Глава 7. Разрыв в идеальной струне

Угне сидела на полу своей комнаты, скрестив ноги по-турецки, и аккуратно складывала вещи в маленький чемодан, который лежал слева от нее. Раскрытый Вещей было немного: длинное строгое черное платье, туфли на низком каблуке, косметичка, в которой лежало ровно шесть предметов, и тонкий серебряный браслет, который она купила в ювелирном две недели назад, потому что он был точно такого же цвета, как глаза Лукаса под синими софитами в Базеле. Браслет она все равно не наденет, а просто будет знать, что он есть. За окном ноябрьский Вильнюс уже зажег фонари, и их желтый свет отражался в мокром асфальте. Дверь открылась без стука. Сначала вошла мама в темно-синем костюме, в котором вела занятия в консерватории, волосы были уложены в безупречный пучок, а в руках она держала толстую папку с документами Парижской консерватории. За ней следовал отец. Он был в домашнем свитере, седые виски блестели под светом лампы, руки были спрятаны в карманах. – Значит, это правда, — сказала мама, не здороваясь. — Ты собралась уезжать с какой-то рок-группой, когда через двенадцать дней дедлайн по записям в Париж. Угне не подняла глаз, пальцы продолжали гладить складку на платье. – Я все успею. Вернусь послезавтра вечером, записи сделаю сразу. – Успеешь? — мама шагнула вперед, папка хлопнула об стол так, что карандаши в стакане подпрыгнули. — Ты понимаешь, что это не просто бумажки? Это твоя жизнь. Это то, ради чего мы с отцом вкалывали ради тебя. Я в твоем возрасте уже играла первые партии с оркестром, а ты собираешься играть вторые партии у мальчика, который даже курсовую не защитил вовремя. – Я первая скрипка, — тихо поправила Угне. — Я играю первые партии. Отец кашлянул и вышел из тени. – Угне, — голос у него был усталый. — Мы не против, что ты играешь. Мы против того, что ты тратишь себя на что-то временное. Это не серьезно. Угне подняла голову. В горле стоял комок, который она глотала уже двадцать один год. – А если я хочу хотя бы раз сделать то, что хочу я? — голос дрогнул, но она продолжила. — Не то, что обязывает наша фамилия и не то, что надо для Парижа. А просто то, чего хочу именно я. Мама побледнела. – Ты неблагодарная, — прошептала она. — Мы все для тебя, а ты... – Вы все для моей карьеры! — Угне вскочила, чемодан опрокинулся, и половина вещей выпали на пол. — А для меня? Когда вы в последний раз спросили, чего хочу я? Когда вы обнимали меня в последний раз просто так, а не после того, как я заняла первое место? Отец сделал шаг вперед, хотел ей возразить, но мама подняла руку, как дирижёр, останавливающий оркестр. – Ты не понимаешь, — ее голос дрожал от сдерживаемого крика. — Мы для тебя сделали все, ты нам еще должна сказать спасибо! И ты должна добиться высот, потому что ты лучшая из лучших! – А если я не хочу быть лучшей по-вашему? — Угне уже плакала, слезы текли по щекам, и она даже не пыталась их вытереть. — Если я устала быть идеальной, чтобы вы меня замечали только тогда, когда я приношу медали? Отец опустил голову, мама стояла неподвижно, ее губы были сжаты в тонкую линию. – Когда ты вернешься со своего рок-тура, — сказала она наконец своим строгим ледяным голосом, — мы поговорим серьезно. И если ты выберешь этот путь, то не жди, что мы будем аплодировать тебе стоя. Они вышли, дверь закрылась тихим стуком. Угне осталась одна, опустилась на пол, прижала к груди упавшее платье и зарыдала, не боясь, что услышат ее всхлипов. Вильнюс. Зал гудел, как огромный зверь. Пять тысяч человек, и все они пришли за «Катарсисом». Когда свет погас и на сцену вышла Угне в черном строгом платье, зал взорвался. Она подняла скрипку, смычок коснулся струн, первая нота «Tavo Akys» разрезала воздух, как нож. Лукас пел, глядя прямо на нее, и в этот момент ей показалось, что весь мир сузился до двух пар глаз и одной мелодии. В припеве она позволила себе чуть больше вибрато, чем обычно, и люди встали. В середине песни он подошел к ней вплотную, их инструменты зазвучали в унисон, гитара и скрипка, как два голоса, которые всю жизнь искали друг друга. После финального аккорда зал ревел еще минут пять, кто-то бросил на сцену одну белую розу, она упала прямо к ее ногам. Таллинн. Второй концерт был еще громче. Угне вышла в том же строгом черном платье, которое отливало