4.

Прошло несколько недель. Холодный ноябрьский ветер гнал по мостовой первые снежинки, хрупкие и безнадёжные, как воспоминания о тепле. Ангелина застегнула норковую шубу, механически проверяя замок на дверях ломбарда. Последние недели она прожила в привычном ритме – встречи, переговоры, ледяные приказы. Снова стала той самой железной леди, чьё имя заставляло трепетать. Мысли её были заняты двумя вещами: поиском убийцы Орлова и... Максимом. Он уехал по делам в другой город. Они изредка перезванивались, но она снова погрузилась в свою империю, отгородившись привычной бронёй независимости. И только по ночам, в гулкой тишине своего дома, она признавалась себе, что скучает по тому чувству абсолютной безопасности, которое возникало, когда он был рядом. Сделав шаг от двери, она вдруг наткнулась на что-то твёрдое. Три амбала, словно из-под земли выросшие, прижали её к холодной кирпичной стене. Сердце на мгновение ушло в пятки. Вот чёрт, - мелькнуло в голове, - надо было не отпускать охрану. – Заходим обратно, красавица, – сиплый голос прозвучал прямо над ухом. Её грубо развернули и втолкнули в знакомый полумрак ломбарда. Она не потеряла самообладания. Холодный, оценивающий взгляд скользнул по их лицам. Не местные. Чужие. – Интересуемся одним человеком, – начал самый крупный. – Про Князя. Слышала? Ангелина чуть заметно улыбнулась. – Не знаю я никаких князей, – её голос прозвучал ровно и спокойно. Удар был стремительным и профессиональным, не в лицо, а по корпусу. Она согнулась, издав сдавленный стон, но не упала. – Не верим мы тебе, – прорычал второй. Её начали избивать. Не слепо, не в ярости, а с холодной, методичной жестокостью. Удары сыпались на рёбра, по почкам. Она пыталась уворачиваться, но их было трое. Её швырнули о прилавок, стекло треснуло. Она упала на пол, пытаясь отползти. – Говори, сука! Где его искать? Она лежала, прижимая руку к боковине, чувствуя, как по щеке течёт что-то тёплое и солёное. Но её лицо оставалось каменной маской. Ни страха, ни мольбы. Только презрение. – Иди... к чёрту, – выдохнула она, выплевывая на паркет слюну с кровью. Один из них начал её обыскивать. Его пальцы скользнули по телу, под шубой, порвали тонкую шёлковую блузку. Она сжала зубы, чувствуя приступ тошноты от этого прикосновения. – Эй, смотри, какой телефончик, – он вытащил из её кармана смартфон. Попытался разблокировать, потом швырнул им в неё. – Ничего нет! Она позволила себе усмехнуться. Это была подставная «болванка». Они рылись в её вещах, хватали за волосы. Она сопротивлялась единственным доступным оружием - словами. Хамила, язвила, бросала в их адрес такие едкие шутки, что один из них не выдержал и ударил её снова. – Всё, заканчиваем, – главный махнул рукой. Они схватили пачку документов с её стола. Для видимости перевернули несколько стеллажей, разбили витрину. Дверь захлопнулась. Тишина. Боль накатила такая, что в глазах потемнело. Она лежала на холодном полу среди осколков, чувствуя, как по телу расползаются синяки. Ей было физически противно от прикосновений этих людей. Она с трудом перевернулась на бок, её пальцы дрожали, когда она полезла в потайной карман у самого шва. Нашла.Маленький, прочный телефон. Мир поплыл перед глазами. Она с трудом нашла в контактах единственный номер. Он ответил сразу. – Ангелина? У неё не было сил на большее. Она прошептала, и каждое слово давалось ценой невероятных усилий: – Ломбард... Будь осторожен... Мне... плохо... Телефон выпал из ослабевших пальцев. Темнота накрыла её с головой. Максим стоял на перроне,когда раздался звонок. Он только что сошёл с поезда. Увидел её имя на экране и мир сузился до размера телефона. – Ангелина? Тишина в трубке была страшнее любых слов. Потом - прерывистое дыхание, хриплый шёпот: «Ломбард... Будь осторожен... Мне плохо...» Щелчок. Гудки. Он не помнил, как добежал до своей машины. Как летел по скользким от первого снега улицам. Его «БМВ» ревела, разрывая ночную