Глава 3.

«Первое правило власти — это выживание»

Ливия Друзилла.

Проснулась я от собственного же дыхания тяжёлого, горячего, отвратительного. Голова раскалывалась так, будто кто-то стучал по черепу молотом. Во рту было сухо, глаза жгло от света, который пробивался сквозь щели в шторах. Я попыталась повернуться, но едва не упала с постели: под боком валялась перевёрнутая подушка, рядом — пустой кувшин, а на полу блестели осколки ещё одного бокала. «Снова», — мелькнула мысль, но даже ругать себя не было сил. Я просто закрыла глаза и попыталась провалиться обратно в сон, когда дверь распахнулась без стука. —Антония! Голос матери ударил в виски хуже любого крика караульных. Я тихо застонала и натянула покрывало на голову, но Луцилла не собиралась проявлять жалость. —Вставай. Это уже невыносимо. Покрывало сорвали так резко, что я вздрогнула. Мать стояла у кровати в своём светлом дневном платье, идеально собранная, с высоко поднятой головой и взглядом человека, который уже перешёл точку терпения. —Мама… — простонала я, пряча лицо в локте. — Я не могу… —Ты не можешь? — она подошла к столу и, увидев новый кувшин с вином, взяла его. — А вот пить ты могла. Продолжение ночи у тебя в планах было? Я попыталась перехватить её руку, но сил почти не было. —Отдай… мне нужно… —Единственное, что тебе нужно — это прийти в себя, — сказала она и направилась к двери, держа кувшин, будто это трофей. —Верни! — я приподнялась, хватаясь за спинку кровати. — Ты не понимаешь. —Нет, Алессия, это ты ничего не понимаешь! — впервые за многие месяцы она повысила голос. — Ты превращаешь себя в посмешище! В узницу своих же привычек! Семнадцать лет — и ты уже пьёшь так, будто тебе сорок! —Прекрати, — прошипела я. — Ты не знаешь, что это значит — сидеть здесь одной! Когда все решают за тебя! Когда тобой помыкают! —Я знаю, что значит быть женщиной в этом дворце, — резко ответила она. — И лучше тебя знаю, что такое — жить рядом с императором. Ты хотя бы жива и свободна ходить по своим покоям. А я… Она не договорила. Слишком много боли проскользнуло бы в её голосе. Я сжала пальцы в кулаки. —Мне хотя бы дают пить, — бросила я тихо, но зло. — Это единственное, что у меня осталось. —Нет, — она подошла ко мне так близко, что я почувствовала запах её духов. — У тебя осталось имя. Кровь. И будущее, которое ты сама пытаешься уничтожить. —Мне плевать! — выкрикнула я, даже удивившись силе собственного голоса. — Чего мне ждать? Пока Гета решит, что я слишком опасна? Пока Каракала придумает очередное ограничение? Пока очередной страж будет стоять у дверей и смотреть, как я… —Ты сама себя уничтожаешь, — перебила она. — Не они. Ты. Она развернулась, чтобы уйти. Кувшин в руках качнулся, и по моей сути прошёл болезненный толчок паники. —Мама! Верни! Прошу! — голос сорвался почти на отчаянный. — Мне плохо… Она остановилась. На секунду я даже подумала, что она смягчится. Но она лишь сказала: —Плохо станет ещё хуже, если ты будешь продолжать. Ужасно то, что ты сама этого не видишь. И вышла, захлопнув дверь так тихо, что от этого стало только больнее. Я осталась сидеть на постели, хватаясь обеими руками за пульсирующую голову. Слёзы подступили неожиданно — не от обиды, а от какого-то странного бессилия. Но сквозь шум в ушах и тяжесть похмелья постепенно пробивалась одна мысль: Сегодня я не смогу сбежать. И вино больше не поможет спрятаться от самой себя. Через пару часов я все еще сидела или лежала на кровати, уже не помню как было. Дверь открылась снова — не резко, а осторожно, словно мать боялась, что я брошу в неё чем-то тяжёлым. Я сидела на постели, обхватив себя руками, с болезненной тишиной в голове. Луцилла вернулась уже без кувшина, и меня по-настоящему пронзила мысль, что она действительно отнесла вино прочь. Не спрятала, не оставила в углу — отнесла. Она