Глава 2.

«Quod licet Iovi, non licet bovi» «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку». Неделя тянулась мучительно долго. Каждый мой день был похож на предыдущий, как будто время намеренно остановилось, чтобы издеваться надо мной. Я просыпалась с единственным желанием — выбраться из дворца, хотя бы на пару часов. Хоть куда-то. Хоть к кому-то. Но новая охрана, которую приставили Гета и Каракала после отъезда Акация, выполняла приказ так усердно, будто от этого зависела их собственная жизнь. Первые два дня я пыталась действовать хитро: проскользнуть по служебным коридорам, подмешаться к группе ремесленников, которые несли в сад новые статуи, или тихо выйти вместе со служанками, несущими бельё к реке. Но стражники будто заранее знали каждый мой шаг. Стоило мне сделать вид, что направляюсь в сторону выхода, как они «случайно» оказывались рядом, преграждая путь. На третий день я попыталась перебраться через старую стену, которая вела к конюшням. Там, где мы раньше тренировались в детстве. Но едва мои пальцы коснулись камня, как с противоположной стороны заговорил молодой преторианец, будто стоял там всё утро. —Ваше Высочество, императоры просили держать вас в безопасности. Пожалуйста, вернитесь. В его голосе не было угрозы, только сталь приказа. И от этого становилось ещё хуже. На четвёртый день я подумала, что смогу проехать в одной из продуктовых повозок, если спрячусь под корзинами. Но когда я подошла к ряду телег, то увидела двух новых стражников — они перетряхивали каждую корзину, проверяя содержимое. При виде меня они даже поклонились — и ждали, пока я отступлю. Пятый день я уже даже не рассчитывала вырваться. Я проснулась с тяжёлой головой, требующей вина, и с пустотой, которую невозможно было заполнить ничем, кроме как очередным кувшином красного. К вечеру шестого дня во мне оставалось лишь раздражение, усталость и смутное чувство унижения. Я чувствовала себя птицей, которой обрезали крылья — и которая теперь только бьётся о прутья, царапая себе кожу. И каждый вечер я напивалась до полубезумия. Просто чтобы не думать. Не чувствовать. Не помнить о том, что даже воздух здесь казался чужим. На седьмой день, проходя мимо летней мансарды, я уже почти не помнила, зачем туда направлялась. Голова кружилась после слишком большого количества вина, мысли путались. Но знакомый силуэт внутри заставил меня резко остановиться. Гета стоял у ложа, а рядом с ним голая женщина стоящая на коленях, которую я прежде не видела. Я затаила дыхание, наблюдая за ними. Его рука лежала у неё на затылке, пальцы нетерпеливо сжимались в её волосах. Девушка покорно склонялась перед ним, полностью отдаваясь его воле. Горло пересохло. В ладони я почувствовала тяжёлое тепло бокала, который так и не успела допить. «Иди, Антония, чего же ты стоишь?» — кричал внутренний голос, требуя отступить и притвориться, что я не стала свидетелем чужой тайны. Но другой голос — более тихий, холодный, скрытый глубоко во мне — прошипел: «Нет уж. Пусть он знает, что сегодня удовольствие он получит не полностью». Я медленно разжала пальцы. Бокал выскользнул из руки, ударился о мраморный пол и с оглушительным звоном разлетелся на десятки осколков. Вино расплескалось по полу тёмным пятном, похожим на свежую кровь. Девушка дёрнулась, словно очнувшись от транса, и испуганно отпрянула от императора. Гета повернул голову так медленно, что я увидела, как на его лице сначала мелькнуло раздражение, потом — холодное любопытство, а затем… что-то похожее на опасное спокойствие. Он не спешил прикрывать наготу. Только смотрел на меня так, будто я нарушила какой-то неписаный закон. Я выпрямила спину. На мгновение мне стало всё равно, что будет. Я не сказала Гете ни