тишину. Дверь ломбарда была приоткрыта. Внутри - апокалипсис. Перевёрнутые витрины, осколки стекла. И в центре этого хаоса - она. Он упал на колени. Осторожно приподнял её. Лицо бледное, в синяках. На виске тёмная запёкшаяся кровь. Разорванная блузка. – Ангелина... – его голос сорвался. – Открой глаза. Это я. Она застонала, веки дрогнули. В её взгляде не было страха, лишь усталость и бессилие. – Максим... – её пальцы слабо уцепились за его куртку. Он попытался расспросить. Но она лишь покачала головой, прижалась лицом к его груди: – Не отпускай... Просто не отпускай... Он подхватил её на руки, она оказалась до неприличия лёгкой, и понёс к машине. Укладывая, заметил, как она сжалась от боли. Рёбра. Дорога до её дома промелькнула в тишине. Она не произнесла ни слова. В её доме он уложил её на кровать, снял испачканную кровью одежду. Руки его дрожали, когда он протирал ссадины на её лице. Потом достал телефон. – Серега, срочно к Багире. Адрес её знаешь. Врач приехал через двадцать минут. Максим стоял в дверях спальни, сжимая кулаки. – Сотрясение, два треснувших ребра, множественные гематомы, – констатировал Серега. – Отлежаться. Будет болеть. Когда врач ушёл, Максим придвинул кресло вплотную к кровати. Совсем стемнело. Она лежала с закрытыми глазами, но её рука бессознательно искала его. Он взял её ладонь в свою. – Всё кончилось, – тихо сказал он. – Я здесь. Она не ответила, но её пальцы слабо сжали его в ответ. Сознание возвращалось к Ангелине медленно.Первое, что она увидела, его фигуру у кровати. Максим стоял, ссутулившись, лицо искажено гримасой ярости. За ночь волнение чуть отпустило, а ребята рассказали, как она играла в сильную и независимую отпуская охрану и не запираясь. – Наконец-то очнулась, – его голос прозвучал резко. – Можешь объяснить, какого чёрта ты отпустила охрану? Она попыталась приподняться, но острая боль заставила её сдавленно вскрикнуть. – Не виляй! – он шагнул ближе. – Ты что, совсем обнаглела? Думаешь, ты неуязвима? – Максим... – она с трудом выдохнула. – Нет, ты послушай! – он наклонился. – Ты же не дура! Ты знаешь правила! А теперь смотри на себя, избитая, беспомощная... – Хватит! – она резко дернулась, и волна боли вырвала у неё стон. Он замолчал. Внезапно, как будто кто-то выключил внутри него рубильник. Его взгляд упал на её сжатые от боли пальцы. Ярость в его глазах уступила место чему-то другому. – Чёрт... – прошептал он, проводя рукой по лицу. – Ладно. Не двигайся. Он опустился на край кровати, его движения стали осторожными. – Ребра? – спросил он уже совсем другим тоном. Она кивнула. – Сотрясение тоже есть, – он потянулся к графину. – Пей маленькими глотками. Когда она взяла стакан, её пальцы дрожали. Он прикрыл её руку своей. – Слушай, – он говорил теперь совсем тихо. – Я... я не хотел кричать. Просто когда мне сказали... – он замолчал. – Когда я увидел тебя там, на полу... Он не договорил, но она поняла. Поняла, что за его грубостью скрывался страх. – Они спрашивали про Князя, – прошептала она. – Знаю, – он кивнул. – Это ко мне. Но сейчас не об этом. – Но... – Никаких «но», – он аккуратно поправил подушку. – Твои люди уже в курсе. Всё под контролем. Она откинулась на подушки, закрыв глаза. Боль и унижение всё ещё жгли изнутри, но его слова действовали лучше любого обезболивающего. – Ненавижу быть беспомощной, – призналась она шёпотом. Он снова взял её руку. – Это ненадолго. А пока... пока просто доверься мне. И в тишине комнаты она впервые за долгие годы позволила себе просто быть... без масок, без защит, без необходимости всегда оставаться сильной. Он не был создан для заботы. Его руки, привыкшие сжимать рукоятку пистолета и наносить удары, неловко держали тюбик с заживляющей мазью. Его голос, отдававший приказы, с трудом находил слова утешения. Но он приходил каждый день. Первые дни она почти не приходила в сознание. Максим сидел в кресле у её кровати, положив на колени тяжёлую книгу, которую