холодным светом под софитами. Когда начался проигрыш песни, она закрыла глаза и отпустила смычок, впервые в жизни играла не для жюри, не для родителей, а для себя и для него. В какой-то момент она наклонилась к Лукасу, их плечи коснулись, и электричество пробежало по коже. В финале она вытянула высокую ноту так, что у самой перехватило дыхание, и зал взорвался овациями стоя. Лукас обнял ее прямо на сцене, его ладонь задержалась на ее талии на секунду дольше обычного. После концерта, когда все ушли праздновать их триумф, они остались вдвоем в маленькой гримерке. Воздух был густой от адреналина. Лукас закрыл дверь, прислонился к ней спиной и долго смотрел на Угне. – Угне. — начал он тихо. Она подняла глаза, сердце стучало так громко, что казалось, Лукас слышит это предательское сердцебиение. Он подошел ближе, аккуратно взял ее за плечи. Угне закрыла глаза. Сейчас он скажет. – Ты была невероятна, — прошептал он. — Правда. Эти два концерта именно ты сделала их особенными. Мы посмотрели, как это звучит живьем, как это выглядит. И это было круто. Но... Угне резко открыла глаза. – Но? Лукас отвел взгляд. Ему было тяжело, он боялся ее ранить, она видела это по тому, как он сжимал губы, как пальцы чуть дрожали на ее плечах. – Для большого тура нам нужно что-то другое. – То есть, я больше не нужна? – Нет-нет, — он поспешно сжал ее плечи сильнее. — Ты нам очень помогла. Ты дала нам возможность попробовать сыграть в этом звучании. Но дальше тур мы сыграем сами. К следующему туру мы придумаем более мощную программу с другим звучанием. Лукас говорил мягко и осторожно, как человек, который боится разбить хрустальную вазу. – Я поняла, хорошо. Тогда придумаем полноценную программу к следующему разу. — ответила она тихо. – Да, так и сделаем, Угне. — Лукас все еще держал ее за плечи, и она снова закрыла глаза, на секунду поверив, что сейчас он все-таки наклонится и поцелует ее. Но вместо этого он сухо сказал: – Поезд через час. Давай мы тебя проводим до вокзала? На следующий день в Риге на центральном вокзале. 22:47. Минус три, но ветер дул так, словно хотел вырвать душу с корнями. Лукас стоял один на пустом перроне, руки держал глубоко в карманах тонкой чнрной куртки, воротник был поднят, а подбородок был уткнут в шарф. Дыхание вырывалось белыми облачками и тут же уносилось прочь. Он не шевелился уже минут сорок, только переступал с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть окончательно. Никто другой не ждал этот поезд так сильно, как он. Точнее не сам поезд, как только ее. Где-то вдалеке прогудел состав. Фары ослепили, поезд подошел с шипением тормозов, проводники открыли двери, и вышла она. Раса. В старом зеленом пуховике в капюшоне, из-под которого торчали светлые волосы, растрепавшиеся еще в вагоне, прядь прилипла к губам. На ожном плече висел серый рюкзак, а на другом болталась скрипка в потертом чехле. Руки были красные, пальцы посинели, она забыла перчатки дома, как обычно забывая все. Она увидела его сразу и улыбнулась так, что весь мороз вдруг резко отступил. Лукас пошел к ней быстрым шагом, почти пробежал последние метры. – Привет, — выдохнула она, и облачко пара повисло между ними. – Привет, — ответил он хрипло, его голос замерз. Раса переступила с ноги на ногу, сунула руки под мышки. – А как же Угне? — спросила она сразу без предисловий, глядя ему прямо в глаза. Он поднял ладонь и твердо приложил палец к ее губам. – Тшш, — тихо сказал Лукас. — Меня интересует сейчас только ты. Она замолчала. Глаза стали еще шире и светлее на морозном воздухе. Лукас медленно взял ее самую холодную и посиневшую от холода руку, осторожно разжал ее пальцы, которые она прятала в рукаве. Он посмотрел ей в глаза, молча спрашивая разрешения. Раса чуть кивнула, и он обхватил ее ладонь обеими своими, прижал к своей щеке, потом к губам, выдыхая на кожу тепло. Потом просто переплел их пальцы и прижал ее руку к своей груди, туда, где сердце колотилось так, что, казалось, она почувствует его через куртку. – Пойдем, — сказал он. — Нужно набираться сил. Они пошли по перрону, потом по заснеженной площади. Раса прижалась к нему боком, он обнял ее за плечи, пряча от ветра. Снег падал крупными хлопьями, ложился ей на ресницы и на губы, а она тихо смеялась, когда он стряхивал его с ее волос. Они