6.

Их общение эти месяцы напоминало игру в шахматы вслепую. Они были рядом, на расстоянии вытянутой руки, но касались лишь делом – сухими справками, выверенными фразами. Ни ссор, ни упрёков. Просто тишина, в которой когда-то звучал смех. Между ними пролегла незримая дистанция, словно они стояли на двух разных берегах одной реки. Оба помнили, как когда-то были единым целым, как эти берега сходились. Но теперь лишь холодное течение времени и невысказанных обид разделяло их. Их поиски виновного в смерти Патриарха стали последней нитью, что их связывала. Это был странный, молчаливый танец двух теней, движущихся параллельно. И вот, пройдя по цепочке намёков и предательств, они упёрлись в одно имя. Человек, отдавший приказ. Но добраться до него не было никакой возможности. Он был не просто защищён, он был неприкасаем. Высокопоставленный чиновник, чья жизнь протекала за бронированными стеклами и кордонами охраны. Пуля или нож были бы равносильны самоубийству, за ними следили в оба глаза. Максим, недавно вышедший из тюрьмы, был первым подозреваемым в случае любой «активности». И тогда Ангелина, глядя на него через ту самую дистанцию, сказала тихо и просто: – Есть другой способ. Тот, что не оставляет следов. Они уехали на рассвете, пока город спал. Оставили машину в глухой деревушке и пешком углубились в лес, тянущийся к берегу Финского залива. Лето было в разгаре, воздух звенел от птичьих голосов и гудел от насекомых, но на душе у обоих было холодно. Место она выбрала не случайно, старый, раздвоенный ударом молнии ствол сосны, вросший в самую кромку воды. Место разлома, где тонко. Они не говорили лишних слов. Общее дело, тяжёлое и тёмное, вновь на время связало их. Ангелина разожгла небольшой костёр из сухого можжевельника. Дым стелился по земле, едкий и пряный. Она достала из мешочка восковую фигурку без лица и три ржавых гвоздя, перевитых чёрной шерстью. – Дай руку, – сказала она, и это не была просьба, а констатация необходимости. Максим, всегда полагавшийся лишь на сталь и расчёт, молча протянул ладонь. Лезвие бритвы блеснуло, и тёмные капли упали на воск. Затем она провела по своей – их кровь смешалась, дав кукле жизнь, рождённую от общей боли и общей цели. – Теперь имя, – её шёпот слился с шорохом волн. Он наклонился, и губы его едва шевельнулись. В тот миг что-то щёлкнуло. Ангелина начала обматывать куклу ржавой проволокой, туго, сжимая её, шепча слова, не молитвы, а древние, как сама земля, заклятья. И Максим чувствовал, как внутри него отзывается странная тяжесть, холодная сила, та самая искра, что она когда-то, в дни их близости, невольно в него перелила. Он не знал заклинаний, но он знал ярость. Знать желание. И его воля, жёсткая и негнущаяся, потекла рядом с её тёплым, живым потоком, сливаясь в одно целое. Он был свинцом, она - огнём. Вместе они стали пулей. Когда проволока впилась в воск, а кукла почернела, Ангелина швырнула её в огонь. Пламя взвыло, выбросив сноп искр к небу, и на мгновение им показалось, что ветер стих. Они стояли молча, плечом к плечу, глядя, как их месть обращается в пепел. Ни облегчения, ни торжества. Только тяжесть содеянного и пустота, ещё более глубокая, чем прежде. Через два дня новость ошеломила всех. Высокопоставленный чиновник, считавшийся абсолютно здоровым, скоропостижно скончался от остановки сердца во сне. Врачи лишь разводили руками. А Максим в то утро пил кофе на своей веранде, глядя на патрульную машину через дорогу. Оперативники были в бешенстве, их главный подозреваемый был чист. Совершенно. Он и Ангелина так и не позвонили друг другу. Всё было кончено. Они доказали, что могут достать любого. И в этой леденящей победе не осталось места даже для тени того, что когда-то заставляло их сердца биться в унисон. Река разлуки окончательно разлилась, унося с собой последние осколки общего берега. День рождения Ангелины. Ресторан гудел, как растревоженный улей. Всё её нынешнее