не читал. Он наблюдал, как под её тонкой кожей пульсирует жизнь, как вздрагивают веки, преследуемые кошмарами. Иногда он заговаривал с ней, коротко, деловито, словно отчитывался перед начальством. – Дела по твоим каналам идут. Всё чисто. Никто не посмел воспользоваться ситуацией. – Твою машину отогнали в сервис. Почистят, привезут. – Документы восстановили. Варвара по дому всё уладила. Он говорил в тишину, не ожидая ответа. Но ему казалось, что она слышит. Что этот ровный, незнакомый ему самому голос служит якорем, не дающим ей уплыть в темноту. Когда она наконец смогла бодрствовать дольше нескольких минут, он начал приносить еду, до этого этим занималась Варвара давая еду через жидкость. Сначала это были бульоны из ближайшего ресторана, перелитые в простые стеклянные миски, чтобы не смущать её дорогим фарфором. Он ставил поднос на колени и отходил к окну, делая вид, что изучает погоду, пока она ела. Потом, заметив, что она почти не притрагивается к пище, сменил тактику. Однажды он появился с пластиковым контейнером, от которого пахло чесноком и домашней стряпнёй. – Это Варвара передала, – буркнул он, откручивая крышку. – Говорит, тебе нужно есть. Она уехала, кстати, на пару дней. Это была ложь. Он сам заказал это у повара из своего штаба, того самого, что когда-то кормил его отряд в Чечне, бывший военный. Пельмени, сочные, с тонким тестом. Он смотрел, как она осторожно пробует один, потом второй, и чувствовал странное удовлетворение, будто успешно провёл сложную операцию. Самым трудным были перевязки. Врач показал ему, как менять повязки на рёбрах, как обрабатывать синяки, превратившиеся в жуткие жёлто-лиловые разводы. Первый раз его пальцы дрожали. Он боялся причинить боль, боялся своего прикосновения, грубого и неумелого. – Давай уже, – сквозь зубы говорила она, зажмурившись. – Не ной. И он, стиснув зубы, делал то, что должен был делать. Втирал мазь в её горячую кожу, чувствуя под пальцами хрупкость рёбер. Молчал, сосредоточенный, как сапёр, обезвреживающий мину. А потом, закончив, отходил к раковине и долго мыл руки, смывая с себя и запах лекарств, и это щемящее чувство беспомощности. Он приносил ей новости. Не только деловые. Однажды, глядя в окно, он сказал: – Снег выпал. Настоящий. Дети в парке горку строят. Он говорил о том, что видел по дороге к ней: о старушке, продающей букеты мимозы у метро, о новом рекламном щите, о том, что в её любимая кофейня на углу закрылась на ремонт. Эти бессвязные отчеты о внешнем мире были его способом сказать: «Жизнь продолжается. И твоя тоже». Иногда они спорили. Она, приходя в себя, пыталась командовать, давать указания по телефону. – Положи трубку, – рычал он, выхватывая аппарат у неё из рук. – Ты на больничном. Или хочешь, чтобы рёбра срослись криво? Она сверлила его взглядом, но сдавалась, с раздражением откидываясь на подушки. Он был непреклонен в этом. Его забота была жёсткой, требовательной, лишённой сантиментов. Но именно эта несгибаемая воля и становилась той стеной, рядом с которой она могла, наконец, позволить себе слабость. Прошёл месяц. Синяки пожелтели, боль утихла до глухой ноющей усталости. Однажды вечером он пришёл и застал её стоящей у окна. Она опиралась о подоконник, но стояла на своих ногах. – Что встала? – его голос прозвучал резко, по старой привычке. – Устала лежать, – она обернулась, и в её глазах он увидел не боль, а знакомый огонь. Тот самый, что зажигался перед важной сделкой. Он молча подошёл, взял с кресла её шёлковый халат и накинул ей на плечи. Рука его на мгновение задержалась на её спине, не как любовника, а как товарища по оружию, проверяющего, крепко ли стоит в строю брат. – Завтра, – сказала она, глядя на него, – я выхожу на работу. Спасибо тебе... Он кивнул. Не спорил. Его миссия подходила к концу. И, глядя на её выпрямленную спину, он понимал, что странное чувство долга, заставившее его провести у её постели этот месяц, незаметно переросло во