5.

Прошло несколько недель. Их противостояние превратилось в странный ритуал - колкие, но отточенные до блеска реплики на общих мероприятиях, тщательно выверенные удары по бизнес-интересам, взгляды, полные немой обиды и невысказанной тоски. Ангелина ловила себя на том, что в гулкой тишине своего просторного особняка ей до физической боли не хватает его грубоватого смеха, его тяжелой поступи в коридоре, самого ощущения его уверенного присутствия, которое за месяц ухаживаний стало таким привычным. Но стоило ей закрыть глаза, как перед ней вставали те трое, стоящие с ним рядом, как верные псы. И эта картина вновь и вновь разрывала едва затянувшуюся рану, не давая ей сделать и шага к примирению. Однажды ночью, когда она спала глубоким, редким сном, укутавшись в шелковое одеяло, её сознание пронзил оглушительный грохот. Не звонок, а именно грохот, тяжёлые, яростные удары в массивную дубовую дверь, от которых, казалось, содрогаются стены. Сердце бешено заколотилось. Она накинула халат и спустилась вниз. Рука сама потянулась к глазку, хотя разум уже подсказывал: чужой сюда не проник бы. На пороге, освещённый подъездным фонарём, стоял Максим. Вернее, пошатывался. Его лицо было багровым, волосы в беспорядке. Рядом, держа его под локоть, стоял его верный охранник Геннадий с лицом, выражавшим крайнюю степень смущения. Ангелина распахнула дверь, скрестив руки на груди. – Ну и представление, – холодно бросила она. – Багира, – Геннадий заговорил быстро, виновато. – Простите великодушно. Не уговорить... Силу применил, приказал везти. Говорит, только к вам. Максим бессмысленно ухмыльнулся, попытался выпрямиться и чуть не рухнул. – Ангел... – у него получился лишь бессвязный гортанный звук. Ангелина смерила его тяжёлым взглядом. Затем тяжело вздохнула, отступая вглубь прихожей. – Тащи его в зал. На диван. Смотреть на это безобразие сил нет. Геннадий втащил своего шефа в гостиную и уложил на диван. Максим бессвязно пробормотал что-то, но его тут же сковала дремота. – Всё, я поехал, – Геннадий кивнул Ангелине. – Спасибо, что не выгнали. Дверь закрылась. В доме воцарилась тишина. Ангелина стояла над ним, глядя на его спящее лицо. Гнев отступал, сменяясь странной, щемящей грустью. Он приполз к ней. Пьяный, беспомощный, но приполз. Она развернулась и ушла наверх. Сняв халат, она уже собиралась лечь, как вдруг за спиной раздался грохот. В дверном проеме, едва держась на ногах, стоял Максим. – Ангел... – его голос был хриплым. – Я... тут переночую. Она молчала. – На полу... – он мотнул головой. – Мне... всё равно. Он сделал шаг и чуть не упал. – Чёрт... – выдохнул он. – Как ты это делаешь, а? Весь город... у меня в кармане. А ты... Ты у меня в голове. Постоянно. Она продолжала молчать. – Я спать не могу... – он покачал головой. – Есть не могу. Всё думаю... где ты? Что ты? С кем? – Его голос сорвался. – Ты ведьма, Ангелина. Колдунья. Голову мне забила собой... Жить без тебя не могу, понимаешь? Совсем не могу. Последние слова прозвучали как признание поражения. Его ноги подкосились, и он медленно сполз на пол. Ангелина стояла, не двигаясь. Вся её обида сталкивалась с этим пьяным признанием. Не говоря ни слова, она подошла и взяла его под мышки. С трудом втащив его на кровать, она уложила его на простыню. Он тут же обхватил её руку и почти сразу погрузился в сон. А она сидела рядом, глядя на его спящее лицо, и понимала, что некоторые раны не заживают. Они просто становятся частью тебя. Первые лучи утра застали их в молчании. Ангелина сидела на краю кровати, на тумбочке стояли стакан воды и таблетки. Максим лежал, уставившись в потолок. Он резко повернулся к ней. – Ну что, довольна? – его голос прозвучал хрипло. – Насладилась зрелищем? Теперь будешь вспоминать, как Князь приполз к тебе пьяным. Она не ответила. – Молчишь? – он с силой сел. – Наверное, уже всем рассказала. – Я никому не звоню в девять утра, Максим, – её голос был ровным. – Ага, конечно, – он фыркнул. – Ты же святая. Всё понимаешь, всё прощаешь. Свысока на всех смотришь, ждёшь пока кто-то накосячит. Она медленно повернулась к нему. В её глазах не было злорадства. Лишь глубокая печаль. – Ты прав, – тихо сказала она. – Я наблюдаю. Но не свысока. С пониманием. Её слова обезоружили его. – Не надо... не надо этой своей мудрости, – он пробормотал. – Просто скажи, что я идиот, и вышвырни меня. – Зачем? – она протянула ему стакан. – Чтобы ты мог злиться на меня ещё сильнее? Выпей воды. Он взял стакан. Пальцы слегка дрожали. – Я ненавижу тебя, когда ты такая, – прошептал он. – Я знаю, – так же тихо ответила она. – Это проще, чем ненавидеть себя, да? Он залпом выпил воду. Горечь во рту смешалась с горечью поражения. Он поставил стакан с таким усилием, что стекло звякнуло. – И не смотри на меня так, будто я несчастный щенок, – его голос снова набрал резкости. – Ты думаешь, я не вижу? Этот твой взгляд... будто ты всё простила. – Я и не прощала, – поправила она. – Прощение - это когда забывают. Я не забыла. Я просто... выбрала не тащить это за собой сегодня утром. – Удобно, да? – он