слова. Он тоже молчал — смотрел на меня спокойно, слишком спокойно. Так смотрят хищники, которых застали за трапезой, но которые уверены, что никто не посмеет забрать добычу. Мне не хотелось продолжать эту игру взглядов. От вина слегка шатало, но я всё же развернулась, будто его присутствие меня не интересовало вовсе, и пошла прочь. Шаги отдавались в пустом коридоре громче обычного, но я не ускорялась. Пусть слышит. Пусть понимает, что я не собираюсь прятаться или бежать. Когда я добралась до своего крыла дворца, мне вдруг показалось, что я всё ещё слышу звон разбитого бокала. Он будто преследовал меня, как вкус собственной дерзости. И только подойдя к своей комнате, я остановилась. Перед дверью стоял новый стражник. Я видела его впервые… или так мне сначала показалось. Его осанка была слишком знакомой — ровная, уверенная, как у тех молодых легионеров, которых обучали лучшие наставники при дворе. Он держал копьё строго, но не напряжённо. Голова была чуть склонена, будто он вслушивался в шаги задолго до того, как я подошла. Я непроизвольно нахмурилась. Стражник поднял взгляд. И тогда что-то внутри меня дрогнуло — едва заметное, но отчётливое. —Ваше Высочество, — сказал он тихо, но уверенно. — Я назначен охранять ваши покои. Голос… Этот голос я уже слышала когда-то. Только он был детский тогда. Хрупкий и высокий Я подошла ближе, чтобы разглядеть его лицо. Черты были взрослее, резче, но в них всё ещё оставалось что-то от того мальчика, которого я знала в глубоком детстве. Мы редко пересекались, но его отец был одним из самых доверенных людей моего настоящего отца — Коммодуса. Как мне рассказали.  Сын советника. Сын человека, который всегда сопровождал императора. Он был одним из немногих детей, кому разрешали играть во внутренних садах дворца. И тогда он был единственным, кто был рядом со мной в этом унылом дворце. —Агриппа…? — выдохнула я, даже сама не веря, что узнала его. Его губы едва заметно дрогнули — не улыбка, нет. Скорее подтверждение, что он тоже меня помнит. —Да, Ваше Высочество, — ответил он. — Агриппа. И в этот момент я поняла, что это назначение — не случайность. Гета не ставил возле моей двери вчерашних новобранцев. Он выбирал тех, кому доверял. И тех, кто знал двор изнутри. Агриппа не сводил с меня глаз. Он не выглядел суровым или злым, просто — сосредоточенным. И всё же во взгляде была тень… сожаления? Понимания? Я не могла определить. —Значит, теперь ты… сторожишь меня, — произнесла я чуть тише, чем хотела. —Я охраняю вас, — поправил он спокойно. — Это разные вещи. Он сказал это так серьёзно, что мне даже пришлось отвернуться, чтобы скрыть внезапный прилив странных эмоций — раздражение, удивление и что-то, похожее на воспоминание о давно прошедших днях. —Очень интересно, — пробормотала я и толкнула дверь в свои покои. — Посмотрим, Агриппа, надолго ли тебя хватит. Он не ответил. Агриппа стоял у двери так неподвижно, будто был частью каменной стены. Его копьё, его взгляд, его выверенная стойка — всё говорило о том, что его учили не поддаваться ни одному порыву, ни одной эмоции. Но я была пьяна, зла и упрямее любой двери дворца. Я облокотилась на косяк и, глядя прямо ему в глаза, сказала чуть слишком непринуждённо: —Ты можешь зайти внутрь. Я всё равно не засну. Выпьешь со мной вина? Он моргнул один раз — как будто даже этот жест был дозволен только по необходимости. —Ваше Высочество, — его голос был ровным, будто натянутым. — Я на службе. —Да брось, — я махнула рукой. — Всего один кубок. Ты же не ребёнок. —Тем более, — ответил он, — я не должен заходить в ваши покои без приказа императоров. Я прищурилась. Отказал. Спокойно, без колебаний. Как будто я ему никто. —Ну что ж… — тихо произнесла я, оттолкнувшись