что-то иное. В уважение. В признание равной. И, возможно, в нечто большее, о чём этот сломанный жизнью мужчина ещё не был готов подумать вслух. Тело еще напоминало о случившемся тупой болью в ребрах, но сегодняшний вечер в «Сапфире» закрытом ресторане города, требовал безупречности. Это был не просто ужин, а возвращение. Выход в свет, где каждый взгляд должен был подтвердить: она не сломлена. Платье- черный бархат, облегающий фигуру как вторая кожа. Глубокий вырез на спине, едва прикрытый золотой вышивкой, и разрез на бедре, открывавший стройную ногу. Никаких следов недавней слабости, только власть, зашифрованная в крое и ткани. Поверх, норковая шуба, тяжелая, как доспехи. Когда ее Rolls-Royce остановился у неприметной двери, швейцар узнал ее мгновенно. Взгляд его выразил не просто уважение, а почтительный страх. Она вошла в зал, сбросила шубу в руки метрдотеля, и по залу прошел сдержанный гул. Мужские взгляды скользили по ее фигуре, но в них читалось не только желание. Прежде всего, расчет и опасение. Все знали, кто она. И ее появление сегодня говорило об одном: буря миновала, и королева вернулась на трон. Именно в этот момент она увидела их. У стойки бара, в кругу деловых людей, стоял Максим. А рядом... те самые трое. Лица, врезавшиеся в память болью и унижением. Тот, с шрамом через бровь. Тот, что пах дешевым одеколоном. И третий, с жирными руками, что обыскивал ее тогда в ломбарде. Мир на мгновение остановился. Сердце замерло, оставив в груди ледяную пустоту. Мысль, дикая и чудовищная, пронзила сознание: он? Неужели это он подстроил? Но нет, это было невозможно. Бессмысленно. И все же они стояли рядом, как свои. Максим заметил ее взгляд. Что-то мелькнуло в его глазах, не вина, но мгновенное понимание ситуации. Он что-то коротко бросил своим спутникам и направился к ней. Его лицо расплылось в улыбке, но она не добралась до глаз, осталась лишь легкой маской на каменном лице. – Багира, – его голос прозвучал ровно, но в нем слышалась стальная струна. – Какая неожиданная встреча. Она не отвечала, лишь смотрела на него, пытаясь прочитать в его взгляде хоть крупицу правды. А за его спиной те трое стояли, будто призраки из самого кошмарного сна, и смотрели на нее с тем же холодным любопытством, что и тогда, в ломбарде. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным вопросом, который висел тяжелее любой люстры в этом зале. Она не ответила на его приветствие. Её взгляд, холодный и острый, скользнул мимо него, будто он был пустым местом, и устремился к трём фигурам у стойки бара. – Князь, – её голос прозвучал тихо, но с такой стальной чёткостью, что заглушил гул зала. – Это что за представление? Объясни их присутствие. Он попытался взять её под локоть, жест, привычный за последние недели ухаживания, но она отшатнулась, как от прикосновения раскалённого железа. – Успокойся, я всё объясню, – он понизил голос, наклонившись к ней. – Они теперь с нами. Работают на меня. В её изумрудных глазах вспыхнул такой огонь, что он невольно отступил. Это была не просто ярость - это было глубочайшее презрение, выжигающее всё на своём пути. – На тебя? – она прошипела, и каждое слово обжигало, как кислота. – Ты взял к себе тех, кто избил меня? Кто мог запросто меня убить? Ты, Князь? Ты?! – Багира, выслушай меня... — он снова попытался приблизиться, но она отпрянула, всем своим существом выражая омерзение. – Объясни мне это, – её голос дрогнул, и в этой дрожи была боль острее, чем любая физическая рана. – Объясни, как ты можешь стоять рядом с теми, кто разбивал мне лицо о прилавок? Кто рвал на мне одежду? Как после всего... после всего, что было между нами, ты мог предать меня так... подло? Он видел, как дрожат её сжатые кулаки, как боль искажает черты её лица. И впервые за долгие годы не находил слов. Любое оправдание звучало бы фальшиво и гнусно. – Это не предательство, – попытался он, но голос изменил ему. – Это... бизнес. Они полезны. Они под контролем. – Бизнес? – она горько рассмеялась, и в этом смехе прозвучали слёзы. – Значит, я для тебя всего лишь... бизнес? Урок, который нужно было преподать, а исполнителей, принять в команду? А я-то думала... – она запнулась, переводя дух. – Я думала, мы были...