3

Когда стрелки настенных часов приблизились к трем, Надежда с облегчением отодвинула от себя кипу бумаг. Она потянулась, чувствуя, как ноют мышцы спины от долгого сидения, и принялась собирать вещи. Впереди у нее была короткая деловая встреча в кафе, а затем — главная подготовка к вечеру с Вадимом. Ее взгляд скользнул по столу, утопающему в цветах. Роскошные, безликие букеты от коллег создавали пестрый, но бездушный сад. И лишь один, с теми самыми розовыми розами, стоял особняком. Она аккуратно взяла его, предварительно достав из зелени маленькую записку. Секунда колебания — и она открыла верхний ящик письменного стола, где в глубине стояла старинная шкатулка из темного дерева с инкрустацией. Внутри лежала причудливая коллекция: высохший цветок, билет в оперу, несколько ракушек с морского побережья и теперь — этот клочок пергамента с стихами. Это был ее тайный музей счастья. Взяв в одну руку сумочку, в другую — пакет с подарком и букет, она вышла из кабинета, оставив за дверью Надежду Ивановну. Деловая встреча в уютном кафе прошла стремительно — обсудили условия, подписали бумаги, выпили по эспрессо. Пятнадцать минут, и она была снова свободна. Эта неожиданная форa дарила ей целый час дополнительного времени, и внутри все запело от предвкушения. Переступив порог своей просторной, светлой квартиры, Надежда почувствовала, как с плеч падает груз рабочего дня. Первым делом она нашла высокую хрустальную вазу, бережно освободила розы от упаковки, подрезала стебли под углом и расставила их в воде. Бутоны, начавшие понемногу раскрываться, обещали к вечеру наполнить комнату нежным ароматом. Выпив залпом стакан прохладной воды, она наконец взяла заветный крафтовый пакет и направилась в спальню. Комната была выдержана в спокойных, пастельных тонах: стены цвета пудры, мягкий ковер с высоким ворсом, приглушающий шаги, и большая кровать с грудой шелковых подушек. На туалетном столике в позолоченной оправе стояло ее свадебное фото, которое она сегодня инстинктивно отвернула к стене. Усевшись на край кровати, она, словно ребенок, с нетерпением развязала бант и достала коробку. Сняв крышку, она не смогла сдержать широкой, сияющей улыбки. Прямо наверху, в бархатном гнезде, лежал флакон ее любимого парфюма — тот самый, с нотами чайной розы, кожи и бергамота, который она недавно с сожалением поставила на полку пустым. «Он запомнил...» — пронеслось у нее в голове сладкой волной. Она тут же сняла колпачок и брызнула каплю на запястье. Знакомый, сложный аромат, который Вадим всегда узнавал первым, окутал ее, будя самые сокровенные воспоминания. Под флаконом, аккуратно завернутое в тонкий тканевый мешочек цвета слоновой кости, лежало вторая часть подарка. Развязав шелковые завязки, она застыла, затаив дыхание. На ее ладонях лежал комплект нижнего белья, от которого перехватило дух. Это был шедевр портновского искусства и откровенного соблазна. Бюстгальтер был выполнен из тончайшего гипюра цвета белоснежной ванили, почти невесомого и полупрозрачного. Чашечки, усиленные лишь тонкими косточками для поддержки, были вышиты ажурным цветочным узором, сквозь который соблазнительно угадывалась кожа. Но главной деталью были бретели — не простые, а составные из тонких шелковых лент, которые сзади переплетались в замысловатый гульфик, а спереди соединялись с поясом для чулок. Трусики-стринги были из той же воздушной ткани, сзади — лишь тонкая, почти невесомая полоска гипюра, а спереди — маленький, кокетливый бантик точно по центру. Комплект дополняли две пары чулок с ажурной резинкой, идеально подходящей к узору на белье. Надежда улыбнулась, сжимая в руках шелк и гипюр. Не было и тени сомнения — он знал ее тело наизусть, каждый изгиб, каждую линию. Она направилась в ванную, где горячий душ смыл с нее остатки рабочего дня и нервное напряжение. Выйдя из душа, она натерла кожу ароматным маслом и, еще влажная, надела подаренный комплект. Он сидел на ней безупречно, как вторая кожа. Бюстгальтер мягко поддерживал грудь, не сдавливая, а кружевные ленты-бретели лежали на плечах, как драгоценности. Стринги идеально облегали бедра, подчеркивая, а не скрывая. Глядя на свое отражение в зеркале, она не увидела замужнюю женщину или строгого руководителя. Она