Глава 9. Мне страшно дышать рядом

Вильнюс, квартира на Тилто, 02:58 ночи. В комнате стояла абсолютная тишина. На полу валялись обломки смычка: два куска дерева и спутанный конский волос, похожий на седые пряди. Скрипка стояла в углу нетронутой, но казалась теперь чужой, как музейный экспонат. Угне лежала на кровати полностью одетая: розовый свитер, домашние штаны, даже носки. Она не смогла раздеться, у нее не было сил. Телефон был в ее руке, экран светил прямо в лицо холодным, мертвенно-синим светом. Глаза давно перестали моргать, а слезы высохли, оставив на щеках соленые дорожки, которые стягивали кожу. Она снова запустила то самое видео уже в сотый раз. Раса на коленях, Лукас за ней. Его рука лежит на ее талии. Их взгляды. Звук был выключен, но Угне все равно слышала каждую ноту. Она знала эту партию наизусть, ведь когда-то она ее оттачивала и отдала ей всю себя. И теперь эта партия принадлежала другой. Палец сам нажал на «повтор». Каждый просмотр был как новый удар. Она видела, как Раса фальшивит на высокой позиции, и Лукас не морщится, а наоборот улыбается. Видела, как он притягивает ее к себе, и Раса не отстраняется, она подается навстречу. Видела, как зал ревет не за технику, а за живую дрожь в голосе. Угне вдруг вспомнила, как однажды, еще в сентябре, Лукас сказал ей после репетиции проекта: — Ты играешь так чисто, что иногда страшно дышать рядом с тобой. Тогда она приняла это за комплимент. Но только сейчас поняла, что это был приговор. Телефон завибрировал. Имя Лукас Радзявичюс вспыхнуло на экране, как пощечина. Она открыла сообщение дрожащими пальцами. «Угне, Я уже пятый час смотрю в этот черный экран и не знаю, как начать. Слова получаются либо слишком жесткими, либо слишком мягкими, а мне нужно просто сказать тебе честно. Ты наверняка видела видео из Риги. Я знаю, что видела, не пытайся отнекиваться. И знаю, что сейчас ты коришь себя, пытаешься вспоминать свои выступления и понять, где ты допустила ошибку. Перестань, пожалуйста. Решение о том, кто будет играть на постоянной основе, я принял еще до того, как мы закончили концерт в Таллинне. Я просто не сказал тебе, и это полностью моя вина. Ты самая лучшая скрипачка, с которой я когда-либо работал. Твоя техника, интонация, дисциплина, чувство формы, все на уровне, о котором большинство может только мечтать. С тобой на сцене я всегда знал, что будет идеально. Ни одной лишней вибрации, ни одной случайной ноты, ни одного сбоя. С тобой спокойно и можно не волноваться. Но именно поэтому я не смог оставить тебя в группе. Наша музыка последние два года стала другой. Мы больше не играем «красиво», а играем больно, грязно, громко, иногда на грани. Мы позволяем себе фальшивить, если это нужно песне. Мы позволяем себе падать на колени посреди сцены и плакать в микрофон. Публика это чувствует, она ревет не из-за чистых нот, а из-за этих чувств. Раса играет именно так. Она может выйти на сцену в старых джинсах без репетиции, без подготовки, взять три ноты криво, и зал взорвется. Потому что это правда. Это то живое, что сейчас нужно «Катарсису». С тобой мы бы звучали как студийная запись. Очень идеально, безупречно, но мертво. Я не смог бы каждый вечер выходить на сцену и просить тебя играть хуже, чем ты умеешь. Я не смог бы просить тебя фальшивить, падать, кричать, ломать себя ради песни. Ты бы сделала это, я знаю тебя, ты бы сделала идеально даже то, что я бы просил сделать фальшиво. Но это было бы насилием над тобой и твоим талантом. Поэтому я выбрал человека, который пусть не умеет играть так идеально, который боится больших сцен, но выходит на них и отдает все, что есть. Человека, который ошибается, дрожит, плачет, и от этого звучит честнее любого совершенства. Это не про лучше или хуже. Это про то, какая музыка нужна группе прямо сейчас. И прямо сейчас нужна именно такая. Ты не виновата. Ты слишком хороша для того, во что мы превратились. Прости, что не сказал сразу, что позволил тебе думать, что дело в тебе. Дело только в музыке и в том, что я не смог быть достаточно взрослым, чтобы сказать тебе это в глаза. Ты останешься лучшей скрипачкой, которую я знаю. И где бы ты ни играла дальше, зал будет замирать от твоей чистоты и точности. Ты создана для больших серьезных залов, для тишины перед первой нотой и оваций после последней. А мы сейчас играем в дыму, на коленях. Это разные миры. Спасибо тебе за все, что ты дала группе, за каждую ноту, которую ты сыграла с нами. Ты навсегда часть нашей истории. Прости меня.» Угне дочитала, но потом перечитала еще раз уже медленно слово за словом. Слезы пошли снова, но она не вытирала их, а просто лежала и смотрела в потолок, пока телефон не выскользнул из рук и не упал на пол с глухим стуком. Она удалила сообщение и чат с ним. Потом