Глава 8. Я больше не буду лучшей

Ветер бил в стены концертной площадки так, что казалось само море решило ворваться внутрь и смыть все лишнее. В фойе пахло мокрой одеждой, пивом и дешевыми духами, которые подростки наносили прямо в туалете. Пять с половиной тысяч человек уже толпились у входов, и каждый раз, когда двери открывались, врывался новый порыв ледяного воздуха, заставляя людей плотнее кутаться в свои толстовки. На улице было минус семь градусов, но внутри было жарко от дыхания, ожидания, что сегодня «Катарсис» впервые выйдет на сцену с новой скрипачкой. За кулисами было тесно и душно. Лампы рабочего света отбрасывали жесткие тени на лица техников, на стопки кейсов, на кабели, которые змеились по полу, как черные вены. Лукас стоял у левой кулисы, прислонившись плечом к металлической стойке, и перебирал пальцами гриф своей гитары без звука. Он был одет в простую черную футболку, а рукава были чуть закатаны. Он никогда не нервничал перед публикой, но сегодня внутри все дрожало мелкой дрожью, как струна, натянутая до предела. Лукас искал ее глазами в полумраке закулисья. Раса стояла у противоположной стены, прижавшись спиной к холодному бетону, и пыталась дышать ровно. На ней была белая футболка оверсайз и старые джинсы с высокой талией, которые она купила еще в Каунасе на распродаже. Волосы были собраны в высокий хвост, но пряди уже выбились и прилипали к шее и щекам. Она кусала нижнюю губу до крови, и когда Лукас наконец подошел, она подняла на него глаза, полные ужаса и счастья одновременно. — Я не смогу, — прошептала она едва слышно из-за гула за сценой. — Лукас, я правда не смогу. У меня колени трясутся, как будто я в первый раз в жизни взяла смычок. Он подошел ближе к Расе, взял ее лицо в ладони, большие пальцы легли на скулы, и заставил посмотреть прямо в глаза. — Смотри на меня, — сказал он тихо, но твердо. — Только на меня. Там, за этими кулисами, пять тысяч человек, но сейчас важны только ты и я, и то, что мы сейчас сделаем вместе. Ты слышишь? Она кивнула едва заметно. — Я буду рядом каждую секунду, — продолжил он. — Если собьешься, я подхвачу. Если будет звучать что-то фальшиво, я сделаю так, чтобы это звучало как задумано. Но я уверен, что ты справишься. Губы Расы дрогнули. Она закрыла глаза, прижалась лбом к его лбу, и они стояли так несколько секунд, дыша друг над другом. — Я боюсь, что испорчу все, — прошептала она прямо в его кожу. — Это ваш концерт, песни и тем более это ваша публика. — Теперь и твоя, — ответил он. — С того момента, как ты ночью записала мне эту партию, она стала твоей тоже. Свет погас. Тьма была абсолютной, только красные лампочки «выход» слабо мерцали где-то в глубине. Зал заорал сначала тихо, потом все громче, той волной, которая накатывала. Они вышли на сцену. Первый аккорд ударил, как выстрел. Лукас вышел первым, и зал взорвался так, что у Расы заложило уши. Она сделала шаг вперед, свет софит ударил по глазам, и она на секунду ослепла. Ноги несли ее сами по сцене. Раса подняла смычок. Первая нота вышла выше на четверть тона. Она услышала это сразу, и внутри все сжалось от стыда, но Лукас был уже рядом. Он стоял слева плечом к плечу, и когда она запнулась на второй фразе, он просто взял аккорд чуть громче, перекрыв ее ошибку, и улыбнулся ей так, словно это было задумано с самого начала. И Раса собралась. Она играла не так, как Угне. В ее партиях не было того отточенного мастерства и идеальности, но она играла, как дышала, где-то вибрато было слишком широким, где-то она брала ноту на полтона ниже, но в этом была ее жизнь. В этом была вся Раса: бар «Семь пятниц», ночи без сна, мама, которая тянет троих детей, общежитие, где вечно пахнет горелым молоком, и мечта, которую она носила в себе так долго, что уже не верила, что когда-нибудь она осуществится. В проигрыше Лукас подошел к ней вплотную, и он притянул ее к себе так, что они почти касались инструментами. Они сыграли дуэт: гитара и скрипка спорили, догоняли друг друга, падали и поднимались вместе. В припеве она позволила себе крикнуть в струны. Это вышло не совсем красиво, но так, что у людей в первых рядах по спине пробежали мурашки. А в финале Раса упала на колени прямо посреди сцены, скрипка легла на бедро, и она провела смычком по струнам долгим, рваным, грязным звуком, который оборвался вместе с ее дыханием. Зал ревел, кричал и плакал. Телефоны горели вспышками. А Раса так и стояла на коленях и улыбнулась, как улыбаются только тогда, когда впервые в жизни понимают, что ее услышали. *** Вильнюс, квартира на улице Тилто. В комнате Угне было тихо. Тишину нарушало тикание настольных часов. Снег за окном шуршал, падая на крыши Старого города медленными, почти ленивыми хлопьями. Она сидела за письменным столом, освещенным одной настольной лампой. На столе были раскрыты ноты, был включен диктофон, и стояла чашка с остывшим чаем с бергамотом, который она заварила еще два часа назад, но так и не притронулась. На ней был старый розовый свитер, который она надевала только дома, волосы были собраны в низкий пучок, из которого выбились пряди и падали