язвительно усмехнулся. – Решила, и не тащишь. А я вот тащу. Каждый день. – Потому что ты выбрал носить это с собой, – её голос оставался спокойным. – Ты выбрал злиться. На меня, на себя, на весь мир. Это твой щит и твоя клетка. – А у тебя, выходит, нет щита? – он наклонился к ней. – Ничего не чувствуешь, да? Она медленно подняла на него взгляд. И в её глазах он увидел не печаль, а усталую, прожившую сто лет боль. – Я чувствую, – тихо сказала она. – Каждый день. Просто я научилась с этим жить. А ты - нет. Ты всё ещё бьешься о стены своей клетки. Он откинулся на подушки, поражённый. – Чёрт... – прошептал он. – Как же ты достала меня своей... проницательностью. – Это не проницательность, – она встала и подошла к окну. – Это опыт. Когда тебя предают и бьют достаточно раз, ты начинаешь видеть суть вещей. Он молча смотрел на её силуэт. – И что же ты видишь во мне? – спросил он, и в его голосе уже не было злости. Она обернулась. Луч солнца упал на её лицо. – Я вижу человека, который так сильно боится боли, что готов причинить её первым. Даже себе. Особенно себе. Она подошла к двери. – Завтрак будет через полчаса. Оставайся, если хочешь. Или уходи. Решай сам. И снова она оставила его одного, с гудящей головой и с тишиной, которая на этот раз была не такой уж невыносимой. Он был у неё дома. Не было ни Варвары, ни охраны, ни прислуги, только они двое в огромном, непривычно тихом особняке. Эта пустота была красноречивее любых слов. Он спустился через полчаса, вымытый, побритый, в чистой рубашке, раздобытой бог знает откуда. От вчерашнего развала не осталось и следа, только тень в уголках глаз да особая, натянутая собранность во всём его существе. Ангелина сидела на кухне, за простым деревянным столом, а не в парадной столовой. Перед ней стояла чашка с остывающим кофе. В отсутствие посторонних она позволила себе расслабиться, волосы были собраны в небрежный пучок, на плечи накинут мягкий кашемировый кардиган. Она смотрела в окно на голые ветви деревьев в саду, но мысли её были где-то... Он вошёл беззвучно, но она почувствовала его присутствие спиной. Не оборачиваясь, жестом указала на стул напротив. Максим молча сел, нашёл на столе чистую чашку и налил себе кофе из стоявшей рядом турки. Первый глоток был обжигающим и горьким - именно то, что нужно было его проспавшемуся сознанию. – Зачем? – спросил он наконец, поставив чашку. Голос его был низким, без следов вчерашней хрипоты, но и без обычной уверенности. – Можно было не открывать. Или вызвать кого-то, чтобы выбросили меня к чёртовой матери. Ангелина медленно повернулась к нему. Её лицо было спокойным, усталым. – Помнишь, как ты приносил мне те самые пельмени? – тихо спросила она. – Говорил, что это Варвара передала. А сам стоял у окна и делал вид, что считаешь голубей на карнизе, пока я ела. Он нахмурился, отводя взгляд. – При чём тут это? – При том, – её пальцы медленно обводили край чашки, – что я человек. И я помню. Помню, как ты неделями сидел в той комнате. Как учился бинтовать рёбра, хотя твои руки для этого не созданы. Как ты будил меня, когда начинала метаться. – Она посмотрела на него прямо. — Ты мог тогда махнуть рукой. Сказать, что это не твои проблемы. Но ты не сделал этого. Он молчал, сжав свою чашку так, что костяшки пальцев побелели. – Я не святая, Максим, – голос её был ровным, без пафоса. – Я злопамятная и мстительная. Но я... устроена так, что помню и добро. Пусть даже оно было неловким, грубым и шло вперемешку с твоим упрямством. Ты тогда помог мне. Вчера... вчера ты был беспомощен. Как я могу не ответить тем же? Он поднял на неё взгляд, и в его обычно твёрдых глазах было что-то надтреснутое, уязвимое. Эти простые слова, лишённые расчёта, тронули его сильнее, чем любое прощение или осуждение. Это была не сентиментальность, а нечто более глубокое, человеческая благодарность. Признание той странной связи, что возникла между ними за месяц его неумелого ухаживания. – Добро помню, – тихо, почти шёпотом, сказала она, отпивая последний глоток холодного кофе. – Даже когда очень хочется его забыть. Он не нашёл, что ответить. Тишина в просторной кухне была уже не враждебной, а наполненной странным, хрупким пониманием. Они сидели друг напротив друга, и между ними витало не прощение, ещё нет, но начало чего-то нового. Возможность диалога, выстраданная болью, злостью и вот этой простой человеческой благодарностью, которая в их мире стоила дороже любого бриллианта. Он вдруг поднял взгляд. – Они были информаторами, – тихо сказал он, глядя на свои руки. – Те трое. Не просто наёмники. Я вёл их, чтобы выйти на заказчика. Чтобы узнать, кто стоял за нападением на тебя. Он выдохнул, и этот выдох был полон горечи. –А ты... ты своей выходкой всё испортила. Сожгла мосты, по которым я шёл месяц. Ангелина слушала, не двигаясь. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло понимание. Теперь картина складывалась. Его холодная ярость в «Сапфире», это была не злость за потерю ценных бойцов, а ярость стратега, чью многоходовку разрушили одним ударом. – Почему не сказал тогда? – спросила она так же тихо. – Не мог, – он покачал головой. – Риск был слишком велик. Один неверный шаг - и они бы ушли в тень. А ты... – он горько усмехнулся, – ты всегда предпочитаешь прямой удар тонкой игре, хотя, раньше бы я не подумал, что это в твоём стиле. Он поднялся, подошёл к окну. Его силуэт на фоне зимнего света казался одиноким. – Теперь мы оба в слепую играем. Не знаю, кто за этим стоит. А ты... ты носишь в себе ту ночь, как занозу. Она молча встала, подошла к нему и остановилась в шаге. Не прикасаясь к нему. – Значит, будем искать вместе, – сказала она просто. – Двум слепым в темноте всё же легче, чем поодиночке. Он обернулся, и в его взгляде было что-то новое, не страсть, не злость, а странное, почти недоумённое уважение. Она не просила прощения. Не оправдывалась. Она просто предлагала новый путь, не назад, к разрушенному доверию, а вперёд, через руины, которые они сами и создали. – Договорились, – кивнул он. И в этом слове было больше, чем просто согласие. Это было признание. Признание того, что их война зашла в тупик, из которого был только один выход - вперёд, сквозь неизвестность, но уже не как враги, а как странные, раненые союзники, связанные общей болью и общей целью. Они в течение нескольких дней созванивались, а после и вовсе перебрались в его дом. Удобнее вместе. Следующие дни стали испытанием на прочность. Кабинет Максима превратился в командный центр: стол был завален папками, на стенах висели схемы с красными нитями, связывающими фотографии и документы. Они работали до изнеможения, прерываясь лишь на крепкий кофе и иногда - на виски, когда нервы сдавали окончательно. – Смотри, – Ангелина отложила очередную папку, проводя рукой по глазам. – Все теневые переводы с твоих предприятий за последний год шли через три промежуточных счета. А здесь... – она протянула ему распечатку, – здесь они как будто уходят в разные вклады, но сливаются в один. На «Балтийский траст». Максим, с тёмными кругами под глазами, взял листок. – «Балтийский траст»... Это же ширма Орлова. Но Орлов мёртв. – Именно, – в её голосе прозвучал торжествующий отзвук. – Мёртв. А счета живут. Кто-то получил доступ к его схемам. – Это мог быть кто угодно! – он с раздражением швырнул бумагу на стол. – Ты строишь теории на песке. Нужны факты! – Факты? – она резко встала, её усталость мгновенно сменилась яростью. – А что, по-твоему, это? – она ткнула пальцем в другую распечатку. – Ежемесячные выплаты тому самому чиновнику, который закрывал глаза на твои контейнеры! И всё это через мёртвого Орлова! – И что? – он тоже поднялся, его голос загремел. – Это доказывает лишь то, что у кого-то есть доступ! Это мог быть бухгалтер, зам, кто угодно! – Или тот, кому ты доверял как себе! – выкрикнула она. – Тот, кто всегда был рядом! Тот, кого ты никогда не подозревал! Они стояли, тяжело дыша, как два истощённых боксёра в последнем раунде. За три дня это был уже пятый такой спор. Каждый раз они натыкались на стену, и каждый раз стена эта была выстроена из его нежелания видеть очевидное. – Я не могу... – она вдруг обмякла и, пошатнувшись, опустилась на диван. – У меня в голове каша. Я больше не могу думать. Она закрыла глаза, а через минуту, почти неосознанно, её голова упала ему на плечо. Он замер, затем медленно, почти неловко, обнял её. – Ладно, – прошептал он. – Ладно. Отдохни. Они просидели так почти час в полной тишине. Потом он осторожно поднял её, отнёс в спальню и уложил спать, а сам вернулся в кабинет. Он смотрел на разбросанные бумаги, на фотографию Орлова, и вдруг всё сложилось. Как пазл, который всё это время лежал перед ним, но он отказывался его видеть. Когда она проснулась через несколько часов, он сидел на краю кровати с распечаткой в руках. Его лицо было бледным. – Ты права, – тихо сказал он. – Всё ведёт к нему. Все ниточки. И к убийству Орлова, и к нападению на тебя, и к сливу моих схем. Она медленно села, сердце её заколотилось. – Кто? Он посмотрел на неё, и в его глазах была пустота человека. – Есть только один человек, который имел доступ ко всему этому через меня. Кто знал все мои ходы и все твои слабые места. Кто мог играть нашими жизнями, как шахматными фигурами. Он произнёс имя. Воздух в спальне стал густым и тяжёлым. Это имя было настолько невероятным, настолько чудовищным, что она сначала не поверила. – Но... это невозможно. Он же... он всегда был... – Преданным другом? – он горько усмехнулся. – Да. Именно этим он и прикрывался. Они сидели в ошеломлённом молчании, глядя друг на друга. Картина была почти полной. Оставалось лишь одно, посмотреть в глаза тому, кого они оба считали опорой. И спросить: «Зачем?» – Завтра, – тихо сказала Ангелина, и её голос был твёрдым, несмотря на усталость. – Завтра мы найдём его и спросим. Максим кивнул. Вопросов больше не было. Был только холодный, безжалостный ответ, который они нашли в груде бумаг и в предательстве самого близкого человека. Она молча наблюдала, как он сидит на краю кровати, ссутулившись под тяжестью открытия. Его плечи были напряжены до