подошла ближе. Я намеренно не поднимала взгляд, но чувствовала, как она стоит напротив меня — прямая, уверенная, почти императорская в своей строгости. —Алессия, — начала она тихо, слишком тихо, — мы больше не можем так жить. Я сжала зубы. —Это ты не можешь. А я… я справляюсь. —Справляешься? — в её голосе промелькнула горечь. — Твоё справляться — это кувшин вина в день и попытки сбежать ночью. Она глубоко выдохнула, будто готовилась к тому, что скажет дальше. —Раз Акаций уехал, а императоры усилили охрану… значит, я должна сделать то, чего давно боялась. Я медленно подняла голову. —И что же? Запереть меня в другой комнате? Увеличить охрану? Забрать и воду тоже? Луцилла покачала головой. —Нет. Я найду тебе мужа. Словно удар в грудь. Словно всё в комнате стало вдруг слишком тесным. —Что?.. — прошептала я. — Ты… ты же не можешь. Есть закон о… —Закону год, — перебила она. — И императоры готовы сделать исключение, если это избавит их от беспокойства. Если это уберёт угрозу… и перестанет раздражать их каждый день. —То есть… — я медленно выпрямилась, чувствуя, как кровь поднимается к лицу, — ты хочешь… выдать меня замуж, чтобы меня увезли? Подальше отсюда. Она не отвернулась. Наоборот — посмотрела прямо в глаза. —Да. Муж сможет забрать тебя. Из дворца. Из-под власти Геты. Из-под надзора Каракалы. Я заморгала, пытаясь понять, серьёзно ли она. —Муж… заберёт меня… Куда? В неизвестность? В чужой дом? В постель мужчины, которого я не знаю? —Но ты будешь свободна, — голос её стал резче. — Ты не понимаешь, Алессия. Императоры держат тебя здесь не потому, что заботятся. А потому, что ты — дочь Коммодуса. И пока ты под этой крышей, ты — угроза. —Я угроза? — горький смех сорвался сам собой. — Я? Девушка, которой даже выйти в сад нельзя? —Да, — твёрдо ответила она. — Ты — напоминание о прошлом. И даже если ты не хочешь трона, другие могут захотеть использовать твоё имя. Она шагнула ближе, почти умоляя: —Я найду честного, сильного, достойного мужчину. Он увезёт тебя. Даст тебе дом, жизнь, где никто не будет заставлять тебя пить ночью от бессилия. Где тебя не будут сторожить, как преступницу. Я резко встала. Голова закружилась, но я удержала равновесие. —А если я не хочу? — задала вопрос, который жёг внутри всю ночь и утро. —У тебя нет выбора, — мать сказала это спокойно, без пафоса. — Или брак, или жизнь в этой клетке — под охраной, под приказами, под угрозами. До конца. —Ты продаёшь меня, — прошептала я. — Как товар. Как решение проблемы. Луцилла сжала губы. —Я спасаю тебя. Пока императоры не решили сделать это по-своему. Я отступила на шаг назад. Мир дрожал — от похмелья, от злости, от страха. —Ты даже не спросила, хочу ли я. —Если бы я спросила, — вздохнула она, — ты бы сказала «нет». И мы бы остались там, где стоим сейчас. В тупике. Наступила тишина. Жёсткая, давящая, болезненная. Мать сделала ещё один шаг ко мне и мягко положила ладонь на мою щёку, как делала в детстве. —Алессия… ты моя дочь. Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы ты была счастлива. Чтобы тебя не разрушали стены этого дворца. Я закрыла глаза, потому что не могла выдержать её взгляд. —Я не хочу замуж, — прошептала я. — Не за кого. И не так. —Тебе не обязательно любить его, — тихо ответила она. — Тебе достаточно будет… выжить рядом с ним. И эти слова прозвучали страшнее всего. После разговора с матерью во мне словно что-то оборвалось. Слова о муже, который «увезёт меня», «даст дом», «позволит выжить» ходили в голове кругами, пока не превратились в одно — чёткое и холодное решение. Я сбегу. Не завтра, не через месяц. Но скоро. Очень скоро. И никто не сможет меня использовать — ни императоры, ни мать, ни какой-то незнакомец, которому меня отдадут ради спокойствия двора. Я знала, что одна не справлюсь. Но и жить здесь я больше не могла.