Глава 12. Струна, которая никогда не рвется

Рождественский Вильнюс превратился в огромную, живую партитуру, где каждая улочка звучала своим тембром. Кафедральная площадь гремела медными трубами ярмарочных духовых, улица Пилес шептала струнными гирляндами, натянутыми между балконами, а маленькие дворики Ужуписа тихо позванивали колокольчиками, которые кто-то вешал на ворота, чтобы отгонять злых духов и привлекать хорошие новости. Снег падал так густо и медленно, кто-то наверху высыпал на город целую симфонию белых нот, и они не спешили ложиться на землю, кружились, танцевали в свете фонарей, падали на ресницы прохожих и таяли на губах. Запахи кружились в воздухе густым хором: жареные каштаны, имбирные пряники, глинтвейн с гвоздикой, сосновая хвоя и дым от каминов. В тесной съемной квартире на четвертом этаже старого дома, где стены были тонкими, как пергамент, а батареи шипели, как старые контрабасы, Лукас и Раса готовились к своему первому Рождеству вдвоем. Квартира пахла жизнью: гитарными струнами, которые Лукас менял вчера до трех ночи, грибами, которые Раса тушила с луком и сметаной, и настоящей живой елкой, которую они нашли выброшенной у закрывшейся ярмарки. Теперь она стояла в углу, украшенная старыми медиаторами Лукаса, дешевыми гирляндами, несколькими бумажными ангелами, которые Раса вырезала из старых нот, и одной единственной стеклянной звездой, купленной за последние пять евро до зарплаты. Под елкой лежали два подарка: один аккуратно завернутый в крафтовую бумагу с красной льняной лентой (это Раса завернула для Лукаса), второй был небрежно обмотан газетой и перетянут малярным скотчем (это Лукас для Расы, или как он говорил «у меня руки не для бантиков»). Раса стояла у плиты в его огромной черной толстовке с надписью «Катарсис», рукава были закатаны до локтей, волосы собраны в неряшливый пучок, из которого выбивались светлые пряди, падающие на лицо каждый раз, когда она наклонялась помешивать суп. На ногах были шерстяные носки с оленями, которые она купила на ярмарке. — Ты уверен, что грибы не переварятся? — спросила она, не отрываясь от кастрюли. — Уверен. У тебя все теперь тоже идеально, даже если ты думаешь, что переварила, — Лукас сидел за столом, чистил мандарины и бросал кожуру в старую керамическую миску. — Это ты сейчас меня подкалываешь или комплимент делаешь? — И то, и другое. Ты же знаешь, я многозадачный. Она повернулась, вытерла руки о толстовку и подошла к нему. Лукас тут же притянул ее к себе за талию и посадил на колени. Они поцеловались медленно, будто пробовали друг друга на вкус в первый раз, и в этот момент весь мир сузился до теплого света лампы над столом, до запаха грибов и мандаринов, до их дыхания, которое стало одним на двоих. Тем временем в большой квартире на улице Тилто, где окна выходили на собор, а в гостиной стоял старый рояль, который Лайма до сих пор настраивала сама. Угне помогала матери накрывать рождественский стол. Блюда стояли в строгом порядке: жареный гусь с яблоками и черносливом, грибной суп в фарфоровом супнике, запеченная треска, пироги с маком и клюквой, блюдо с двенадцатью видами печенья, которое пекли всей семьей. Саулюс расставлял хрустальные бокалы, которые доставали только раз в год, и тихо напевал рождественские песни, как делал это каждый год с тех пор, как Угне была маленькой. Угне была в бордовом платье, волосы были распущены, и впервые за многие годы она позволила себе не собирать их в идеальный пучок на Рождественский ужин. Лайма была в темно-зеленом бархатном платье, поправляла салфетки и свечи, но уже без той жесткости, что была раньше. Когда Угне проходила мимо с блюдом меда, мать вдруг положила ей руку на плечо, у Угне перехватило дыхание. За столом было тихо. Семья подняла бокалы и произнесла тосты. — Пусть в новом году будет мир в душе, — сказал Саулюс, глядя на дочь. — И пусть каждый идет своим путем, — добавила Лайма, и ее голос дрогнул. — И пусть этот путь будет светлым, — закончила Угне, и впервые за долгие годы улыбнулась матери по-настоящему. После ужина она поднялась к себе. В комнате было холодно, окно было приоткрыто, и снег тихо падал за стеклом. Чемодан