каменной твердости, в затылке застыли глубокие морщины. Не говоря ни слова, Ангелина придвинулась к нему сзади и коснулась его спины. – Дай-ка, – тихо сказала она. Ее пальцы, сильные и знающие, нашли зажимы у него на шее. Он вздрогнул, но не сопротивлялся. – Всё время в напряжении, – прошептала она, разминая окаменевшие мышцы. – Вся злость, вся подозрительность - всё здесь осело. Каменный панцирь. Он тихо застонал, позволив голове упасть вперед. Под ее пальцами мышечные узлы понемногу поддавались. – Я... я не могу в это поверить, – выдавил он, и голос его был приглушенным, прижатым к груди. – Столько лет. Как я мог не видеть? – Ты видел, – поправила она его, не прекращая движений. – Просто не хотел верить. Сердце отказывалось. Это нормально. – Нормально? – он горько усмехнулся. – Быть слепым - это нормально? – Быть человеком - это нормально, – ее голос был спокоен, как поверхность озера в безветренный вечер. – Ты доверял. В этом нет твоей вины. Вина — на том, кто этим воспользовался. Ее пальцы медленно спускались вдоль позвоночника, разминая зажатые позвонки. – Без тебя... – он замолчал, глотнув воздух. – Без тебя я бы до сих пор рыл не там. Злился бы на тебя, на ветер, на всех... а не смотрел бы в суть. – Молчи, – ласково приказала она. – Просто дыши. Чувствуй, как напряжение уходит. Он послушно замолк, отдаваясь ее рукам. Через некоторое время она осторожно уложила его на спину, села рядом и продолжила массаж висков. – Сегодня никаких споров, – сказала она твердо, но мягко. – Никакого анализа. Только тишина. Только покой. Завтра будет новый день, и мы встретим его вместе. А сегодня... сегодня ты должен отдохнуть. Он лежал с закрытыми глазами, и его лицо, наконец, начало терять следы гримасы постоянного напряжения. – Спасибо, – прошептал он так тихо, что это было похоже на дуновение ветра. – За всё. За то, что не дала мне сломаться. За то, что терпела мою... мою чертову упрямую голову. Она наклонилась и легонько коснулась губами его лба. – Ты тоже терпел мою, – улыбнулась она в темноте. – Так что мы в расчете. Он потянулся и взял ее руку, прижал к своей груди. Его ладонь была шершавой, но прикосновение — безмерно нежным. – Я бы не справился один, – признался он, и в этом признании не было слабости, лишь горькая, трезвая правда. – Но ты не один, – ответила она, укладываясь рядом и накрывая их обоих одеялом. – И уже не будешь. Спи. Завтра... завтра мы во всем разберемся. И впервые за многие недели его сон был глубоким и без кошмаров, потому что он знал, его тыл прикрыт. А ее дыхание рядом было самым надежным щитом. Заброшенный гаражный комплекс встретил их запахом бензина и сырости. Перед отъездом Максим запер Ангелину в её же доме, активировав систему безопасности, которая отрезала все выходы. Её крики –«Максим, вернись! Ты не имеешь права!» – ещё звенели у него в ушах, когда он выезжал из ворот. В полумраке, под трещащей лампой дневного света, стоял Александр Петров. Его безупречный костюм выглядел не к месту. – Макс, – голос Петрова был спокойным, как будто они встретились для деловой беседы. – Ты не разочаровал. Пришёл один. Жаль, не удалось увидеть и Багиру на этом празднике жизни. Максим остановился в паре метров, сжимая кулаки. Гнев пылал в нём, но он держал его на привязи. Сначала правда. – Зачем, Саш? – слова давались с трудом. – Мы же всё прошли. С нуля. Петров усмехнулся, и в свете мерцающей лампы его лицо казалось вырезанным из льда. Он был близким другом и Макса, и Ангелины. Он всегда помогал им. – Вы всегда считали меня тенью, Макс. Удобным инструментом. Но у инструментов тоже бывают амбиции. И усталость. Слишком долго я был лишь отголоском вашего величия. – Кто ещё? – Максим сделал шаг вперёд, бетонный пол скрипел под подошвами. – Назови имена. Кто из моих или Багиреных людей с тобой? – О, это был бы длинный список, – Петров задумчиво провёл рукой по пыльному капоту старого «Москвича». – Начиная с твоегобухгалтера и заканчивая...некоторыми очень неожиданными лицами. Жаль, ты не успеешь всех проверить. Внезапно снаружи донёсся отдалённый вой сирены. Затем ещё одна. И ещё - целая симфония приближающегося правосудия. Петров улыбнулся, улыбкой шахматиста, поставившего мат. – Слышишь? Музыка для твоего заката. Всё как мы и договаривались. Максим почувствовал, как ледяная волна накатывает на него. Это была не встреча. Это была капитуляция, заранее спланированная. – Ты... ты всё сдал, – прошептал он, глядя на человека, которому доверял больше брата. – До последней бумажки, – кивнул Петров. – Все твои схемы, все архивы, включая те, что касаются твоей колдуньи. У них достаточно, чтобы похоронить вас обоих заживо. Прощай, Князь. Сирены выли уже у ворот гаража, слышались крики, хлопали двери. – КТО!? – закричал Максим, теряя контроль. Петров посмотрел на него со странной смесью жалости и торжества. Его рука плавно скользнула к внутреннему карману пиджака. – Увы, это не входит в наши договорённости. Он достал не документы, а компактный пистолет. Быстро, без колебаний, поднёс ствол к виску и нажал на