на лицо. Она записывала свои партии для поступления в магистратуру, но не для Парижа, а для Вены. *** Сентябрь этого года. Ужин был как всегда в семь тридцать вечера. Мать разложила салфетки, а отец открыл бутылку красного сухого вина, привезенного из Тбилиси. Разговор шел о будущем их дочери. — Я решила подаваться в Вену, — сказала Угне, не поднимая глаз от тарелки. Сначала повисла пронзительная тишина. Затем мать резко засмеялась. — В Вену? — она вытерла уголок глаза салфеткой от слез смеха. — Угне, ты серьезно? Ты знаешь, какой там конкурс? Сто пятьдесят человек на место. Ты знаешь, что там требуют знание немецкого языка не ниже уровня С1, а ты его учила когда? В средней школе? Девочка моя, ты опоздала лет на шесть. Надо было думать раньше. А вот Париж - это реальность. Там у папы есть связи, могут помочь, если что-то пойдет не по плану, А Вена... — она махнула рукой. — Это для тех, кто с детства говорит по-немецки и играет Брамса во сне. Отец молчал, он только смотрел в бокал. — Я подам в Вену, — повторила Угне, и в голосе ее прозвучала сталь, которую они раньше никогда не слышали. Мать резко встала, стул отъехал с громким скрипом. — Ты не поступишь, — отрезала она. — И не смей тратить время на сказки. У нас осталось меньше года, чтобы подготовить идеальное портфолио для Парижа. Все, разговор закрыт. Угне молчала. А потом, когда они ушли в свою комнату, она позволила себе улыбнуться уголком губ. *** Угне сохранила файл, прикрепила его к письму вместе с мотивационным письмом на немецком языке, которое написала на прошлой неделе, и нажала «отправить». Письмо ушло в 23:47. Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В комнате было тихо, только все громко тикали настольные часы. Угне открыла нижний ящик стола и достала со дна толстый самоучитель, потрепанный словарь, тетради с упражнениями, заполненные ее аккуратным почерком, и пластиковую папку с подтвержденным сертификатом С1, который она сдала еще в июне тайком от родителей. Она разложила на столе, как доказательство того, что она может быть другой. Угне плюхнулась на кровать, взяла телефон, открыв социальную сеть, чтобы просто отвлечься. Лента подсунула видео с хэштегом #KatarsisRiga. 1,2 миллиона просмотров за три часа. Угне нажала на проигрыш видео. И мир остановился. На видео выступал Лукас и рядом с ним Раса. Она играла, жутко фальшивила, но падала на колени, как настоящая рок-звезда, а Лукас обнимал ее за талию. В комментариях царил настоящий хаос: «Это его девушка???» «ХИМИЯ 1000/10» «Кто эта скрипачка? я влюблена в ее стиль» Угне увеличила видео и увидела лицо Расы, светящееся от счастья, увидела, как Лукас гладит ее по спине, и услышала, как зал ревет и срывает овации. Телефон выскользнул из рук и упал на кровать глухим стуком. Угне сидела, глядя в одну точку. В ушах стоял гул, а в голове крутилась одна мысль: Он выбрал не музыку. Он выбрал ее. Все, что она выстроила в голове за эти четыре года, все, на что она себе позволила надеяться, рухнуло с громким, оглушительным треском. Угне медленно встала и подошла к скрипке, которая стояла в углу на подставке. Провела пальцем по грифу и взяла смычок. Она долго водила по нему пальцем, когда в один резкий момент сломала его об колено. Хруст был сухой и четкий. Дерево треснуло, конский волос порвался и повис клочьями. Она смотрела на обломки инструмента в своих руках, а потом бросила их на пол, упав на кровать лицом в подушку. Сначала это был просто всхлип, затем еще один, а потом она закричала в подушку. Впервые в жизни Угне закричала так, что горло заболело, а слезы текли не по щекам, а прямо в ткань подушки, пропитывая ее насквозь. — Почему не я. — вырывалось у нее между всхлипами. — Почему всегда не я. Я же все делала правильно, я же была лучшей, я же... Она била кулаками по матрасу, колени подтянула к груди, свернулась в комок и рыдала так, как не рыдала никогда в жизни. Она позволила в этот миг выплакать всю боль, накопленную за этот двадцать один год, все концерты, где она получала первые места, а дома слышала только «можно было лучше». Все ночи, когда она сидела над нотами, пока родители спали, и думала, что, если будет идеальной, ее наконец полюбят за просто так. Все взгляды Лукаса, которые она ловила и хранила, как драгоценности, думая, что это что-то значит. Все разы, когда она улыбалась, хотя внутри все кричало. Все это вырвалось сейчас вместе со слезами и криком, который никто не услышит. Она кричала, пока голос не сел совсем и не остались только хрип и дрожь в теле. Угне лежала на спине, глядя в потолок, где тени от лампы рисовали узоры. Грудь все еще вздымалась неровно, глаза жгло, а нос был забит, но она больше не плакала. Где-то в Риге Раса стояла под душем в гримерке, прислонившись лбом к холодной плитке, и тоже плакала, но от счастья и от чувства вины одновременно. А в Вильнюсе в квартире на Тилто Угне Римкуте закрыла глаза и впервые за двадцать один год позволила себе быть не идеальной. И в этой не идеальности, в этой сломанной струне, в этом крике в подушку, наконец-то зазвучала ее собственная музыка.