от дверного косяка. — Тогда останься здесь. Я вошла в комнату, но не закрыла дверь до конца. Хотела, чтобы слышал. Хотела, чтобы знал. Хотела… чтобы зашёл. Сначала я просто прошла к столику и смахнула с него серебряную вазу. Она упала на пол с тяжёлым глухим звуком. Я остановилась. Ждала. Ничего. Тогда я толкнула локтем кувшин с вином. Он упал и разбился, расплескав густую тёмную жидкость по ковру. Тишина. Ни шага. Ни вздоха. Я почувствовала, как во мне поднимается что-то почти детское, истеричное — смесь злости, одиночества и вина, которое жгло кровь. Я подцепила коленом низкую табуретку и со всего размаха отбросила её в стену. Дерево треснуло. —Чёрт бы всех вас побрал… — прошипела я. Потом схватила небольшую шкатулку — пустую, ненужную — и запустила ею в шкаф. Грохот стоял такой, будто в комнате происходила драка. И наконец, когда я замахнулась на последнюю вещь — тяжелую лампу — дверь распахнулась. Агриппа вошёл внутрь быстро, но не грубо. Он перехватил мою руку чуть выше локтя, как будто опасался, что лампа упадёт мне на ногу. —Антония, — произнёс он, впервые позволив себе резкость. — Что вы делаете? Я замерла. Мы стояли так близко, что я чувствовала его тепло, слышала его дыхание. —Ох… наконец-то, — выдохнула я с облегчением, хотя сама не знала, чего именно добивалась. — Я же просила тебя зайти. Он не отпустил меня сразу. Смотрел долго, внимательно, будто пытался понять, что именно мне нужно — вино, внимание, или просто кто-то, кто увидит мою ярость. —Вы могли пораниться, — сказал он всё тем же ровным голосом, но в нём теперь появилась легкая дрожь. — Не стоит привлекать меня таким способом. Я чуть наклонила голову, рассеянно улыбнулась и шепнула: —Но ты же пришёл. Он замолчал. Его хватка на моём локте дрогнула, но не ослабла. Я впервые за неделю почувствовала не только злость — но и что-то похожее на странное, тихое торжество. Его пальцы всё ещё сжимали мой локоть, но уже не так крепко. Он держал меня скорее из осторожности, чем из силы. Я немного наклонилась вперёд, чувствуя, как от него исходит спокойствие — раздражающее, правильное, необходимое спокойствие, которого мне самой не хватало. —Агриппа, — сказала я мягче, чем минуту назад, — ты можешь отпустить. Я не собираюсь разбивать себе голову. Он медленно убрал руку, делая шаг назад, будто боясь подойти слишком близко, но и отдаляться слишком далеко. —Принцесса, я не могу позволить вам… — начал он, бросив взгляд на разбитые предметы. —Да, да, я уже наделала дел, — перебила я, отмахнувшись. — Но сейчас мне нужно совсем другое. Я подошла к столу, где чудом уцелел второй кувшин. Налила себе вина и повернулась к нему с двумя бокалами в руках — одному из которых уже не хватало ножки, но он всё ещё держал форму. —Выпей со мной, — произнесла я спокойно, без вызова. — Один бокал. Он даже не моргнул. —Принцесса, я не могу пить на службе. —Один, Агриппа, — повторила я чуть тише. — В обмен на то, что я обещаю… не пытаться сбежать сегодня. Я подняла бокал, делая шаг вперёд. —Это честная сделка. Ты здесь, чтобы удержать меня внутри дворца. Я — внутри. И, если хочешь, останусь здесь весь вечер. Но только если ты выпьешь со мной. Он смотрел на меня так, будто пытался решить, шучу я или говорю серьёзно. Его взгляд задержался на моих руках — на бокалах, на разбитом стекле под ногами, на беспорядке вокруг. Потом снова поднялся к моим глазам. —Принцесса, — выдохнул он, — вам не нужно моего общества, чтобы успокоиться. Я криво усмехнулась. —Но мне нужно, чтобы кто-то хотя бы раз не посмотрел на меня сверху вниз или, наоборот, как на пленницу. Просто… всего один кубок. И я прекращу проектировать побеги хотя бы до утра. Он отвёл взгляд — не в знак пренебрежения, а будто обдумывал последствия. Его пальцы нервно сжали древко копья. Я сделала ещё шаг — едва заметный, но ощутимый — и протянула ему бокал. —Агриппа. Ты ведь меня знаешь. Если я сказала, что остановлюсь — я остановлюсь.  