курок. Хлопок был негромким, приглушённым. Тело Петрова осело на бетонный пол. В следующее мгновение ворота гаража с грохотом распахнулись. Люди в бронежилетах с криками «Руки за голову! На колени!» ворвались внутрь. Максим не сопротивлялся. Он стоял, не отрывая глаз от бездыханного тела бывшего друга, пока ему грубо скручивали руки за спинунаручниками. Полицейские оттеснили его, наступая на растекающуюся по бетону лужицу крови. Его вели к выходу, а он всё смотрел через плечо в полумрак гаража, где лежал человек, унёсший все ответы с собой в могилу. И понимал, теперь Ангелина одна, запертая в доме, следующая в списке тех, кого предстояло уничтожить. Следовательский кабинет утопал в сизой дымке, пахло старыми папками и дешёвым табаком. Максим сидел напротив следователя, его спина была прямой, а взгляд — пустым и отрешённым. Он говорил ровным, монотонным голосом, будто диктовал бухгалтерский отчёт. – Да, «Северный транзит» – это я. Организовал, руководил. – А ломбарды Изосимовой? Её каналы? – Использовал без её ведома. Она не при чём. Просто ширма. Следователь делал пометки, изредка бросая на него оценивающий взгляд. – А нападение на неё? Пытались устранить? – Нет, – тут голос Максима дрогнул, единственный раз за весь допрос. – Это были конкуренты. К делу не относится. Он брал на себя всё, что могло хоть тенью лечь на Ангелину. Каждую тёмную операцию, каждую сомнительную сделку, проходившую через её ресурсы. Но когда следователь попытался приписать им общее, но чистое дело, убийство их старого покровителя, Отца – Максим резко поднял голову, и в его глазах впервые вспыхнул огонь. – Нет. Это не мы. Ищите того, кому это было выгодно. Но следователь лишь усмехнулся, делая новую пометку. Он уже составил свою картину. Через день он приехал к Ангелине. Сидел в её гостиной, пил предложенный кофе и смотрел на неё с подозрением. Ему было необходимо посадить Левина, ведь за раскрытие ОПГ давали новую звёздочку. А ещё лучше, чтобы Ангелина призналась в чем-то ещё, чтобы и её засадить. – Госпожа Изосимова, вынужден вас огорчить. Ваш... партнёр, Максим Левин, дал исчерпывающие показания. Он сознался во всём. В том числе, – он сделал паузу, добивая её, – в организации убийства Орлова. Воздух выстрелил из её лёгких. Мир поплыл, зазвенел в ушах. – Не... не может быть... – Увы. Он всё подробно описал. Мотив – единоличная власть. Убрать старика и вас, как претендентку. Нападение на вас – часть этого плана. Она сидела, превратившись в ледяную статую, не чувствуя ни рук, ни ног. Внутри всё было выжжено дотла. Предательство. Холодное, расчётливое, беспощадное. Он не просто использовал её. Он убил все, что было между ними. Боль была такой острой, что она не могла дышать. Это была не просто боль - это было крушение всего её мира, всех её убеждений. Она доверилась ему. Впустила в свой дом, в свою жизнь, в своё сердце. А он оказался монстром. Через пару дней шепоток пополз по их кругам. «Слышала? Князь оказался крысой». «Отца, говорят, сам и заказал». «А Ангелину... знаешь, она ведь с ним дело имела. Может, и она в доле?» Тень подозрения, густая и липкая, упала и на неё. В её же мире, который она выстраивала годами, на неё теперь смотрели как на соучастницу или, того хуже, как на дуру, которую водили за нос. И тогда ледяная пустота внутри Ангелины начала заполняться. Сначала пеплом. Потом, сталью. А потом, чистой, безоговорочной ненавистью. Ненавистью к тому, кто отнял у неё последнее - веру. Она возненавидела Максима не как соперника, не как врага. Она возненавидела его как живую боль, как воплощение всего самого подлого и низкого, что только может быть в человеке. И она поклялась себе, что если ему когда-нибудь удастся выйти на свободу, она станет его личным проклятием. Его кармой. Его возмездием. День суда был бледным и безразличным. Ангелина надела простое серое платье, скрыла лицо под очками и села в самом конце зала, став призраком на этом спектакле. Она пришла с одной целью - увидеть глаза предателя в момент, когда рухнет его империя лжи. Зал гудел. Адвокат Максима, знаменитый Артур Левинсон, творил чудеса. Он разбирал обвинения как часовой механизм, находя малейшие нестыковки. Обвинения в заказных убийствах, в организации нападений — одно за другим они рассыпались в прах под его холодной, безупречной логикой. Прокурор терял уверенность с каждой минутой. Но одно обвинение, словно ржавый гвоздь, держалось прочно - мошенничество. Доказательства были железными. И когда судья огласил приговор – 2 года колонии общего режима – в зале воцарилась гробовая тишина. Это была не победа. Это было чудо, вырванное из пасти пожизненного срока. Максима подняли. И в этот момент его взгляд, скользя по залу, нашел ее. Он остановился, и время замерло. Она ждала увидеть торжество, злорадство, хоть каплю раскаяния. Но увидела лишь бесконечную, всепоглощающую усталость. И в глубине его глаз, немой, животный вопрос. Он что-то коротко сказал своему адвокату. Левинсон нахмурился, но кивнул. Конвой ненадолго отпустил Максима подойти к ней под предлогом