положение было собрано здесь: старые дружки с колкими шутками, партнёры в дорогих костюмах, важные чины с оценивающими взглядами. Ангелина парила в центре этого водоворота — улыбка, разговоры, благодарности за подарки. Идеальная картина. Если бы не один пустой стул рядом с ней. Он зиял немым укором, и её взгляд раз за разом возвращался к нему, тускнея на мгновение. Он опаздывал. И с каждой минутой в её осанке появлялась натянутость, а за блеском в глазах проступала знакомая старая усталость. Когда очередной упитанный господин с нагловатой ласковостью попытался обнять её за талию, она уже готова была резко отстраниться. Но дверь распахнулась. В проёме стоял он.Не Князь — грозный и неприступный, а просто Максим. В простой белой рубашке, без пиджака, с огромным, почти нелепым букетом алых роз. Он был слегка запыхавшимся, и в его обычно холодных глазах читалось редкое смятение. Она пошла к нему, забыв обо всех, оставив в стороне и гостей, и политика с несостоявшимся объятием. —Боялась, не придёшь, — вырвалось у неё шёпотом, когда она оказалась рядом. —Обещал, — он опустил цветы, и его взгляд был прямым и тёплым. — С днём рождения, Ангелина. Он назвал её по имени. Не «Багира», не «ангел», а просто — Ангелина. Так, как будто возвращал ей самое себя. Она взяла тяжёлые, пахучие розы, и её пальцы на мгновение сомкнулись на стеблях крепче, чем нужно. Он не ограничился цветами. Всё это время он был рядом. Незаметно пододвинул её стакан, когда он оказывался слишком далеко. Менял блюда, едва она бросала на них неодобрительный взгляд. Наклонился и поднял упавшую салфетку — не рыцарским жестом, а простым, естественным движением человека, который заботится. В его ухаживаниях не было пафоса, только тихая, сосредоточенная внимательность. Он словно впервые позволил себе быть не боссом, не партнёром по тёмным делам, а просто мужчиной рядом с женщиной, которая ему дорога. Когда музыка сменилась на медленную, он не спросил. Он просто встретился с ней взглядом, протянул руку и, получив кивок, повёл её в центр зала. Его ладонь легла на её талию твёрдо, но без прежней властности — скорее, с чувством возвращения. Они закружились, и шумный зал растворился, оставив лишь ритм и тепло друг друга. Он не говорил громких слов. Не клялся в любви. Он лишь наклонился так, что его губы почти коснулись её виска, и тихо, так, что слышала только она, проговорил: —Я соскучился по запаху твоих духов. И в этой простой, почти бытовой фразе было больше правды, чем в любом признании. Это была тоска не по страсти, не по адреналину, а по простому человеческому теплу, которое когда-то было между ними и которое они оба так яростно отрицали. Она не ответила, только прижалась щекой к его плечу, позволив себе на мгновение закрыть глаза. Ей не нужно было говорить, что она тоже скучала. Что пыталась вычеркнуть его из памяти и не смогла. Что все эти месяцы молчаливой разлуки показали с пугающей ясностью: их связывает не общее дело, не месть, а что-то гораздо более глубокое и неистребимое. Танец закончился. Они стояли, не размыкая объятий, пока гости начали расходиться. Позже, помогая ей надеть пальто, он медленно застёгивал пуговицы, и его пальцы слегка касались ворота, будто проверяя, хорошо ли он защитит её от ночного холода. —Поедем ко мне? — спросил он, и в его голосе не было приказа, только вопрос и надежда. Она посмотрела на него — на этого сурового, сломленного и вновь собравшегося мужчину, который научился просить, — и её рука сама легла поверх его. —Да, — сказала она. — Поедем домой. И в этом слове не было пафоса. Была лишь тихая, выстраданная правда. Война кончилась. Начиналась жизнь. Дверь закрылась, и Ангелина скинула туфли, с наслаждением прошлась босиком по прохладному паркету. – У тебя тут как в музее, Максим. Даже дышать боюсь громко. Где твои вещи? Ну, те самые, разбросанные носки? – Мои носки всегда в шкафу. Аккуратно сложены. – Это ненормально, – покачала