стоял открытый: ноты, тёплый шарф, билет Вильнюс–Вена на пятое января. Скрипка ждала своего звездного часа в углу. Угне закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Потом подошла к инструменту, взяла его в руки, подняла смычок и просто стояла несколько секунд, прислушиваясь к тишине дома, к далекому звону колоколов с собора и к собственному сердцебиению. И начала играть. Без нот, метронома и главное без страха. Сначала это были просто дрожащие звуки, будто человек, который долго молчал, вдруг решился заговорить. Потом родилась странная, но живая мелодия. Угне импровизировала впервые в жизни. Смычок срывался, пальцы запаздывали, вибрато было слишком широким, но она не останавливалась. В этой музыке было все: сломанный в начале месяца смычок, вкус яблочного сидра в «Семи пятницах», снег, падающий на лицо, голос Лукаса в пустом холле, слова Расы, ее собственные слезы, которые она наконец-то позволила себе выплакать. Она играла долго, пока не почувствовала, что слезы текут по щекам, но это были слезы облегчения, а не боли. Внизу родители замерли. Лайма поставила бокал на стол, Саулюс закрыл глаза. Они не пошли наверх, просто слушали, как их дочь впервые играет для себя. *** Прошло полгода. Лето пришло в Вильнюс внезапно, как вступление мощного форте в джазовой импровизации: еще вчера было холодно и лил непрекращающийся дождь, а сегодня солнце уже раскалило старые крыши, и река Вилия блестела так ярко, что было больно смотреть. В парке пахло цветущими липами, теплым деревом скамеек и речной свежестью. Где-то вдалеке кричали дети, катаясь с горки, велосипедисты звенели звонками, а над всем этим висел густой, почти осязаемый гул цикад. Раса и Лукас нашли свободное место в теньке под деревом. Раса сидела, прислонившись спиной к стволу, ноги вытянула вперед и болтала ими в такт какой-то мелодии, что крутилась в голове. На ней была легкая белая рубашка с закатанными рукавами и серые джинсы, волосы были заплетены в свободную косу, из которой выбивались светлые пряди. Лукас лежал на спине, положив голову ей на колени, и смотрел сквозь листву в небо, где медленно плыли белые облака. — Помнишь, как в Рождественскую ночь в этом парке мы здесь в декабре валялись в снегу, и ты говорила, что боишься, что все это сон? — тихо спросил он, перебирая пальцами траву. — Помню. Я тогда правда думала, что проснусь, и снова буду стоять за стойкой «Семи пятниц», а ты улетишь в какой-нибудь Стокгольм без меня, — она улыбнулась и провела ладонью по его волосам. — А теперь вот лежим тут вместе, альбом записали, тур по Балтии забронирован, а я все равно иногда просыпаюсь ночью и щупаю, ты рядом или нет. — Я рядом, — он поймал ее руку и поцеловал запястье. — И буду всегда рядом. Даже если придется отменять концерты, или нас занесет в какую-нибудь Исландию без отопления. — Не каркай, — рассмеялась она. — Хотя, знаешь, я уже не боюсь. Я просто знаю, что куда бы мы ни поехали, главное, чтобы ты был рядом со мной. Лукас приподнялся на локтях, посмотрев на нее внимательно. — Раса, а если серьезно, ты никогда не жалела, что осталась со мной? Что выбрала вот эти репетиции до утра, вечный запах бензина в микроавтобусе, вместо нормальной работы, спокойной жизни, о которой ты мечтала, когда только перевелась к нам? Она долго молчала, теребя прядь его волос. — Лукас, я всю жизнь выбирала нормальную жизнь. Мама тянула троих детей, я с четырнадцати лет мыла полы в кафе, чтобы купить сестре новые кроссовки, считала каждый цент, боялась мечтать о чем-то большем, чем крыша над головой. А потом судьба меня сама привела в академию, и я встретила тебя, — она усмехнулась, — Помню, как ты подошел после первой сессии, дал свою толстовку и сказал, что моя ошибка на третьей позиции — это самая честная вещь, которую ты слышал за год. Я не жалею ни секунды. Даже тех, когда мы ругались из-за аранжировки до трех ночи и потом мирились прямо на репетиционной базе. Он сел, обняв ее за талию, и притянул к себе. — А я иногда думаю, что, если бы не ты, я бы до сих пор бегал по конкурсам, доказывая всем, какой я крутой, а внутри был бы пустой. Ты научила меня, что можно падать на колени