прощания с "знакомой". Они стояли в метре друг от друга, разделенные пропастью предательства и лжи. Он смотрел на нее, и в его взгляде не было ни злобы, ни оправданий. – Ты тоже поверила? – его голос был тихим, хриплым от долго времени следствия. Эти слова ударили ее сильнее любого обвинительного приговора. В них не было упрека. Была лишь горькая, окончательная ясность. Он не спрашивал, верит ли она в его вину. Он спрашивал, поверила ли она в ту ложь, что окружала их. Она не нашла, что ответить. Горло сжалось. Все ее ненависть, вся уверенность вдруг пошатнулись, столкнувшись с этой простой, разрушительной фразой. Конвой тронул его за плечо. Он развернулся и пошел, не оглядываясь. А она осталась стоять, смотря ему вслед, с единственной мыслью, раскаленной добела: а во что, черт возьми, она на самом деле поверила? Год, прожитый без него, был похож на долгое выздоровление после тяжёлой болезни. Ангелина не позволяла себе думать о нём. Это было правилом, железным и неукоснительным. Если его имя или образ возникали в сознании, она тут же переключалась на дело, любое, самое срочное, самое сложное. Она не думала о нём. Она делала вид, и делала это так виртуозно, что почти сама начала верить в собственное забвение. Она возродилась. Словно феникс, но не из пепла, а из осколков собственной прежней жизни. Её империя, пошатнувшаяся после ареста Максима и последовавшей за ним смуты, была не просто восстановлена. Она была отстроена заново, с ещё более прочным фундаментом и более высокими стенами. Она рвала старые связи, выжигала калёным железом любые намёки на уязвимость, демонстрируя миру лишь стальную, безупречную броню. Она снова стала Багирой - холодной, неуловимой, опасной. Её мир снова стал чёрно-белым, лишённым полутонов. В нём не было места теплу, только расчёт. Не было места доверию, только контроль. Она не касалась мужчин. Не потому, что хранила ему верность, какая уж там верность предателю. А потому, что само прикосновение вызывало у неё физическое отвращение, короткую, но яркую вспышку памяти: его грубые руки на её коже, его дыхание у её виска. Это была не ностальгия, а реакция организма на яд. Её тело, её душа помнили боль, и они защищались, выстраивая ледяной барьер. Ей было больно. Не острой, режущей болью, а глухой, фоновой, как шум в ушах, который становится слышен только в полной тишине. Эта боль была её тайной спутницей. Она жила с ней, как живут с хроническим недугом, научившись не замечать его до поры до времени. Она не знала, что он не писал. Вернее, она отдала Варваре и всем своим людям чёткий приказ: ничего от него не принимать и не передавать. Письма, если они и были, до неё не доходили. Она выстроила информационную блокаду, надеясь, что забвение придёт вместе с отсутствием вестей. И так прошёл год. Год внешнего триумфа и внутреннего оледенения. Она почти достигла того состояния бесчувственной ясности, к которой стремилась. Почти. Потому что по ночам, в гулкой тишине своего слишком большого дома, её всё равно иногда будил один и тот же вопрос, прозвучавший в последний раз в зала суда: «Ты тоже поверила?» И она просыпалась с одним и тем же ответом, который не приносил ни мира, ни покоя. Год в колонии общего режима – это не тюрьма в классическом её понимании. Это иная жизнь, с своими законами, иерархией и мерой времени. Для Максима этот год стал долгим, монотонным упражнением в существовании. Дни сливались в недели, недели - в месяцы, отмеряемые звонками подъёма, работой в цеху, скудной едой и редкими свиданиями с адвокатом. Он не писал ей. Не потому, что не хотел. А потому, что её молчание было для него самым чётким и безжалостным ответом. Его вопрос в зале суда – «Ты тоже поверила?» – повис в воздухе, и она своим уходом, своим исчезновением из его жизни ответила на него красноречивее любых слов. Она поверила. Поверила в ту ложь, которую он так тщательно выстраивал, чтобы спасти её. В этом была горькая ирония его положения. Он, Князь, всегда державший в руках нити чужих судеб, теперь был пешкой в собственной игре. Его жертва, его добровольное падение в ад, чтобы оставить её наверху, в безопасности, были восприняты ею как предательство. И он не мог ничего изменить. Любая его попытка связаться с ней лишь подтвердила бы в её глазах его вину, его желание манипулировать и дальше. Так что он молчал. Его мысли были его единственной свободой. Лежа на жесткой койке после отбоя, он прокручивал в голове их последние месяцы. Не ссоры и не боль, а те тихие, почти бытовые моменты. Как она пила кофе по утрам, сморщивая нос от горечи. Как её волосы пахли, когда она засыпала, прижавшись к нему. Как она, стиснув зубы, позволяла ему перевязывать свои раны, и в её глазах читалось не страдание, а доверие. Именно эти воспоминания были и пыткой, и спасением. Они напоминали ему, ради чего всё это было. Ради кого. Он много думал о том, что она делает сейчас. Знал, что она не сломается. Ангелина была не из тех. Она отстроит всё заново, станет ещё сильнее, ещё холоднее. Мысль о том, что её сердце, которое он с таким