головой Ангелина, заглядывая в гостиную. – Диван выглядит так, будто на нём никто никогда не сидел. – Я на нём иногда сплю. – Спишь? По струночке, ровненько? Без единой морщинки на подушке? – она подошла к нему, поправив воротник его рубашки. – Завтра купим тебе нормальные подушки. Мягкие. И плед. – Зачем? – он смотрел на неё с лёгким недоумением. – Чтобы было уютно. Чтобы ты мог завернуться и смотреть телевизор. – Я не смотрю телевизор. – Будешь смотреть, – она улыбнулась и потянула его за руку в спальню. – Покажи мне свой гардероб. Интересно, есть ли у тебя что-то, кроме чёрных костюмов. В гардеробной она открыла дверцы и рассмеялась. – Однажды ты исчезнешь в этой тьме, Максим. Все рубашки белые, все костюмы чёрные. Где твоя домашняя одежда? – Дома я хожу в том, в чём удобно. – То есть? – она подняла бровь. Он достал с верхней полки мягкую серую футболку. – Вот. Моя любимая. Ангелина взяла футболку, прижала к лицу и глубоко вдохнула. – Пахнет тобой. Мне нравится. Она теперь моя. – Эй, это моя футболка! – попытался он возразить, но в его глазах читалось скорее удовольствие, чем протест. – Теперь наша, – она повернулась к нему, прижимая футболку к груди. – И не спорь. Я знаю, что тебе нравится, когда я в твоих вещах. Он не нашёлся что ответить, только улыбнулся. Она исчезла в ванной, а через пару минут вышла, закутанная в его футболку, которая сидела на ней как короткое платье. – Ну как? – покрутилась она перед ним. – Мне кажется, ты немного переоцениваешь мою выдержку, – он протянул к ней руку. – О, значит, я права, – она сделала шаг навстречу. – Тебе нравится. – Может, оставим всё как есть? Без подушек и пледов? – он обнял её за талию. – Нет уж, дорогой. Завтра мы идём за покупками. Я научу тебя быть обычным человеком. – А если я не хочу быть обычным? – он прикоснулся губами к её шее. – Тогда я буду делать тебя обычным против твоей воли, – она рассмеялась, обнимая его. – Привыкай. Теперь у тебя есть я. И твой дом стал моим. И твоя футболка – тоже моя. – А что остаётся мне? – притворно вздохнул он. – Ты получаешь меня. И это гораздо лучше, чем скучная серая футболка. Он засмеялся и крепче прижал её к себе. Впервые за долгие годы его идеально чистый, строгий дом наполнился чем-то тёплым, живым и по-настоящему домашним. --- Первое совместное утро началось с того, что Максим потянулся к теплому боку Ангелины, но нащупал лишь остывшую простыню. Он приоткрыл один глаз — да, её нигде не было. Зато из кухни доносился аромат свежесваренного кофе и поджаристого бекона. И... голос телевизионного диктора. Телевизор в его доме работал — это было так же немыслимо, как если бы в камине вдруг завелись певчие птицы. Он натянул боксеры и босиком спустился вниз, по дороге проводя рукой по взъерошенным волосам. Ангелина стояла спиной к нему у плиты. На ней была его футболка, и он с удивлением заметил, как по-домашнему естественно она здесь выглядит. Свет из окна золотил её босые ноги и выбившиеся из небрежного пучка пряди волос. – Ну что, шеф, – сказала она, не оборачиваясь, – оценишь мой кулинарный подвиг? Готовлю в твоей священной обители, рискую жизнью – вдруг твои духи кухню охраняют. – Мои духи умнее, чем кажется, – подошел ближе, обнял за талию. – Они сразу поняли, какая тут горячая штучка появилась. – Ага, и яичницу жарит, – она потыкала лопаткой в сковороду. – Отойди, дай дожарить, а то останешься без завтрака. – Я тут кое-что повкуснее яичницы нашел, – провел руками ниже, прижимаясь к ней. – Максим! – фыркнула она, но не отстранилась. – Это у тебя в боксерах завтрак хранится? – Ага, специальный сорт колбасы. Хочешь, покажу? – Сначала нормальную еду приготовь, Казанова. Или ты думаешь, что твои чары работают на голодный желудок? – На твой – точно работают, – ухмыльнулся он, но отошел, чтобы налить кофе. – Помнится, вчера вечером... – Ага, а сегодня утро, – перебила она, сгружая яичницу на тарелку. – И если ты сейчас