавшая немедленной разрядки, а нечто более глубокое — интимность доверия, момент, когда можно было не быть сильной, не быть собранной, а просто быть. И в этой тишине, под его умиротворяющие ласки, ее стеснение постепенно таяло, сменяясь чувством абсолютной, безоговорочной принадлежности этому моменту и этому человеку. Тишина в кабинете была обманчивой, наполненной лишь прерывистым дыханием и биением двух сердец, выстукивающих сумасшедший ритм. Медленно, словно боясь спугнуть хрупкую реальность происходящего, они перешли к поцелуям. Это был уже не нежный исследовательский контакт, а полноводный поток страсти, долгое время сдерживаемой условностями. Надежда, отступая под его напором, почувствовала краешек массивного стола. Она облокотилась на него, откинувшись назад, и холодная полированная поверхность дерева резко контрастировала с жаром ее кожи. Вадим навис над ней, заслонив собой свет от окна, превратившись в желанную тень, в единственное, что имело значение в эту секунду. Его руки, сильные и настойчивые, гуляли по ее телу, ладони скользили по шелку блузки, ощупывая изгибы талии, бедер, ощущая под тонкой тканью трепет каждого мускула. Ее вишневый пиджак был уже расстегнут и безжизненно висел на сгибах локтей. Издав глухой, сдавленный стон, Надежда уперлась ладонями в его грудь, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы сильнее вцепиться в реальность, в него. Ее пальцы сжали ткань его дорогой рубашки. Вадим, не отрывая губ от ее шеи, действовал с уверенностью хищника и знанием любовника. Его пальцы нашли бант на ее блузке — тот самый изящный, декоративный узел, что держал весь ее дневной образ. Он не стал его развязывать нежно. Одним точным, почти хозяйственным движением он дернул за конец, и шелковая лента безвольно распустилась, обнажив ворот и тонкую кожу у горла. Затем его пальцы перешли на маленькие пуговицы, одну за другой. Легкий шелест ткани и тихие щелчки расстегивающихся застежек звучали в тишине оглушительно громко. И вот, когда его губы уже готовы были коснуться новой, открывшейся глади кожи, а его ладонь легла на ее ребра, Надежда неожиданно замерла. Ее тело, секунду назад податливое и пластичное, напряглось. — Стой... — вырвалось у нее, и голос был хриплым, запыхавшимся, полным животного страха. — А если... за стенкой услышат? Он даже не остановился. Его губы, горячие и влажные, впились в ее ключицу, оставляя на коже огненный след. Его ответ прозвучал приглушенно и в нем не было ни капли сомнения: — Меня это мало волнует. Но этого было недостаточно. Разум, дремавший все это время, проснулся с паническим криком. Образ Локтева, пустой коридор, осуждающие взгляды коллег — все это обрушилось на нее лавиной. — Нет! Она резко отпрянула, выскользнув из-под него, и отшатнулась к окну. Дрожащими, неточными движениями она стала поправлять блузку, пытаясь свести ее края, спрятать от его взгляда и от самой себя ту страсть, что пылала у нее на груди. Бант повис беспомощно, пуговицы не хотели попадать в петли. Она еле переводила дыхание, грудь высоко и резко поднималась. И тогда она подняла на него взгляд. В ее глазах читалась настоящая буря — стыд, испуг, остатки неостывшей страсти и паническая ясность происходящего. Она смотрела на него, словно впервые видя, в какую бездну они только что чуть не шагнули. Вадим стоял, опершись руками о стол, с тяжелым дыханием. Его рубашка была помята ее руками, волосы растрепаны, а во взгляде, темном и глубоком, плескалось разочарование, понимание и все та же неукротимая, дикая жажда. Вадим отступил на шаг, давая ей пространство, но его взгляд не отпускал ее ни на секунду. Он смотрел на нее — на растрепанные волосы, на разгоревшиеся щеки, на испуганные и все еще полные желания глаза. И в его голубовато-серых глазах, обычно таких насмешливых и колючих, теперь плавала такая бездонная, всепрощающая