Глава 1. Рондо без рефрена

Вильнюс в начале октября все еще пытался цепляться за лето, как за старую мелодию, которую не хочется отпускать. Утренний воздух был свежим, с легким привкусом опавших листьев и кофе из уличных ларьков, но в нем уже сквозила прохлада, напоминающая, что осень пришла окончательно. Литовская академия музыки и театра, спрятанная в тихом уголке Старого города, выглядела строго со своим фасадом с высокими окнами и дверями, что скрипели, пропуская студентов с футлярами для инструментов и нотами, торчащими из рюкзаков. В сердце Вильнюса музыка не была обычным хобби, она была воздухом, которым дышали, а для некоторых она была цепью, которая не позволяла вздохнуть свободно.   Угне Римкуте шла по коридору третьего этажа, ее шаги были ровными, почти бесшумными, казалось, что она репетировала даже походку. Ей был двадцать один год, но выглядела она старше из-за своей собранности, что делало ее похожей на идеально настроенную скрипку, ни одной фальшивой ноты, ни лишнего движения. Темно-каштановые волосы были собраны в аккуратный пучок, белая рубашка и надетый поверх черный свитшот гармонично сочетались с ее строгими черными брюками, которые подчеркивали ее стройную фигуру. На плече висел потрепанный, но ухоженный чехол со скрипкой, как верный спутник, знающий все ее секреты. Угне была из тех, кто следует правилам не потому, что боится наказания, а потому, что в них видит опору. Ее самооценка строилась не на похвале других, хоть она и жаждала ее, как глотка воды в жару, а на тихом убеждении, что если все выполнять идеально, то мир станет лучше. Она сдерживала эмоции, как нотный стан, каждая была строго на своем месте без излишеств.    Семья Римкуте была легендой в литовской музыкальной среде. Отец, Саулюс Римкус, был гитаристом и продюсером, чьи треки звучали на радио от Вильнюса до Лондона. Он всегда говорил, что музыка никогда не являлась даром или талантом, а ковалась дисциплиной. Мать, Лайма Римкене, была педагогом по фортепиано с дипломом из Венской консерватории. Угне впитала эту музыкальную дисциплину с молоком матери, и теперь, на выпускном курсе, она была той студенткой, на которую смотрели с завистью и уважением.    Угне вошла в аудиторию под номером двенадцать самой последней. Профессор Петраускас уже стоял у доски, его фигура отбрасывала длинную тень на потрепанные парты. Ему было за шестьдесят, но глаза горели, как у юноши, только что открывшего Баха. Аудитория была наполовину заполнена, Угне села на первый ряд справа от центра. Это было ее местом, откуда было видно каждую строчку на доске и каждое выражение лица профессора. Она разложила тетрадь, ручку и блокнот для конспектов.    На заднем ряду у окна сидела Раса Шимкуте. Ей тоже был двадцать один год, но она казалась моложе своих лет. Светлые волнистые волосы падали на плечи, а в ушах были крошечные наушники, из которых доносилась приглушенная музыка. Раса перевелась из Каунаса в прошлом семестре, и это было событием. Она сдала все академические разницы за две недели, и вот она здесь в столице с ее огнями и возможностями. Раса была импульсивной, живой, как джазовая импровизация. Она всегда следовала зову ее сердца, часто пренебрегая правилам, училась на своих ошибках, потому что они были для нее самыми ценными уроками, а не позором. Ее самооценка строилась на собственных ценностях. Очарование Расы было в простоте и искренности, она могла легко расплакаться над грустным фрагментом книги в трамвае и не стыдиться этого.   Профессор Петраускас кашлянул, привлекая внимание. Его голос разнесся по всей аудитории:   — Доброе утро, студенты. Сегодня у нас защита проектов у должников. Итак, господин Радзявичюс, если вы готовы, прошу приступайте.   Лукас Радзявичюс встал с третьего ряда, где сидел, облокотившись на парту, с гитарой в чехле у ног. Ему было двадцать два, но слава конкурса Евровидения в мае добавила ему ауру, от которой даже стены института начали вибрировать. Его группа "Катарсис" взорвала сцену в Базеле, хоть они и не выиграли, но завоевали сердца многих фанатов по всей Европе. Лукас был харизматичным, его светлые взъерошенные волосы всегда привлекали внимание, голубые пронизывающие глаза и улыбка, которая могла разрядить любую обстановку. В мае он должен был защищать проект по слушанию музыки, но Евровидение, репетиции, тур по Европе смешались в один мощный вихрь.    — Готов, профессор, — сказал Лукас, подходя к доске. Его голос был низким с роковой хрипотцой, что цепляла на многих концертах. — Хотя, признаюсь, после Таллинна вся эта академическая защита кажется не очень уютной.   Аудитория тихо засмеялась, Угне улыбнулась уголком губ, но ее глаза не отрывались от него.    Лукас развернул нотный лист, это был его проект - цикл песен под общим названием "Эхо разлома". Он говорил увлеченно, размахивая руками, как дирижер:   — Идея в том, чтобы музыка не просто отражала эмоцию, а ломала ее. Взять, например, эту партию, — он напел короткий мотив, пальцы в воздухе чертили аккорды. — Здесь диссонанс не случайный: он символизирует момент, когда какие-то чувства, пусть это любовь или ненависть, радость или боль, перестают быть цельными. Форма ABA, но немного добавить вариаций. Здесь первая A - чистая, B - хаос, вторая A - эхо, но уже сломанное.    Петраускас кивнул, поправляя очки. Его пальцы барабанили по столу в такт выступлению Лукаса.   — Интересно, господин Радзявичюс. Очень зрело. Но позвольте вопрос. В финальной строфе, где голос срывается на фальцет, судя по вашему заключению, звучит как кульминация. Очень похоже, что вы в этой песне признаетесь в любви. Или я ошибаюсь?   Аудитория затаила дыхание. Лукас усмехнулся той фирменной улыбкой, что освещала сцены от Вильнюса до Лиссабона. Он бросил взгляд назад на задний ряд. Раса Шимкуте сидела, подперев подбородок рукой, и смотрела на него с легким презрением. Она видела таких, как он, звездами, что светят ярко, но обжигают. Евровидение сделало его героем в Литве, но для Расы он был просто парнем, который пропустил майскую защиту ради славы. Ее губы скривились в полуулыбке.   Лукас поймал ее взгляд и шутливо подмигнул.   — Признание в любви, профессор? — он рассмеялся, качая головой. — Это было бы слишком банально. Скорее, признание в том, что любовь - это разлом и боль. А кому адресована финальная строфа... – Лукас сделал паузу и демонстративно почесал переносицу. – Каждый сам для себя решит, а я посвятил ее музыке.   Петраускас хмыкнул, ставя подпись в журнале.   — Принято, Радзявичюс. Но не расслабляйтесь, ваш тур в ноябре не отменяет никакие зимние сессии.   Лукас кивнул, возвращаясь на свое место.    - Круто сыграл, — пробормотал кто-то на втором ряду.   Угне опустила глаза в тетрадь, чувствуя легкий укол. Он шутил, смотрел на задний ряд, где сидела Раса, и почему-то это кольнуло ее, как фальшивая нота в собственной партии.   Петраускас перешел к лекции по музыкальным формам в современной композиции. Он чертил на доске и объяснял сонату, рондо и вариации.   — Форма - это не каркас здания, а дыхание музыки. Рассмотрим рондо, - профессор хаотично нарисовал форму. – ABACA повтор с вариациями.   Он обвел аудиторию взглядом.   — Госпожа Шимкуте, расскажите, пожалуйста, о различиях между рондо и тематическими вариациями. Как они влияют на эмоциональную динамику?   Раса вздрогнула. Она сидела, уставившись в окно, где осенние листья кружили в вихре. Ночь в баре затянулась до четырех утра, коктейли, смех пьяных посетителей, запах сигарет и дешевого парфюма. Всего два часа сна, кофе на бегу, и вот она здесь с гудящей головой. Перевод из Каунаса был ее последним шансом. Вильнюс обещал двери, сцены, контракты, но пока что это были ночи за стойкой бара и дни в институте, где она пыталась не отставать.    — Эм... рондо - это когда тема возвращается, как рефрен, — начала она, голос прозвучал немного хрипло от недосыпа. — А вариации берут тему и меняют ее, добавляют эмоций. Динамика... – Раса немного замялась, - Ну, в рондо стабильнее, а в вариациях, как волны, вверх-вниз.   Петраускас нахмурился и пристально посмотрел на нее.   — Близко, но не совсем то, что я хотел услышать, особенно от студентки выпускного курса. Стабильность в рондо - да, но эмоционально оно может быть цикличным, как одержимость. Вариации же – это трансформация. Попробуйте углубить ваш ответ.   Раса покраснела, пальцы сжали край парты. Она ненавидела это чувство, но вместо того, чтобы сдаться, она выпрямилась и громко сказала:   — Ладно, профессор, честно признаюсь. Я вчера работала до четырех утра, и рондо в голове смешалось с коктейлями, которые я готовила в баре. Но я почитаю сегодня, обещаю.    