не сядешь за стол, твой "специальный сорт колбасы" может стать "консервами". – Жестко, – рассмеялся он, садясь. – Но справедливо. Она поставила перед ним тарелку, наклонилась так, что дыхание коснулось его уха: – Может, еще кофе в постель подать? Или ты уже совсем расслабился? – Я? – он взял ее за руку. – Детка, я только начинаю расслабляться. Жди сюрпризов. – Ой, боюсь-боюсь, – закатила глаза, но щеки порозовели. – Ладно, ешь давай, а то я потом пожалею, что накормила этого наглеца. Они завтракали под бубнеж телевизора. Его нога под столом ласкала ее ступню. Дом, всегда бывший холодной крепостью, наполнялся смехом, запахом кофе и чем-то таким простым и теплым, ради чего, наверное, и стоит жить. День выдался долгим. Князь метался по городу, решая свои неотложные дела. В перерыве между встречами ему позвонил водитель и озадаченным голосом спросил, что делать с вещами Ангелины, которые привезла Варвара. Максим, скрывая улыбку, бросил в трубку: «Заноси, куда скажет». Чуть позже последовал новый звонок, уже с нотками паники: «Она заставила объехать три магазина… Багажник забит продуктами, какими-то коробками… Я в шоке, я ж не грузчик!» Вечером, вернувшись в свой особняк, Князь замер на пороге. В прихожей, рядом с его парой строгих туфель, стояли ее туфли-лодочки и элегантные ботильоны. На вешалке, рядом с его черным пальто, висело ее пальто и пара изящных плащей. Дом пах по-другому. Не стерильной чистотой и дорогим паркетом, а жизнью. Не успел он снять куртку, как из гостиной появилась Ангелина. На ней была простая черная майка с глубоким вырезом, откровенно демонстрирующим ее пышную грудь. Темные брюки, каблуки, безупречный макияж и уложенные волосы – казалось, она только что вернулась с важной встречи. Но в руках у нее было кухонное полотенце. – Ну, как ты там, мой Князь? – ее губы тронула улыбка, а в глазах играли искорки. – Соскучился, – честно выдохнул он, притягивая ее к себе за талию и погружая лицо в ее шею. – Ужасно. А тут у тебя… целая оккупация. – Освоение территории, – она легко высвободилась, помогая ему снять куртку. Этот простой, почти супружеский жест заставил его сердце сжаться. Его никогда никто не встречал. Пройдя в гостиную, он увидел, что его строгий диван украшен мягким пледом, на столе горели свечи, а в воздухе витал божественный аромат – гуляш, картофельное пюре и свежая выпечка. – Ты что, пирожки напекла? – не удержался он от шокового смеха. –С мясом, – парировала она, гордо подняв подбородок. – Чтобы ты знал, с кем теперь живешь. Самый опасный человек в городе теперь соседствует с кулинарным гением. Они сели ужинать. Он ел, как зверь, не скрывая голода. Она рассказывала, как издевалась над его водителем, заставляя того выбирать между сортами картофеля для пюре. – Бедный Тимур, – покачал головой Максим, заедая гуляш пирожком. – Он от таких потрясений может в монастырь уйти. –Пусть закаляется, – отмахнулась Ангелина. – Теперь это его постоянная работа. Возить Багиру по гастрономам. – Багиру? – он поднял бровь, его нога под столом нашла ее ногу. – А по мне, так ведьма. Сварила какую-то волшебную похлебку, и я уже никуда отсюда не хочу. – Цель и была – приворожить, – она послала ему воздушный поцелуй. – Сработало? – Еще как. Особенно этот твой наряд… – он многозначительно посмотрел на вырез майки. – Он тоже часть ритуала? – Ага, – она кокетливо наклонилась над столом, давая ему полюбоваться декольте. – Чтобы ты помнил, какая добыча тебе досталась. И не вздумал рыскать по чужим лесам. – Мне бы с этой управиться, – он засмеялся, отодвигая тарелку. – Слушай, а что там у нас на десерт? Она встала, подошла к нему, села на колени, обвив руками шею. –Думаешь, справишься с таким сложным десертом? Он притянул ее ближе, ощущая тепло ее тела через тонкую ткань. – я очень буду стараться Она рассмеялась, и этот смех наполнил его когда-то пустынный дом таким смыслом, перед которым меркли все его победы. Это