трудом отогревал, снова покрылось льдом, причиняла ему почти физическую боль. Но он предпочитал видеть её холодной и живой, чем тёплой и мёртвой. А смерть в их мире была куда более реальной перспективой, чем тюремный срок. Иногда, во время работы или в очереди за баландой, на него накатывала ярость. Не на неё - никогда на неё. На того, кто всё это подстроил. На Петрова. На того, неведомого врага, что остался в тени и, возможно, наблюдал за этим спектаклем, довольный собой. Эта ярость была топливом. Она заставляла его держаться, строить планы, мысленно прорабатывать каждый шаг на будущее. Он не каялся. Не сомневался в своём выборе. Два года - это цена. Цена за её безопасность. Цена за то, чтобы отвести от неё удар. И он платил её без сожаления. И когда через решётку окна в его камеру падал лунный свет, он смотрел на него и думал об одном. Что где-то там, за этими стенами, живёт женщина, которая его ненавидит. И в этой ненависти была странная надежда. Потому что ненависть - это всё ещё чувство. Это не равнодушие. А пока она его ненавидела, он для неё существовал. И это означало, что однажды, когда он выйдет на свободу, у него ещё будет шанс посмотреть ей в глаза и сказать правду. Или просто посмотреть. Вечер был таким же, как и десятки других - приглушённый свет, дорогой коньяк, тихие голоса, вершащие судьбы города. Ангелина стояла у камина, слушая вполуха речь одного из нефтяных магнатов, её лицо было привычной бесстрастной маской. За полтора года она стала мастером таких вечеров - невидимой осью, вокруг которой вращалось всё. И вот дверь распахнулась. Не так, как обычно - вежливо и бесшумно, а резко, с лёгким скрипом. И в проёме возник он. Максим. Он был в простом тёмном костюме, без галстука. Лицо его было серьёзным, глаза, привыкшие к другому свету, щурились от люстры. Он стоял на пороге, словно призрак, явившийся из другого измерения, и его взгляд, тяжёлый и неумолимый, сразу же нашёл её в толпе. Всё замерло. Звуки - смех, звон бокалов, речи - отступили, превратившись в глухой гул где-то далеко. Ангелина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Год с лишним выстроенных стен, ледяного самообладания, попыток забыть - всё это рухнуло в одно мгновение от одного его взгляда. Он не изменился. Вернее, изменился, но не так, как она ожидала. В нём не было ни тюремной сломленности, ни озлобленности. Была какая-то новая, звериная собранность. Он похудел, черты лица заострились, делая взгляд ещё более пронзительным. Он был похож на клинок, который заточили в неволе. Он медленно, не спеша, прошёл через зал. Гости расступались, в их глазах читался шок, любопытство, страх. Он шёл прямо к ней, не обращая внимания ни на кого. Ангелина не могла пошевелиться. Внутри неё бушевала буря из противоречивых чувств. Ярость, старая, знакомая, пропитавшая её за этот год. Боль, острая, как в первый день. И что-то ещё, чему она не смела дать имя, щемящее, тёплое и предательское. Он остановился перед ней. Так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. – Багира, – произнёс он. Его голос был тем же низким, с лёгкой хрипотцой, но в нём появились новые, грубые обертоны. Она не ответила. Не могла. Она лишь смотрела на него, пытаясь найти в его глазах разгадку. Ответ на тот самый вопрос. – Выпустили, – сказал он просто, словно сообщая о погоде. – По УДО. В его взгляде не было ни вызова, ни оправданий. Была лишь та же усталая ясность, что и в зале суда. И в глубине, тот же немой вопрос, который он задал ей тогда. Вся её ненависть, всё отчаяние, вся боль столкнулись с этой тихой, необъяснимой уверенностью, что исходила от него. И она поняла, что за это время она так и не нашла ответа. Только теперь вопрос звучал уже по-другому. Не «Ты тоже поверила?», а «Готова ли ты наконец выслушать правду?». И от этого нового вопроса у неё перехватило дыхание. Он стоял перед ней, и тишина вокруг них сгущалась, становясь осязаемой. Весь зал замер, наблюдая за этой немой сценой – возвращением Князя и его первой встречей с Багирой. – Ты... – её голос сорвался, она сглотнула ком в горле, заставляя себя говорить ровно. – Ты рано. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, лишённой веселья. – Хорошо себя вёл. Соскучился по приличному коньяку и тебе. Она не отвечала, сжимая в пальцах тонкую ножку бокала. Вся её выстроенная за год крепость дала трещину, и сквозь неё прорывались старые демоны - предательство, та самая душевная боль, которую она так тщательно хоронила под слоями льда и работы. – Зачем ты пришёл сюда? – прошептала она, и в её голосе прозвучала не ярость, а измождение. Год ненависти оказался невыносимой ношей. Его взгляд стал серьёзным, почти тяжёлым. – Чтобы увидеть тебя. Чтобы ты увидела меня. – Я вижу, – её губы искривились в гримасе, похожей на усмешку. – Вижу человека, который получил то, что заслужил. Он не стал спорить, лишь медленно кивнул, как будто принимая этот удар. – Возможно. Но отсидел я не за то, о чём ты думаешь. Эти слова повисли между ними. Не оправдание, не просьба о прощении. Констатация. Вызов. Кто-то