увидела желанную, сексуальную женщину, готовую к свиданию с мужчиной, который, казалось, знал все ее тайные желания еще до того, как она сама их осознавала. До приезда Вадима оставался час, и каждая минута этого ожидания была наполнена сладким, томящим волнением. За пятнадцать минут до назначенного времени Надежда сбросила с себя мягкий банный халат и осталась стоять перед зеркалом в полный рост, любуясь своим отражением в подаренном белье. Шелк и гипюр обнимали ее тело. Затем, с чувством легкого сожаления, что эту красоту придется скрыть, она приступила к созданию образа. Она надела безупречный белый брючный костюм из легкого, струящегося крепа. Широкие брюки мягко ниспадали до самого пола, скрывая каблуки и создавая иллюзию парения. Вместо пиджака — удлиненная рубашка-пальто того же цвета, с запахом и поясом, который она завязала на талии, лишь намекая на ее изгибы. Под тканью рубашки кружевные ленты бюстгальтера и тонкий узор гипюра проступали как соблазнительная тайна, известная только ей. На ноги она надела туфли-лодочки на невысоком, но изящном каблуке — достаточно удобные для вечера, и достаточно элегантные для ресторана. У туалетного столика она нанесла легкий вечерний макияж: подчеркнула глаза стрелкой, добавила томности ресницам и выбрала помаду насыщенного ягодного оттенка. Ее каштаново-рыжие волосы, уже высохшие, она чуть подкрутила утюжком, чтобы локоны лежали мягкими волнами. Готовая, она присела на край стула на кухне, положив руки на колени. В тишине квартиры ее собственное сердце билось слишком громко. Это сладкое, почти девичье волнение никогда не притуплялось. Ровно через пару минут, как по расписанию, зазвонил телефон. «Я внизу, моя хорошая », — коротко и ясно прозвучал в трубке знакомый голос. «Спускаюсь», — так же коротко ответила она. Взяв маленькую сумочку-клатч из белой кожи, идеально подходившую к ее костюму, она вышла из квартиры, щелкнув замком. У подъезда, призрачно белея в сгущающихся сумерках, ждал его чёрный Mercedes. И, что было полной неожиданностью, за рулем сидел сам Вадим. Он откинулся на водительском кресле, и при ее появлении его лицо озарила медленная, довольная улыбка. Он вышел из машины, чтобы открыть ей дверь. — Я думала, у вас всегда водитель, — сказала Надежда, слегка смущаясь, подходя к нему. Он мягко обнял ее за талию и, не отвечая, притянул к себе. Его поцелуй был нежным, но властным, словно он ставил печать на начале их вечера. Он пах свежестью и тем самым парфюмом, что сводил ее с ума. — Для некоторых дел у меня нет водителя, — прошептал он, отрываясь от ее губ и глядя ей прямо в глаза. — Только я. И только ты. Он помог ей устроиться на пассажирском сиденье, и через мгновение они уже плавно трогались. Машина бесшумно понесла их по вечерней Москве, оставляя за поворотом ее обычную жизнь. — Куда мы едем? — спросила она, глядя на мелькающие огни. — В одно место на берегу реки, — ответил он, на секунду переведя на нее взгляд. — Где нас никто не увидит и не побеспокоит. Где ты можешь быть просто моей Надюшей. Он протянул руку и накрыл ее ладонь своей, его пальцы переплелись с ее пальцами. И под шепот шин, под биение собственного сердца Надежда поняла, что это — и есть та самая, настоящая жизнь. Через полчаса плавной езды по загородному шоссе Mercedes свернул на освещенную подъездную аллею, ведущую к стильному комплексу в стиле шале. Приглушенный свет фонарей выхватывал из темноты аккуратные деревянные домики, утопающие в зелени, а в центре, на вершине живописного холма, возвышался главный корпус ресторана с панорамными окнами, из которых лился теплый золотистый свет. Как только они переступили порог, в воздухе повисли тонкие ноты джаза и аромат дорогой кухни. К ним тут же, без лишней суеты, подошел хостес. — Добрый вечер, господин Казанцев. Ваш столик готов, — почтительно произнес он и проводил их через зал к уединенному столику у самого окна, откуда открывался завораживающий вид на темную гладь Москвы-реки, усыпанную отражениями далеких огней. Ужин прошел в легкой, непринужденной атмосфере. Они не говорили о работе или семейных делах. Вадим рассказывал забавные истории из своих спортивных командировок, а Надежда, смеясь, вспоминала курьезные случаи из университетской