нежность, что у Надежды сжалось сердце. В этом взгляде не было ни капли упрека за ее внезапную панику, только понимание и бесконечная теплота. Он медленно, давая ей время отпрянуть, если она захочет, снова приблизился и заключил ее в объятия. Но на этот раз это были не страстные, а успокаивающие, защищающие объятия. Он притянул ее к себе, и ее голова сама нашла привычное место у его плеча. — Надь, не переживай, — прошептал он, его губы коснулись ее виска. — Все в порядке. Мы просто... заигрались. Он глубоко вдохнул, зарываясь носом в ее каштаново-рыжие пряди, пахнущие дорогим шампунем и весенним ветром, который она поймала по дороге на работу. — Тебе, кстати, понравился мой подарок? — спросил он, его голос прозвучал приглушенно, прямо у ее уха. Надежда обняла его в ответ, ее пальцы вцепились в ткань его рубашки на спине, ощущая под ней твердые мышцы. Ее собственный голос стал тише, мягче, потерял все следы былой нервозности. — Какой ты наглый, — выдохнула она, но в ее словах не было обиды, лишь смиренное признание его власти над ней. — Мне понравился букет. Он прекрасен. Вадим слегка отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. Его брови скептически поползли вверх. — А подарок? — в его тоне проскользнула игривая обида. Она смущенно опустила глаза, потом снова подняла их на него, и на ее губах играла виноватая улыбка. — Я... я решила посмотреть позже. Хотелось растянуть удовольствие. Сказав это, она наклонила голову и нежно, почти робко поцеловала его в щеку. Она была в плену его объятий, и ей не хотелось быть нигде больше. Вадим не стал ждать. Уловив ее настроение, он снова прильнул к ее губам. Но на этот раз поцелуй был другим — не жарким и требовательным, как прежде, а бесконечно нежным, сладким и многообещающим. Это был поцелуй-обещание, поцелуй-утешение, говорящий без слов: «Я здесь, все хорошо, этот день принадлежит нам». Когда их губы наконец разомкнулись, Надежда, все еще гладя его по плечу, задала вопрос, который вертелся у нее на языке с самого утра. — А что за загадки с рыбалкой? — прошептала она. — Прекрасный день для рыбалки? Это наш новый шифр? Вадим хитро улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Ну, Жорик любит рыбалку? — произнес он с наигранной невинностью. Надежда нахмурилась. Мысль о муже в такой момент была как ледяной дождь. — При чем тут Жорик? — в ее голосе прозвучало раздражение. Она вообще не хотела думать о своем супруге, особенно сейчас, в кабинете, в объятиях другого мужчины. Вадим сделал многозначительную паузу, наслаждаясь ее замешательством. — Ну вот, он отправился на рыбалку, — объяснил он, как будто это было самое очевидное дело в мире. — А я, значит, проведу с тобой твой день рождения. Он актерски посмотрел на свои дорогие часы. — Вероятнее всего, он уже где-то на озере, сосредоточенно ловит карася. Или щуку. Неважно. Главное — он далеко. Не дав ей опомниться, задать еще один вопрос или выразить протест против такой наглой, но блестящей схемы, Вадим вновь склонился к ней и поймал ее губы в поцелуе. На этот раз в нем была и нежность, и торжествующая радость, и легкое упрямство, не позволявшее ей думать ни о чем, кроме него. И Надежда сдалась, позволив мыслям о муже, работе и условностям уплыть прочь, как та самая рыба, которую он сейчас якобы ловил. Вадим не стал медлить. Его губы, только что ласкавшие ее уста, принялись исследовать другие территории. Он склонился ниже, и его горячие, влажные поцелуи обрушились на ее ключицы, ту самую хрупкую косточку, что так волнующе вырисовывалась под тонкой кожей. Каждое прикосновение было подобно маленькому электрическому разряду, заставлявшему ее тело выгибаться навстречу. Надежда невольно запрокинула голову, отдавшись на волю ощущений, и из ее полуоткрытых губ вырвался сдавленный, глубокий стон — звук, в котором смешались и томление, и мольба, и полная