Часть 3.Мы ещё встретимся

После того бала всё изменилось так стремительно, что Дарья иной раз не верила собственным ощущениям. Она вспоминала тот вальс — как будто это был сон, тающий под утренним солнцем. Но каждый следующий день доказывал: сон стал реальностью. Император Николай Павлович сдержал своё слово. --- На следующее утро Дарья только собиралась выйти из дома, как ко входу подъехал экипаж с царским гербом. Она замерла, почувствовав, как сердце кольнула боль — или волнение? Из экипажа вышел лакей, почтительно склонившись: — Мадемуазель Бенкендорф, Его Императорское Величество приглашает вас на небольшую прогулку по Летнему саду. Дарья даже не успела удивиться. Она только коснулась пальцами виска, будто проверяя: не жар ли это? Пушкин выглянул из-за плеча. — Вот это да… — прошептал он, но тут же улыбнулся. — Иди, Даш. Раз судьба стучит в дверь — не вздумай прятаться. Дарья сглотнула и, вздохнув, вошла в экипаж. --- Летний сад напоминал хрустальный чертог: ветви деревьев были покрыты инеем, тропинки посыпаны свежим снегом. Николай ждал её у ворот — в тёмном, строго подогнанном мундире, с едва заметной улыбкой. — Вы пришли, мадемуазель. — Он слегка наклонил голову, и Дарье показалось, что его глаза на мгновение потеплели сильнее зимнего солнца. — Благодарю вас. — Благодарю за приглашение, ваше величество, — тихо ответила она. Они пошли вдоль аллей. Николай говорил мало — возможно, впервые в жизни ему не хотелось произносить официальные фразы. Только изредка он смотрел на неё боковым взглядом, словно проверяя, не исчезает ли она. — Как ваше здоровье? — спросил он наконец. — Пушкин говорил мне… о ранении. Дарья смутилась, поправляя манжет. — Уже лучше, ваше величество. Он остановился. — Простите, если вопрос неуместен… но почему вы закрыли собой поэта? Вы могли погибнуть. Она улыбнулась — горько, но чисто. — Александр Сергеевич — мой друг. Единственный человек, кто стал для меня семьёй после приезда из Франции. Я не думала… просто действовала. Николай всмотрелся в неё внезапно серьёзно. — У вас необычайная смелость, мадемуазель Бенкендорф. И сердце… редкой чистоты. Дарья опустила глаза, чувствуя, как щеки её медленно нагреваются. --- Так начались их прогулки. Иногда он приходил к Пушкину, будто бы на короткий визит, но взглядом неизменно искал Дарью. Иногда приглашал её в сад — под предлогом свежего воздуха. Иногда присылал корзины цветов — на самые обычные зимы, без праздника, без причины. Однажды он передал ей невысокий букет белых роз, редкий в эту пору. К букету была приложена записка: «Белый цвет — тот, что я связываю с вами. Н.» Дарья дрожала пальцами, разглаживая короткие строки. Она не знала, чего боится больше — того, что это всё закончится… или того, что продолжится. Пушкин наблюдал молча. Он видел, как она закрывает записку в шкатулку, словно прячет что-то драгоценное. Видел, как она улыбается, читая её. И как закрывает глаза, будто пытается уложить в сердце слишком многое. — Осторожнее, Даш, — тихо сказал он. — Внимание императора — благословение… и испытание. Дарья только кивнула. Она понимала это лучше, чем он думал. --- Но всё же… когда ночью снег стучал в стекло, она вспоминала его голос. Его шаги в зимнем саду. Его взгляд, который будто бы ничего не требовал — только смотрел. И впервые в жизни она боялась собственного сердца.