поднялись на четвертый этаж отеля. Коридор был тихий, только шипела батарея и далеко гудел лифт, все так же, как и в общаге Расы. – Лукас, подожди, пожалуйста, — ее голос дрожит, но она не может уйти спать, не узнав ответ. — Я должна спросить. Что случилось с Угне? Почему ты ее отпустил домой и резко вызвал меня? Лукас опускает взгляд в пол, а затем медленно поднимает и смотрит ей прямо в глаза. – Она в порядке. — говорит он тихо. — Я сам ее посадил в поезд и довез до вокзала. Раса, послушай. Я не хотел ее ранить, я долго выбирал слова, чтобы не разбить ей совсем. Я сказал, что она сделала эти два концерта особенными, что мы посмотрели, как это работает живьем и что дальше пойдем другим путем. Раса кусает губу. – То есть ты ей сказал тупо спасибо, до свидания? – Почти, — он криво усмехается, но в глазах чувствуется боль. — Я сказал, что она идеальна. Но на самом деле, нам нужно, чтобы горело. И вообще я не могу так больше. Раса молчит и смотрит на него очень внимательно. – Я тебе сказал правду, — продолжает Лукас, — Когда я стою рядом с Угне на сцене, я чувствую себя в стеклянной витрине. Все красиво, правильно, но нельзя прикоснуться. У нас с ней нет права на ошибку, нельзя быть собой. А когда я слышу тебя, даже если ты берешь ноту на полтона ниже, что не совсем подходит под нашу партитуру, даже если смычок дергаешь, как будто рубишь топором, я чувствую себя живым одновременно спокойным. С тобой я дома, Раса. Раса отводит взгляд. – Я просто переживаю за нее, — произносит она почти шепотом. — Я знаю, как это глупо звучит, но мне ее очень жалко. Угне хорошая, и я знаю, как это больно, когда тебя вдруг вычеркивают из чьей-то жизни. Лукас делает шаг вперед. Теперь между ними меньше полуметра. – Я не вычеркнул ее из жизни, — говорит он твердо. — Я выбрал свой путь, и на этом пути только ты. Раса кусает губу. – То есть она сейчас едет домой и думает, что вы просто будете без скрипки какое-то время? – Да, — он поднимает глаза, и в них настоящая боль. — Угне и так очень раненый человек, хоть она это не показывает, но я видел. Она очень холодная, закрытая, не позволяет себе ни одной лишней эмоции. Я боялся, что, если скажу прямо, как есть, это добьет ее окончательно. Поэтому я сказал пока так. Раса молчит. Внутри нее все переворачивается: и настоящая, щемящая жалость к Угне и одновременно теплая, виноватая радость, что он все-таки позвал именно ее. — Я представляю, как она сейчас сидит в поезде и думает, что она была недостаточно хороша. Это же неправильно, Лукас. Она не заслужила такого. – Я знаю, — он делает шаг ближе, голос становится совсем тихим. — Я напишу ей или позвоню, скажу всю правду. Просто не сегодня. Прости меня за это. Раса смотрит на него долго, но потом устало кивает. – Хорошо. Но обещай, что скажешь. Она заслуживает честности. – Обещаю, — выдыхает он. Лукас делает еще один шаг, теперь между ними совсем ничего. – Раса, — начинает он, и голос дрожит, совсем не тот уверенный Лукас со сцены. — Я давно хотел сказать, что ты мне очень нравишься. Ты мне запала еще в прошлом семестре, когда ты опоздала на лекцию и пыталась всячески ответить невыученный материал. С тех пор я каждый день влюбляюсь в тебя все сильнее. И когда я понял, что рядом с тобой я наконец-то дышу спокойно и одновременно живу по-настоящему, я просто больше не смог без тебя. Раса замирает. Глаза наполняются слезами, но она улыбается до боли в щеках. Лукас медленно наклоняется, целует ее в щеку почти у самого уголка губ. – Отдыхай, — шепчет прямо в кожу. — Завтра твоя первая большая сцена с нами. И я хочу, чтобы ты вышла и играла так, как умеешь только ты. Чтобы я забыл, как дышать. Он отстраняется, но еще секунду держит ладонь на ее щеке. – Спокойной ночи, Раса. – Спокойной ночи, — отвечает она, но голос дрожит от счастья и от вины одновременно. Он уходит к своему номеру, открывает дверь и оборачивается в последний раз: – Стена между нами очень тонкая. Если будет страшно, то стучи. Раса заходит к себе, прислоняется спиной к двери и сползает на пол. Она инстинктивно прижимает ладонь к щеке, где еще горит его поцелуй. Внутри поднялась целая буря жалости к Угне, страх, что все рухнет, и огромное, почти невыносимое счастье, что он выбрал именно ее. _______________________ Ну что, уже достали платочки?)