а, в прочем, не важно. Она посмотрела на него в последний раз, взглядом, полным такого разочарования и боли, что ему захотелось провалиться сквозь землю. Затем резко развернулась и ушла, не оглядываясь, оставив его одного в центре зала под тяжестью её взгляда и нарастающим шёпотом за спиной. Она не дала ему возможности оправдаться. Резко развернувшись, Ангелина растворилась в толпе, подойдя к шумной группе мужчин из нефтяного сектора. Её смех, внезапно ставший звонким и беззаботным, резал Максима по живому. Она взяла бокал из рук одного из них, позволила другому зажечь сигарету, третьему — сказать комплимент. Вся её поза излучала лёгкость, но Максим, изучивший каждую её черту за месяц ухаживаний, видел, в глазах бушевала буря. И он ревновал. Не к этим ухмыляющимся нуворишам, а к той стене, которую она возвела между ними, к этой роли, где ему не было места. Вечер тянулся, неестественно спокойный. Слишком тихий. И тут она заметила. Те трое, стоявшие поодаль, перешёптывались и поглядывали в её сторону. В их взглядах читалась не почтительная преданность, а наглая, хищная усмешка. Словно они знали нечто, недоступное ей. Словно они были не наёмниками, а равноправными участниками игры. Злость, холодная и отравляющая, подкатила к горлу. Она терпеливо ждала. И когда они, кряхтя, вывалились на крытую террасу «подышать», оставив на столиках почти полные бокалы с виски, её момент настал. Неспешно поднявшись, будто направляясь к дамской комнате, она скользнула между столиками. Её движения были отточенными, плавными, как у хищницы, подкрадывающейся к добыче. Пальцы с безупречным маникюром на мгновение задержались над каждым бокалом, и щепотка белого порошка, недавно доставленного из Швейцарии и не имевшего ни вкуса, ни запаха, растворилась в золотистой жидкости. Она не торопилась. Теперь оставалось только ждать. Они вернулись, громко смеясь, уселись на свои места. Подняли бокалы. – За здоровье! – хрипло провозгласил тот, что со шрамом. Ангелина лишь незамедлительно хмыкнула себе под нос. Они выпили до дна. Ангелина медленно поднесла к губам бокал, наблюдая поверх тонкого хрусталя. Ее взгляд был спокоен, почти отрешен. Первая минута прошла в тщетных попытках одного из телохранителей подозвать официанта, виски, видимо, показалось ему слишком крепким. На второй минуте его лицо исказила гримаса, будто он внезапно почувствовал странный привкус. На третьей, тонкая алая струйка вытекла из его носа, и он, с недоумением коснувшись ее пальцем, рухнул на персидский ковер, захлебываясь кровавой пеной. Тишина в зале повисла густая, звенящая, разорванная лишь хрипами второго, который, судорожно хватая ртом воздух, пытался встать, но его тело не слушалось, изгибаясь в неестественных конвульсиях. Третий не издал ни звука, просто закатил глаза и медленно сполз на пол, будто мешок с костями. Ангелина плавно приподнялась, чтобы лучше видеть эту ужасающую симфонию возмездия. И в этот момент встретила взгляд Максима. Он смотрел на нее из-за стола, и в его глазах не было ни ужаса, ни даже удивления, лишь ледяная, бездонная ярость. И понимание. Полное, абсолютное. Он знал. Она задержала на нем взгляд и… медленно, почти томно улыбнулась. Не ухмыльнулась, именно улыбнулась, уголки ее губ поползли вверх, обнажая ровный ряд зубов. В этой улыбке было все: и презрение, и торжество, и горькая боль. Затем, не спеша, отставила бокал, намеренно громко отодвинула стул и пошла к выходу, гордо вскинув подбородок. Она знала, эти трое уже не поднимутся. Их смерть здесь, на дорогом ковре, среди приглушенного шепота и запаха дорогих духов, была ее манифестом. Ее ответом на предательство, на боль и на ту ночь в ломбарде.