Аудитория засмеялась, Петраускас улыбнулся уголком рта. Больше всего в своих студентах он ценил искренность.   — Хорошо, госпожа Шимкуте. Искренность – это тоже форма. Но завтра я вас спрошу снова по всей теме, будьте готовы.   Он повернулся к первому ряду.   — А вы, госпожа Римкуте, что ответите? Тот же вопрос. Различия и динамика.   Угне не дрогнула, она ждала этого вопроса и готовилась заранее. Ее голос был ровным и уверенным:   — Рондо строится на рефрене, тема A возвращается неизменной, очерчивая эпизоды B, C, создавая ощущение цикличности и стабильности. Эмоционально это дает комфорт, но и напряжение, скажем так, ожидание возврата. Тематические вариации, напротив, берут тему и трансформируют её через орнаментику*, темп, гармонию, каждая вариация выступает как эволюция, и как рост. Динамика здесь идет от боли к катарсису. В рондо это больше круг, а в вариациях – это лестница.   Петраускас кивнул удовлетворенно.   — Отлично. Вот так должен отвечать каждый из вас. Ладно, на сегодня класс окончен. Завтра будет повтор по этим формам и, пожалуйста, не опаздывайте.   Студенты зашуршали, собирая вещи. Угне аккуратно сложила тетрадь, закинула чехол скрипки на плечо и вышла первой. Но в коридоре у лестницы она уже услышала голоса. Угне остановилась, не оборачиваясь, но сердце кольнуло снова.   Раса догнала Лукаса у выхода из аудитории.    — Лукас, подожди! — она схватила его за рукав. — Ты же слышал? Петраускас завтра убьет меня этими формами. Я не успела подготовиться и вообще их не понимаю. Умоляю, спаси меня и объясни доступным языком. Ты же гений в этом,особенно после твоего "Эха разлома".   Лукас остановился, тепло и по-дружески улыбнулся. Он не отстранился от ее руки.   — Раса, ну ты даешь. Конечно, помогу. Пойдем в кафе напротив? Там спокойно и тихо, я тебе все расскажу и завтра ты уделаешь Петраускаса.   Угне замерла за углом, пальцы сжали ремешок чехла. Она видела краем глаза, как Раса стояла слишком близко к Лукасу, а ее рука лежала на его рукаве, а он в ответ только улыбался ей. Укол ревности был острее, чем когда-либо. Почему Раса? Почему не она? Угне отвернулась, спустилась быстро по лестнице, каблуки стучали эхом по уже опустевшему холлу. Ее путь был направлен только домой.   Лукас и Раса сели за дальний столик в кафе напротив с видом на осеннюю улицу, где ветер поднимал в воздух опавшие листья.   — Ладно, давай по порядку, — начал Лукас, доставая телефон, чтобы накидать схему. — Рондо это как песня с припевом, который повторяется. A - рефрен, B, C - куплеты, новые идеи, но в этой форме ты всегда возвращаешься к A. Эмоционально звучит стабильно, но с подтекстом, круг замыкается.   Раса кивнула, жуя жвачку без стеснения.   — Поняла. А вариации? Я вчера пыталась про них читать, но в баре шумно, и мысли улетели.   — Вариации - это когда берешь тему и крутишь ее, как свою ручку в руках. Тема начинается простой, а потом идут орнаменты, инверсии, стретто. Динамика растет от шепота к крику. Это не круг, а путь, и это называется трансформация.   Раса вздохнула, откидывая голову к стеклу.   — Теперь все понятно. Спасибо, Лукас. Ты меня спас, без тебя я бы утонула в этих формулах. Кстати, а ты после Евровидения не устал от этой вечной музыки?   Он усмехнулся, но глаза стали серьезнее.   — Устал, но музыка и есть катарсис, очищение. Встречный вопрос и тебе, Раса, почему вдруг Вильнюс? И почему ты такая не собранная? Выпускной курс, а ты как будто только со школы пришла   Раса замолчала на секунду, глядя в окно. Ее импульсивность ушла, на поверхность вышла простая искренность.   — Может, и так. Слушай, я расскажу тебе свою историю, если не заснешь от скуки. Семья у нас... – Раса сделала паузу. – Как тебе сказать…ну, не как у тебя или Угне. Мама одна тянет нас троих, меня, братишку и сестренку десяти лет, они двойняшки. Папа свалил, когда они были мелкими, как сказал "в поисках себя". В Каунасе было очень тесно, квартира крошечная, мама работала на двух работах, я подрабатывала в кафе и в зоомагазине после уроков. Поступила в музыкальный институт в Каунасе, отучилась три года, а потом увидела объявление, что идет набор на перевод на ваш курс. Я подумала, что это даст мне больше возможностей, я сдала все разницы: теорию, практику, историю музыки за две недели на каком-то адреналине. Вышел приказ, меня зачислили. Я думала здесь сцены, лейблы, шанс вырваться куда-то вперед. Но денег как не было, так и нет. Мама отсылает сколько может, но это такая мелочь. Так что вечерами работаю в баре на Пилес, называется "Семь пятниц". До двух ночи мешаю коктейли, слушаю истории-исповеди посетителей, а в выходные работаю в книжном на Гедиминаса, сортирую полки, общаюсь с подростками, которые ищут что-нибудь про любовь. По будням с утра до вечера институт, а сон, когда повезет.    