юности. Она заказала тартар из тунца с авокадо, он — стейк средней прожарки. Они делились едой с друг друга вилок, и его пальцы мягко касались ее руки, когда он передавал ей бокал просекко. В эти моменты она забывала обо всем на свете, кроме его смеха и теплого свечения в его глазах. — Я, пожалуй, пропущу десерт,— сказала Надежда, отодвигая тарелку. — Иначе просто лопну. — Тогда пойдем прогуляемся,— предложил он, вставая и помогая ей встать со стула. — Здесь есть отличные дорожки в лесу. Воздух за пределами ресторана был чистым и прохладным, пахло хвоей и влажной землей. Они спустились с холма и углубились в лес, где среди деревьев вились аккуратные асфальтированные тропинки, освещенные мягкими грунтовыми светильниками. Надежда шла, держа Вадима под руку, но на ее лице читалась легкая озабоченность. — Ты сказал мне для этого так красиво одеться?— наконец не выдержала она, скептически оглядывая свою безупречно белую фигуру в полумраке леса. — Да, а что?— ответил он с притворной невинностью. — Ну, белый, — она указала на свои брюки, — не очень-то подходит для лесных прогулок, хоть тут и есть асфальт. Я боюсь оступиться, упасть и испортить весь этот прекрасный образ. Вадим лишь ухмыльнулся в ответ, остановился и, не говоря ни слова, притянул ее ближе. Его поцелуй был долгим и сладким, он заставил ее забыть о белом костюме, о возможной грязи и обо всем на свете. Ее руки сами собой обвили его шею, и она полностью растворилась в этом моменте. Продолжив прогулку, они вскоре подошли к одному из уединенных домиков. Вадим открыл дверь ключом-картой и пропустил ее вперед. Зайдя внутрь, Надежда замерла. Свет был приглушенным, исходя от нескольких бра и множества свечей, расставленных по всему номеру. Пол устилал ковер из алых розовых лепестков, ведущий от двери к большой кровати. — Вы неисправимый романтик, Вадим Юрьевич,— она рассмеялась, и это был тот самый ее смех, который он слышал так редко и любил больше всего на свете. Но он не стал отвечать шуткой. Вместо этого он мягко взял ее за руки, заставив замолчать. — Надь,— произнес он серьезно, глядя ей прямо в глаза. — Я тебя люблю. И словно по волшебству, из-за спинки кресла появился небольшой, но изысканный букет — не розы, а ее любимые ромашки, изящные и хрупкие. Надежда не произнесла ни слова в ответ. Ее лицо озарила такая яркая, беззащитная улыбка, что в ней было больше красноречия, чем в любых клятвах. Она поцеловала его, вкладывая в этот поцелуй все, что не решалась сказать вслух. Белый костюм, отложенные дела и весь остальной мир перестали существовать. Оставались только они двое, ковер из лепестков и тихий шепот свечей. Не теряя ни секунды, Вадим взял ее руку и повел вглубь комнаты, к центру, где лепестки образовывали алое сердце. Он на мгновение отпустил ее, чтобы поставить букет ромашек в узкую хрустальную вазу, уже стоявшую на прикроватной тумбе. Затем он вернулся к ней и мягко, но уверенно развернул ее спиной к кровати, держа за талию. — Ты невероятна, — прошептал он, его голос был низким и густым от желания. — Эта белизна на тебе... как снег, на который падает закат. Его слова растворились в воздухе, когда он, одним плавным, но не оставляющим сомнений движением, повалил ее на мягкое ложе из лепестков. Их аромат смешался с ее духами, создавая опьяняющую смесь. Он навис над ней, поддерживая себя на руках, и его губы обрушились на нее шквалом жадных, влажных поцелуев. Сначала он покрыл ими ее шею, выискивая то чувствительное место за ухом, от которого у нее подкашивались ноги, затем спустился к ключицам, оставляя на коже горячие следы. Его пальцы нашли пояс ее рубашки-пальто. Ловко развязав его, он принялся расстегивать пуговицы одну за другой, и его губы неотступно следовали за движением его рук, целуя каждую открывшуюся полоску кожи. Вот он коснулся чувствительной кожи живота, вот провел языком по линии нижних ребер. Надежда закинула голову назад, ее пальцы впились в его волосы, сминая идеальную укладку, и она издала долгий, сдавленный стон, когда его ладони наконец обнажили кружевной бюстгальтер. — Боже, Надюша... — выдохнул он, отрываясь на секунду, чтобы полюбоваться ею. — Я знал, что это белье будет на тебе выглядеть как шедевр, но реальность превзошла все