был их первый вечер, но казалось, что так было всегда. --- После ужина он поднял её на руки и понёс в спальню, не обращая внимания на её смех и притворные возражения. – Ты что, совсем с катушек слетел? – хмыкала она, вцепляясь пальцами в его плечи. –С тобой – неизбежно, – парировал он, пиная ногой дверь. Всё было жарко, стремительно и громко. Его шутки про то, как ловко она «разоружила» его, теряясь в складках простыни, её ответные подколы о его «боевой готовности». Стоны, смешанные со смехом, прерывистое дыхание и тихий мат, когда всё закружилось слишком быстро. Потом – тишина, тяжелое, удовлетворенное дыхание в темноте. Она потянулась к пульту, включила телевизор. –Опять твои нововведения, – он буркнул, но уже беззлобно, притягивая её ближе. –Привыкай к благам цивилизации, дикарь, – она устроилась, выбрав какую-то криминальную драму. – У тебя завтра выходной. Я хочу побывать с тобой. –Как скажешь, дорогая, – он улыбнулся, целуя её пальцы. Утро началось с кофе и... раздражающего шума. Максим, привыкший к идеальной тишине, проснулся от звука работающей кофемолки и громкого, по его меркам, щелчка выключателя. Он спустился на кухню с кислым видом. – Ты не могла бы делать это потише? – проворчал он, направляясь к холодильнику за водой. –Делать что? Жить? – Ангелина, стоявшая у плиты в его футболке, обернулась. – Прости, что нарушила святую тишину твоего склепа. – В моём доме всегда был порядок, – он открутил крышку, сделав глоток. –А теперь в твоём доме есть я. И я утром варю кофе. И иногда даже насвистываю. Ужас, да? Он промолчал, сев за стол. Конфликт тлел. Вспыхнул он из-за мелочи. Максим потянулся к газете, которую ему привозили каждое утро, но на привычном месте её не оказалось. – Ангелина, где сегодняшняя газета? –А, я её... завернула в неё мусор, когда убиралась. Сейчас выбросила. –Ты что?! – его голос резко повысился. – Я её ещё не читал! Там могла быть важная информация! – Какая ещё информация? Там курс доллара и некрологи! – она тоже повысила голос, повернувшись к нему. – Ты что, живёшь в прошлом веке? Включи новости в интернете! – Мне так удобно! Я привык начинать день с бумажной прессы! Это мой ритуал! – Ну извини, что нарушила твой священный ритуал! Может, тебе ещё и ладан тут жечь? Чтобы окончательно превратить этот дом в усыпальницу! Они стояли посреди кухни, сверкая глазами – два вожака, не желавших уступать ни пяди своей территории. Он – раздражённый сломом привычного уклада, она – взбешённая его консерватизмом. – Знаешь что, – выдохнула она, срывая с гвоздика кухонное полотенце. – Вари себе кофе сам. И газету свою воскреси из мусоропровода. Она развернулась и ушла в зал. Хлопнула дверь, но не со всей силы – скорее, демонстративно. Он остался на кухне, сжимая в кулаке бутылку с водой. Глупость. Идиотская, детская глупость. Но от этого было не легче. Он просидел за столом минут десять, слушая, как в тишине дома отчётливо доносится щёлканье пульта от телевизора из гостиной. Этот звук, этот признак её присутствия, в конечном итоге и заставил его подняться. Он нашёл её на диване. Она сидела, поджав ноги, укутавшись в плед, и смотрела в окно. Лицо было непроницаемым. Он подошёл, сел рядом, но не прикасался к ней. – Я вспыльчивый идиот, – тихо сказал он. – Да, – согласилась она, не глядя на него. – И у меня... чёртов перфекционизм. И я не умею делить пространство. – Это я уже поняла. Он вздохнул, провёл рукой по лицу. – Но это пространство теперь наше. И... я хочу научиться. Давай договоримся. Ты не выкидываешь мои газеты до того, как я их прочту. А я... я постараюсь не рычать на тебя по утрам. И включу звук на телефоне, чтобы слышать будильник. Или ч то там ещё нужно. Она наконец повернула к нему голову. В её глазах уже не было гнева, только усталая усмешка. – И свистеть разрешишь? – Не злоупотреблять, – он сдался, и уголки его губ дрогнули. Она развернулась к нему, сбросив плед. – Ладно. Договорились...