Лукас слушал, не перебивая. Его глаза потеплели.   — Черт, Раса. Ты крутая, правда, не все бы так потянули. А "Семь пятниц"…я там был несколько раз после Евровидения. Ты уже работала там?   — Ага, я, кстати, видела тебя. Ты заказал виски с колой, — Она толкнула его локтем, смеясь. — Но ладно, засиделись мы, еще раз спасибо за формы и за то, что выслушал. Не каждый звезда из "Катарсис" тратит время на такую, как я.   — Эй, не звезда, а музыкант.    Они посидели еще минуту молча. Раса встала первой, поправляя куртку.   — Ладно, мне пора домой. Увидимся завтра!    — Увидимся.   Она ушла, а Лукас остался еще на полчаса, глядя в окно.    Тем временем Угне шагала по узким улочкам Старого города, ветер трепал края ее шарфа. Ее дом был недалеко от института, шикарная квартира на улице Тилто, в одном из тех прибалтийских зданий и видом на собор. Родительский дом, где все дышало музыкой: рояль в гостиной, гитары отца в зале, ноты матери на кухонном столе. Она вошла, снимая ботинки у порога, еще одно правило, которое она никогда не нарушала.   Отец сидел в кабинете за компьютером, на экране светились новые треки группы, которую он продюсировал. Саулюс был высоким мужчиной с седеющими висками и руками, покрытыми мозолями от струн. Когда Угне вошла в зал, он поднял голову и мягко улыбнулся.   — Угне! Как дела в институте?   Она кивнула, вешая куртку.   — Все хорошо. – устало ответила Угне, не поднимая взгляд на отца.   Саулюс хмыкнул, откидываясь в кресле.   —Как с практикой в консерватории? Есть новости?   Угне села напротив, разглаживая свитшот.   — Подача документов начинается завтра. Думаю, что пройду, резюме сильное, да и два концерта с оркестром на практике, плюс твои рекомендации.   — Мои рекомендации - да, но твои усилия важнее всех этих бумажек. Ты же наша Угне, наш идеал. — Он подмигнул, но в глазах мелькнула легкая тревога.    Угне улыбнулась без эмоций. Из кухни донесся голос матери, Лайма держала ноты в руках. Она всегда была элегантной, строгой и с идеальной осанкой.   — Угне! Иди сюда, поможешь с ужином. И расскажи, почему по комплексному зачету у тебя баллы ниже, чем у Расы. Получается, твоя одногруппница учится лучше, чем ты, которая выросла в музыкальной среде?   Угне вошла на кухню, где пахло жареной уткой и травами. Мать стояла у плиты, ее движения были точными.    — Мам, так бывает, я не робот, чтобы писать тесты на сто баллов.   Лайма повернулась, подняв в удивлении бровь.   — Не робот. Но Угне, ты Римкуте. Наша семья не интерпретирует по-своему, а исполняет. Твой отец в твоем возрасте уже гастролировал с симфонией. А ты? Баллы ниже, чем у рассеянной студентки. Работай больше, а не ленись.   Угне кивнула, беря нож для овощей. Снова укол боли, но не такой сильный, как был в институте, при виде Лукаса с Расой. Она сдержала вздох, начала резать огурцы.   — Я поработаю, мам. Обещаю.   Вечер прошел в привычном ритме: ужин за столом, где отец рассказывал о новом контракте, а мать о своих учениках. После ужина Угне поднялась в свою комнату с видом на крыши. Она села за письменный стол и открыла ноты, но пальцы ее не слушались. Вместо гармонии всплыло воспоминание, как в мае, перед его отъездом в Базель, Лукас сказал, похлопав ее по плечу: "Угне, спасибо за поддержку, именно она помогла нам отобраться на Евровидение и представлять нашу страну. Ты мой настоящий друг".    Ночь опускалась на Вильнюс, огни зажигались один за другим, Она взяла скрипку и сыграла тихо для себя. Партия прозвучала не идеально, а с вариацией, где нота дрогнула, и впервые за много лет Угне ее не поправила.    ___________________________ *Орнаментика – способ украшения основной мелодии с помощью дополнительных звуков и мелодических фигур.