повернулась лицом к стене, подтянула колени к груди и зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули красные круги. Тем временем воздух в гримерке был тяжелый, пропитанный адреналином и чем-то неуловимым, что остается после того, как пять тысяч человек кричали твое имя. На столе валялись пустые бутылки воды, смятые пачки сигарет, забытая помада Эмилии и обрывки конфетти, прилипшие к полу. На диване сидел Лукас. Его голова была опущена, а телефон он крепко держал в руках. Экран давно потух, но все еще наивно ждал ответ, хотя прекрасно знал, что не дождется. Раса стояла у окна. Его толстовка свисала с ее плеч, рукава закрывали полностью ладони. Она смотрела на ночную Ригу, на мосты и пустые улицы. Город спал, а они так не смогли заснуть. — Я должна ей написать, — сказала она тихо, не отрываясь от стекла. — Это я все разрушила. Лукас поднял голову. — Нет. Это я разрушил. Я пришел к ней в библиотеку, сам вразумил, что она нам подойдет больше, дал ложную надежду и не сказал правду. Это все я. Раса повернулась к нему, ее глаза были красными. — Угне думает, что я украла ее место. — Ты ничего не крала, — он встал и подошел ближе к Расе. — Я сам отдал. Она покачала головой. — Я все равно чувствую себя грязной. Как будто я вышла на сцену и забрала то, что принадлежало ей по праву. Лукас остановился в шаге от нее. Он перешел на шепот. — Послушай меня. Я четыре года учусь с Угне и каждый раз думаю, вот человек, с которым все будет правильно без единого скандала. С ней всегда все было по расписанию, она никогда не опаздывала на репетиции, всегда тащила на себе концерты, сдавала сессии на десять. И я задыхался от этой мысли, что человек живет в очень разбитом внутреннем мире. А потом ты пришла на наш курс в марте, сыграла три ноты криво, заплакала прямо перед всей аудиторией, и сказала: «Извините, я просто очень хочу учиться здесь». И я понял, что всю жизнь искал именно такого человека, который не боится быть разбитым. Который плачет, когда больно, и смеется, когда радостно, и не прячет ни того, ни другого. Ты не идеальная, Раса, а живая. И я влюбился в твою искренность так сильно, что стало больно дышать. Раса подняла на него глаза. В них стояли слезы, но она не моргала. — А если ты потом поймешь, что ошибся? Что тебе нужна была именно идеальность? — Не пойму, — он шагнул ближе. — Потому что я сам жил в такой идеальности, и это меня уничтожало. Тишина в гримерке стала густой и почти осязаемой. Раса сделала шаг навстречу. Теперь между ними было меньше ладони. — На самом деле благодаря твоей поддержке, я стала чувствовать себя еще увереннее, — прошептала она, и голос сорвался. — С того вечера, когда ты подошел после выступления на сессии летом, дал свою толстовку, потому что я дрожала, и сказал: «Твоя ошибка на третьей позиции - самая честная вещь, которую я слышал за год». Я тогда впервые почувствовала, что меня услышали не за технику, а за то, что у меня внутри. Лукас медленно поднял руку, коснулся ее щеки кончиками пальцев. Кожа Расы была горячая и влажная от слез. — Можно? — спросил он едва слышно. Она кивнула. Лукас наклонился. Их первый поцелуй был почти невесомым, губы едва коснулись друг друга, они оба боялись, что все исчезнет в один миг. Далее чуть-чуть увереннее, он коснулся ее нижней губы, она ответила слабым, дрожащим движением. Третий поцелуй был уже без страха. Он обнял ее за талию, притянул так, что она оказалась у него на груди, руки Расы скользнули ему на шею, пальцы запутались в волосах у затылка. Поцелуй стал глубже и отчаяннее. В этот момент Лукас хотел спрятать их от всего мира. Вильнюс, 05:17 Рассвет просачивался сквозь шторы серой, грязной полосой. Угне все еще лежала лицом к стене, тело затекло, глаза опухли, а горло саднило. Она не спала ни минуты. В голове крутилась одна фраза из его сообщения, как заезженная пластинка: «Ты создана для больших серьезных залов, для тишины перед первой нотой и оваций после последней. А мы сейчас играем в дыму, на коленях. Это разные миры». Угне медленно села на кровати и посмотрела на обломки смычка на полу и на скрипку в углу. Потом на стол, где лежал сертификат C1 и открытое мотивационное письмо на ноутбуке, которое было отправлено вчера поздно вечером. Впервые за всю жизнь она не знала, кем будет завтра. И впервые за всю жизнь ей было все равно. Она встала и босыми ногами прошлась по холодному паркету, открыла окно. Зимний воздух ударил в лицо, снег все еще тихо падал. Угне вдохнула полной грудью, закрыла глаза и впервые за долгие годы улыбнулась просто так. В Риге Лукас и Раса спали в одной кровати в отеле, крепко обнявшись, словно боялись, что кто-то из них исчезнет во сне. И в этой неизвестности, пустоте и сломанной струне родилась новая тихая и настоящая мелодия.