Эпилог

Прошел год. Время в их загородной крепости теперь текло не рывками, а ровным, теплым потоком, в котором тонула память о прежней, одинокой жизни. Он возвращался домой, и его ладонь уже на пороге находила шершавую макушку Бруно. Пес тыкался влажным носом в его сжатый кулак, будто разжимая пальцы, застывшие в привычной жесткости. – Совсем сел на шею, – бормотал Максим, но тут же скреб когтистые бока пса, заставляя того блаженно постанывать. Она появлялась из глубины коридора. Не бежала навстречу. Просто выходила, вытирая руки о темное полотенце. Ее взгляд скользил по его лицу, считывая усталость, напряжение, остатки дневного холода. Ни слова. Она подходила, вставала на цыпочки и прижималась губами к уголку его рта, сухое, быстрое прикосновение, которое снимало напряжение лучше любого массажа. – Пахнешь дымом и разборками, – говорила она, уже отходя, но ее рука на мгновение задерживалась на его груди, прямо над сердцем. – Это тебе чудятся запахи, колдунья, – он ловил ее за талию, притягивал обратно, и второй поцелуй был уже не сухим, а медленным, почти нежным. Они стояли, сплетясь, в прихожей, пока Бруно нетерпеливо толкал их мордой, требуя внимания к своей персоне. Ее пальцы покоились в его волосах на затылке, его ладони скользили под ее свитером, находя знакомые изгибы позвоночника. Вечера часто проходили так: она сидела, поджав ноги, в углу дивана, что-то читая или просто глядя в огонь камина. Он подходил и без слов ложился, укладывая голову ей на колени. Ее рука автоматически опускалась на его лоб, пальцы начинали медленные, гипнотические круги на висках. Он закрывал глаза, и под ее прикосновением рассыпались в прах все схемы, все расчеты, весь шум дня. Иногда он ловил ее руку и прижимал ладонь к своим губам, целуя сухую кожу на костяшках пальцев. Она не одергивала руку, лишь чуть сжимала пальцы в ответ. Бывали и споры. Резкие, вспыхивающие из-за пустяков. – Я сказал, не связывайся с этим человеком! – его голос раскатывался по гостиной, заставляя Бруно настораживать уши. – А я сказала, что это выгодно! – ее ответ был холодной сталью. – Или ты мне уже не доверяешь? Они могли не разговаривать час. Он запирался в кабинете, она уходила в свою комнату с травами. Но разрыв никогда не длился долго. Он находил ее, стоявшую у окна в гостиной, сжимал сзади в объятиях так крепко, что у нее перехватывало дыхание. – Черт с тобой, делай как знаешь. Только не смотри на меня так, будто я тебе чужой. – Ты и есть чужой, – бормотала она, но ее спина прижималась к его груди, а голова откидывалась на его плечо. – Грубый и несговорчивый. – Твоя половина, – он целовал ее в шею, в плечо, находил губами мочку уха. – Принимай целиком. Под Новый год, когда елка была уже наряжена, он застал ее в полумраке гостиной. Она сидела на ковре, склонившись над маленькой коробочкой. В ней лежал простой серебряный браслет, тонкий, без изысков. – Это что? – он опустился рядом. – Оберег. Почти готов. Для тебя. Он взял браслет,почувствовал под пальцами легкую, едва уловимую гравировку – не узор, а скорее, ряд значков. – Опять твои штучки? – Чтобы ты возвращался, – она сказала это просто, без пафоса, и в ее глазах, пойманных отблеском гирлянды, было что-то беззащитное. Он никогда не видел этой беззащитности в Багире. Только в Ангелине. Он не стал надевать браслет. Он взял ее руку, вложил изделие в ее ладонь и сомкнул ее пальцы поверх него. – Он будет работать и так. На расстоянии. А это… пусть лежит у тебя. Как залог. Она посмотрела на сомкнутые руки, его большую, темную руку, покрытую ее маленькой, бледной. Потом подняла на него взгляд и кивнула. Позже той же ночью, когда они лежали в постели, уже почти во сне, ее рука нашла его руку в темноте и вложила в его ладонь холодный металл. Он не открыл глаз, только сжал браслет в кулаке и перевернулся, притягивая ее к себе всем телом. Ее ноги сплелись с его ногами, ее дыхание смешалось с его дыханием. Бруно внизу, в ногах кровати, тяжело вздохнул. Иногда,уже лёжа в постели, она могла вдруг прошептать: – Не езди завтра по старой трассе. – Почему? – Потому что не надо. Он спорил,ворчал, но маршрут менял. И никогда потом не спрашивал, от чего она его уберегла. Он научился доверять этому тихому голосу в темноте так же, как своему чутью. Здесь, в этой тишине, под грузом его руки на ее талии и ее ладони на его сердце, не было ни Князя, ни Багиры. Не было прошлого. Не было даже завтра. Было только теплое, живое, дышащее «сейчас». И это было больше, чем страсть, больше, чем договор, больше, чем понимание. Это было возвращение домой – не в стены, а в другого человека. И это оказалось единственной победой, которая имела для них настоящий, незыблемый вес.