посреди песни и плакать, и это не слабость. Это сила. — Ой, не начинай, — она толкнула его в плечо, но глаза уже блестели. Они помолчали несколько минут. По реке проплыла лодка, кто-то вдалеке включил музыку. — А давай поженимся? — вдруг сказал Лукас, и голос у него был такой спокойный, будто он спросил, не хочет ли она еще лимонада. Раса замерла, медленно повернувшись к нему. — Ты сейчас серьезно? — Абсолютно. Конечно, не прямо сейчас, а когда ты выберешь дату, которая совпадет с твоей натальной картой. Я шучу, конечно, но я правда думал о нашей свадьбе, чтобы когда-нибудь лет через десять, сидеть вот так же под этим деревом, только уже с детьми, и рассказывать им, как мама с папой познакомились. Раса посмотрела на него и улыбнулась так широко, что ямочки на щеках стали глубокими, как в детстве. — Давай, — сказала она. — Но вместо марша Мендельсона я сыграю соло на скрипке. И гости будут пить яблочный сидр. — Договорились, — он рассмеялся и поцеловал ее так, будто в этот момент весь мир стал их личной сценой. Вена встретила Угне июньским солнцем, которое отражалось в стеклянных фасадах и золотило крыши старого города. Она сняла маленькую квартиру с деревянными полами, высокими окнами и видом на церковь Святого Петра. В первый же месяц она сделала то, о чем думала еще в Вильнюсе, пошла в салон красоты и покрасилась в жгучий черный цвет, сделав себе прямое каре чуть ниже подбородка. Черные волосы сделали ее глаза еще зеленее, а лицо женственнее, она наконец-то сняла маску идеальной студентки и позволила себе быть девушкой. Угне играла первую скрипку в Венском камерном оркестре и уже успела объездить с ними пол-Европы: Берлин, где после концерта к ней подошла пожилая дама и сказала, что ее игра напомнила ей молодость; Прага, где она впервые вышла на бис одна и сыграла литовскую народную мелодию, от которой у всей литовской диаспоры в зале стояли слезы; Милан, где после «Времен года» Вивальди зал аплодировал стоя семь минут. Однажды вечером в дверь позвонили. Курьер в желтой униформе протянул огромную деревянную коробку. — Фрау Римкуте? Вам посылка, распишитесь пожалуйста. – сказал он на немецком языке. Угне расписалась, внесла посылку в комнату и открыла ее дрожащими руками. Внутри на темно-синем бархате лежала скрипка из лимитированной серии глубокого янтарно-красного цвета, с тончайшей гравировкой на нижней деке. Под инструментом лежал сложенный вчетверо листок. Почерк Расы она запомнила на всю жизнь - неровный, с закругленными буквами. «Привет, Угне! Мы с Лукасом долго спорили, что можно подарить человеку, у которого внутри уже все есть. Решили, что ты заслуживаешь инструмент, который будет звучать так же свободно, как ты научилась жить. Это от нас обоих. Не потому, что мы чувствуем себя виноватыми и хотим так загладить свою вину, а потому что ты была и остаешься частью нашей музыки. Ты та струна, которая держала строй, когда мы сами рвали все к чертям. Спасибо тебе за это. Играй на ней так, как ты сейчас умеешь, без страха сфальшивить. Если вдруг будешь в Вильнюсе — пиши. Обнимаем крепко, Раса и Лукас P.S. Лукас хотел написать что-то пафосное, но я его остановила. Поэтому просто: ты крутая. И все.» Угне долго стояла с запиской в руке. Потом достала новую скрипку, медленно настроила, прислушиваясь к каждому звуку, и начала играть. Это была не классика. Это была импровизация, которую она начала в рождественскую ночь в Вильнюсе и продолжала всю весну и лето. В ней было все: снег, который падал на лицо, когда она лежала рядом с Расой в сугробе, вкус яблочного сидра, голос Лукаса в пустом холле, ее собственные слезы, которые она наконец-то позволила себе выплакать, и новая Угне с черным каре и глазами, в которых больше не было страха. Она играла до заката, а когда последняя нота растворилась в венском воздухе, Угне улыбнулась, положила скрипку в футляр и открыла чат, который не открывала полгода. Написала короткое сообщение: «Раса, Лукас, привет! Спасибо вам за скрипку, которая теперь звучит по-моему. Обнимаю в ответ.» Нажала «отправить» и пошла открывать окно, чтобы впустить в комнату теплый июльский вечер, пахнущий липами и далеким Дунаем.