утрата контроля. Он губами и языком вырисовывал замысловатые узоры на ее шее, опускаясь все ниже, к началу декольте, где пульс отчаянно стучал, призывая его. Его руки крепко держали ее за талию, не давая ей уплыть в этом водовороте, и она была ему безмерно благодарна за эту опору. И вдруг, словно споткнувшись о невидимую преграду, он замер. Его дыхание, такое же тяжелое и прерывистое, как у нее, было единственным звуком, кроме их сердечных ритмов. Он оторвался от ее кожи и с досадой, почти злостью, посмотрел на настенные часы. — Мне пора, — произнес он, и его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в наступившей тишине. Надежда медленно опустила голову, ее взгляд был затуманенным и непонимающим. Внутри все кричало от протеста. Она влюбилась в этого мужчину по уши, и каждая разлука, даже краткая, ощущалась как физическая боль, как отрыв частички самой себя. — Как? — выдохнула она, и в этом одном слове был и упрек, и недоумение, и плохо скрываемая досада. Он тяжело вздохнул, уже отступая от нее, и принялся поправлять манжеты рубашки, собираясь с мыслями. — Работа, Надь. Нужно еще съездить на арену, проверить подготовку ко вторнику. Всего не переделать. — Он скривил грустную гримасу, но в его глазах читалась уже возвращающаяся деловая хватка. — Работать нужно, Надежда Ивановна. Как ни крути. Она поняла. Перерыв между таймами был окончен. Маски возвращались на свои места. Она отвела взгляд и, прикусив нижнюю губу, чтобы скрыть дрожь, произнесла с подчеркнутой официальностью: — Вы правы, Вадим Юрьевич. Он подошел ближе, взял ее руку и, не сводя с нее глаз, поднес к своим губам. Его поцелуй на внутреннюю сторону запястья, туда, где бился ее пульс, был таким же нежным и жарким, как и те, что он только что дарил ее ключицам. — Я заеду за тобой в пять, — пообещал он, и его губы шевельнулись против ее кожи. — Оденься... красиво. Надежда лишь молча кивнула, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь этого мгновения: тепло его губ, шероховатость его щетины, влажный след на коже, который, казалось, будет жечь ее до самого вечера. — И подарок открой, — добавил он, уже направляясь к своему пиджаку. — Он должен тебе понравиться. С ловкостью фокусника Вадим поправил смятую рубашку, провел руками по волосам, возвращая им подобие прически, и накинул пиджак. Подобрав со стула свой портфель, он щелкнул замками. Легким, почти небрежным движением он достал оттуда небольшую, изящную коробку в клетчатой упаковке и положил ее на край стола. — Это чтобы ты не грустила, — бросил он с улыбкой, в которой читалась и нежность, и забота. — Твое любимое, итальянское. Он снова поцеловал ее, быстро, но крепко, словно ставя печать на своем обещании, и подошел к двери. Повернув ключ, он распахнул ее и, уже переступая порог, громко и четко, на весь коридор, произнес: — Да, да, я отпишусь по поводу необходимого оборудования на ледовой арене. До свидания, Надежда Ивановна. Дверь закрылась. Надежда осталась одна в кабинете присев в свое кресло, ощущая себя так, будто ее выдернули из горячей ванны и бросили в прохладную воду. Она не понимала, что это было — безумие, расчет, или сама жизнь, которую она так отчаянно пыталась поймать. Но, странное дело, на душе у нее было непривычно легко и хорошо. Ее взгляд упал на коробку с печеньем. Уголки ее губ дрогнули в улыбке. Он всегда помнил о таких мелочах. Она встала, включила электрический чайник, и пока он закипал, ее пальцы развернули упаковку. Аромат миндаля и темного шоколада заполнил кабинет. Выпив чашку горячего чая и съев одно хрустящее печенье, Надежда Ивановна глубоко вздохнула, отодвинула пустую чашку и потянулась к папке с документами. На ее лице больше не было смятения — только мягкая, задумчивая улыбка и решимость в глазах. Работа ждала, но теперь она знала, что в пять часов ее ждет нечто гораздо более волнующее.