из гостей, оправившись от шока, сделал шаг в их сторону, пытаясь вставить что-то, нарушить это напряжённое поле. Максим, не отрывая взгляда от Ангелины, просто поднял руку, небрежным, но не допускающим возражений жестом. Человек замер на месте. В этом жесте была вся его прежняя власть. Власть, которую, казалось, должны были сломить тюремные будни. Но нет, она вернулась к нему в тот же миг, как только он пересёк порог этого зала. – Нам нужно поговорить, Ангелина, – сказал он тихо, так, что слышала только она. – Не здесь. Она смотрела на него, и её сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из клетки грудной клетки. Год она убегала от этого разговора. Год строила новую жизнь без него. И вот он здесь, и всё, чего она добилась за это время - вся её холодная уверенность - рассыпалась в прах за несколько секунд. – Я не обязана тебе ни одним словом, – выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней твёрдости. Была лишь усталость и смутная, непрошенная надежда, от которой стало ещё больнее. – Знаю, – он снова кивнул. – Но ты хочешь знать правду. Так же, как и я. Он повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь, уверенный, что она последует за ним. И самое ужасное было в том, что он был прав. Потому что несмотря на всю боль, на всю ненависть, вопрос, прозвучавший полтора года назад, всё ещё жёг её изнутри: «Ты тоже поверила?» И теперь у неё наконец был шанс узнать ответ. Он вышел на пустой балкон, выходивший в спящий сад. Морозный воздух обжёг лёгкие, став шоковой терапией после удушливого тепла зала. Ангелина последовала за ним, механически прикрыв за собой дверь. Звуки приёма стали приглушёнными, словно доносились из другого измерения. Она остановилась у перил, вцепившись в холодный камень пальцами в тонких перчатках. Вся её фигура была одним сплошным напряжением. – Говори, – её голос был безжизненным и плоским. – Ты получил свою минуту. Максим стоял рядом, его плечо почти касалось её плеча. Он смотрел в тёмную пропаду сада, но видел, вероятно, нечто иное. – Петров был пешкой, – начал он так же без предисловий, как и в помещении. – Умной, амбициозной, но пешкой. Он не мог провернуть всё это один. Убийство Отца, подставы, слив информации... за этим стоит кто-то другой. – Удобная теория, – её губы искривились. – Спустя полтора года. Когда главный свидетель мёртв, а ты отсидел своё. Он повернул к ней голову. Лунный свет падал на его лицо, подчёркивая новые жёсткие черты и тени под глазами. – Я не прошу веры. Я прошу включить логику. Кому была выгодна война между нами? Кому выгодно было убрать нас обоих, столкнув лбами? – Тебе! – это вырвалось с силой застарелой боли. – Власть. Контроль. Ты всегда хотел всего и сразу! – Если бы я хотел контроля, я бы не сидел в тюрьме, Ангелина! – в его голосе впервые прорвалось что-то живое, сдавленная, хриплая ярость. – Я бы устраивал тебе «несчастные случаи», а не подставлялся сам! Я бы не... – он резко оборвал, с силой выдохнув струйку пара в морозный воздух. Он шагнул к ней, сократив и без того крохотную дистанцию. – Следователь соврал тебе. Я не признавался в убийстве Отца. Никогда. Я взял на себя только то, что могло тебя задеть. Финансы, мошенничество... Всё. Она молчала, сжавшись, пытаясь сохранить остатки своей крепости. Но его слова, тяжёлые и простые, как булыжники, пробивали брешь за брешью. – Зачем? – это был уже не выкрик, а сдавленный стон. – Зачем тебе было это делать? Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было ничего, кроме горькой, исчерпывающей правды. —Потому что это был единственный способ тебя защитить. Потому что тот, кто всё это затеял, шёл и на тебя. А я... я предпочёл сесть сам, чем позволить ему до тебя добраться. Стена рухнула. Не с грохотом, а с тихим, ледяным хрустом внутри неё самой. Всё, во что она заставляла себя верить все эти месяцы - его предательство, его расчёт, его вина - рассыпалось в прах, обнажив голую, невыносимую реальность. Он не предавал. Он жертвовал. Молча. Не ожидая и не прося благодарности. Она отшатнулась, спиной наткнувшись на перила. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Год. Целый год она прожила в этом чудовищном заблуждении. Год ненавидела его. Год хоронила всё, что между ними было. – Нет... – прошептала она, закрывая лицо руками. Это было не отрицание его слов, а отчаяние от осознания собственной слепоты. – Нет... Он не тронулся с места, давая ей время. Его молчание было красноречивее любых слов. – Прости, – тихо сказал он. – Что заставил тебя через это пройти. Когда она опустила руки, по её лицу текли слёзы. Молчаливые, горькие. Они замерзали на щеках ледяными дорожками. – Чёрт тебя побери, Максим, — выдохнула она, и в её голосе не было ни злобы, ни прощения. Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость. – Чёрт тебя побери... Он сделал шаг вперёд, и на этот раз она не отстранилась. Он просто стоял рядом, разделяя с ней тяжесть этого прозрения. – Теперь, – его голос вновь приобрёл стальную твёрдость, – нам нужно закончить одно дельце...