Но мне нужно, чтобы ты сделал шаг навстречу. Маленький. Всего один. Он поднял глаза. В них не было ни страха, ни осуждения — только осторожность и… что-то похожее на старое узнавание. И наконец он сказал: —Если я выпью, принцесса… вы действительно останетесь здесь сегодня? —Да, — ответила я, глядя прямо на него. — Обещаю. Некоторое время он стоял неподвижно. Потом медленно, будто совершая что-то  запрещённое, протянул руку и взял бокал из моей ладони. Мои пальцы на мгновение коснулись его кожи. И это касание оказалось длиннее и важнее, чем сам бокал вина. Агриппа держал бокал так, будто тот был частью его службы, а не запретным жестом. Я осторожно коснулась своим бокалом его кубка, тихо звякнула — звук вышел немного глухим, потому что стекло было треснуто. —За что пьём? — спросила я, делая уже второй глоток подряд. —Вы не предложили тост, принцесса, — ответил он. —Тогда… — я подняла бокал, задумалась, — за свободу, которой у меня нет. Он промолчал. Вино в его бокале почти не шевельнулось. —А ты? — спросила я, прислоняясь к столу. — За что пил бы ты? Он посмотрел куда-то мимо меня, будто на что-то далёкое. —За порядок, — произнёс тихо. — За то, что удерживает мир от хаоса. —Порядок? — я громко рассмеялась. — Очень по-твоему. Ты всегда был правильным мальчиком, Агриппа. В его взгляде мелькнула тень — не обида, а воспоминание. —Вы знали меня, когда мне было десять лет, — заметил он. — Мальчиком быть несложно. Гораздо труднее — остаться человеком. —Философ, — фыркнула я, допивая почти всё, что оставалось у меня в бокале. — Может, именно поэтому меня к тебе и приставили. Чтобы ты заставил меня вести себя прилично. —Я здесь не для того, чтобы заставлять, — спокойно ответил он. — А чтобы защитить. —Защитить? — я подняла глаза и шагнула ближе. — От кого? От этих стен? От двух мужчин, которые считают меня помехой? От самой себя? Он хотел ответить, но замолчал. Слишком много правды в моих словах. Я посмотрела на него пристально. Вино грело голову, смешивая в одно желание, злость и пустоту. Хоть что-то, хоть мгновение — чтобы перестать чувствовать себя одинокой птицей в золочёной клетке. —Знаешь… — прошептала я, сделав ещё шаг ближе. — Иногда одного поцелуя достаточно, чтобы стало легче. Я подняла руку, почти касаясь его лица, и наклонилась вперёд. Лишь на сантиметр. Ещё чуть-чуть — и наши губы могли бы соприкоснуться. Но Агриппа резко отшатнулся. Слишком резко для человека, который хотел сохранить спокойствие. Он едва не уронил бокал. —Антония, нет, — его голос впервые сорвался. Я застыла. Голова ещё кружилась от вина, но его движение было настолько отчётливым, что оно прорезало туман. —Почему? — это слово вырвалось у меня почти шёпотом. Не упрёк, а вопрос. Глупый, детский, болезненный. —Вы… — он перевёл дыхание, стараясь найти слова. — Вы пьяны. И это неправильно. —Я просто хотела… —Я знаю, что вы хотели, — перебил он тихо. — Но я не могу быть тем, кто… радуется вашей слабости. Он поставил бокал на ближайший стол так аккуратно, будто от этого зависела его жизнь. Вина он так и не допил. —Я останусь у двери, — сказал он. — Но в комнату больше не войду сегодня. И прежде чем я успела что-то сказать — оправдаться, рассмеяться, закричать или снова потянуться к нему — он развернулся и вышел из покоев. Дверь закрылась за ним мягко, но звук этого щелчка ударил сильнее, чем любой крик. Я осталась одна — посреди разбитых вещей, пролитого вина и собственной глупой надежды, что кто-то сможет заполнить пустоту, хотя бы на миг.