ожидания. Он не стал медлить с застежкой. Щелчок, и шелк с гипюром ослабили хватку. Он сбросил рубашку с ее плеч, и его взгляд, пылающий и восхищенный, скользнул по ее груди. — Ты совершенна, — прижался губами к ее соску, сначала нежно, потом все более влажно и требовательно, заставляя ее выгибаться под ним. Пока его рот и язык были заняты одной грудью, его пальцы скользнули к поясу брюк. Расстегнув его, он одной рукой стащил с нее и брюки, и трусики-стринги, срывая последние преграды. Она помогала ему, извиваясь, чтобы освободиться от ткани, и вот она лежала перед ним полностью обнаженная, на алом ложе, ее кожа, озаренная свечами, казалась перламутровой. Теперь настала ее очередь. Она потянула его за рубашку, и он позволил ей расстегнуть оставшиеся пуговицы. Он скинул ее с себя, обнажив мощный торс, а затем сбросил и брюки. Его тело было сильным, не спортивным в классическом понимании, но плотным, жилистым, дышавшим чистой мужской силой. Он снова прильнул к ней, и кожа к коже, они слились в долгом, глубоком поцелуе, пока его рука скользила вниз, между ее ног, находя влажную, горячую готовность. — Вадим... — простонала она его имя, уже не в силах выносить это сладкое, мучительное ожидание. — Я здесь, моя хорошая, — прошептал он в ее губы, позиционируя себя между ее раздвинутых бедер. — Вся такая прекрасная, вся такая... моя. Он вошел в нее не резко, а медленно, давая ей почувствовать каждый сантиметр. Ее тело приняло его с глубоким, дрожащим вздохом облегчения. Начав с размеренных, почти ленивых движений, он постепенно наращивал ритм, каждый толчок заставлял ее все сильнее впиваться ногтями в его спину. Я обожаю твои глаза. - прошептал он ей на ухо Она открыла глаза, затуманенные страстью, и утонула в его взгляде. Он не сводил с нее взора, и в этом было что-то невероятно интимное, даже более откровенное, чем сам секс. Он менял угол, находя то самое чувствительное место внутри нее, и она закричала, ее бедра сами по себе встретили его следующий толчок. — Да, вот так... — прохрипел он, и его собственные движения стали резче, глубже, окончательно теряя контроль. Ее оргазм накатил волной, заставив все ее тело содрогнуться в судорогах наслаждения, и он, подхваченный ее спазмами, с низким стоном обрел разрядку, навсегда запечатлевая свое имя в самой ее сути. Они замерли, сплетенные, тяжело дыша, пока эхо их страсти не растворилось в тишине комнаты, оставив после себя лишь шепот свечей и сладкий, терпкий запах секса и роз. Когда последние отголоски страсти утихли, сменившись ровным стуком сердец, Вадим не отпустил ее. Словно на весу, он перекатился с нее на бок, но тут же, тяжело дыша, притянул ее к себе, прижав спиной к своей груди. Их тела, влажные и горячие, идеально совпали, как две части пазла. Он натянул на них легкий шелковый пододеяльник, укрыв от прохлады ночи. Надежда почувствовала, как его губы прикоснулись к ее плечу — не страстно, а с бесконечной нежностью, словно ставя точку в их бурном любовном ритуале. — Ты в порядке? — его шепот был глухим и теплым прямо у ее уха. Его рука лежала на ее талии, большой палец лениво водил по коже. Она кивнула, не в силах вымолвить и слова, и прижалась затылком к его груди, чувствуя, как медленно успокаивается его бешеный ритм сердца. Он не требовал ответа. Его дыхание выравнивалось, становясь глубоким и размеренным. Он обвил ее чуть крепче, как будто боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку даже на мгновение. Его пальцы сплелись с ее пальцами, лежащими на ее животе. — Спи, — прошептал он, и это прозвучало не как приказ, а как самое заботливое пожелание на свете. — Я тут. Она закрыла глаза. Тело ее было расслабленным и тяжелым, наполненным приятной истомой. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей и их синхронным дыханием. Шелк покрывала скользил по коже, а тепло его тела согревало ее изнутри. В этом объятии не было страсти, не было спешки, не было тайн и двойной жизни. Была только тихая, всепоглощающая безопасность и чувство полного, абсолютного покоя. И прежде чем сознание окончательно отпустило ее в объятия Морфея, она успела подумать, что это, возможно, и есть самое большое счастье — быть любимой и знать, что ты — именно там, где должна быть.