Выбор, коего не было

О сем вечном противоборстве тьмы и света, и о том, как судьбы их служителей бывают сплетены столь причудливо, что и самому Господу угодно. В лето от Рождества Христова 1683-е, в краях диких и суровых, близ границ Трансильвании, нес свою службу рыцарь Алексиус, муж благочестивый и доблестный. Волосы его, цвета спелой пшеницы, ниспадали на плечи, а в очах светлых горела неугасимая вера. Тело же его, крепкое и испещренное шрамами – безмолвными хрониками былых битв, – было храмом души непоколебимой. Слухи же о ночном духе, пьющем кровь человеческую, он отвергал с презрением, именуя их бабьими сказками и уловками Сатаны, дабы смутить сердца малодушных. Судьбе же было угодно, дабы в стычке с разбойниками лихими Алексиус был поражен стрелой отравленной. Рана его, чернее сажи, не поддавалась ни знахарским снадобьям, ни молитвам. Бросили его спутники в старой часовне, что стояла одиноко в лесной глуши, посчитав обреченным. В ту самую ночь, когда жизнь его, словно воск от свечи, угасала, предстал пред ним иной страж – страж мрака вечного. Звали его Владислав. Облик его был отличен от человеческого: кожа бела, как альabaster неотесанный, волосы чернее воронова крыла, а очи пылали багровым огнем, словно угли адского пламени. Одеяния его, темные и причудливые, сливались с тенями, а сам он был худ и строен, как клинок. Сей Владислав уже долгие годы наблюдал за рыцарем, сей диковинной птицей, что так яростно отстаивала свой свет, и в душе его, давно умершей для мира сего, шевельнулось нечто, похожее на любопытство, а после – и на привязанность странную. Узрев же Алексиуса, лежащего на холодном каменном полу в предсмертных муках, Владислав почувствовал не жажду, но жгучую потребность не дать сему свету угаснуть. Открыл рыцарь очи, отягченные смертью, и, узрев склонившийся над ним лик, воздел руку дрожащую, прошептав: «Отступись,Сатана! Не оскверняй душу мою в час кончины!» Но Владислав не двинулся с места. Взгляд его, пламенный и исполненный древней скорби, был прикован к бледному лицу умирающего. «Сколь слепа вера твоя,рыцарь, – молвил он, и голос его был подобен шелесту вековых листьев. – Ты видишь дьявола в том, кто пришел отсрочить твой приговор. Ты угасаешь, Алексиус. Мир сей скоро забудет тебя». «Лучше… забвение… нежели… слуга тьмы», – выдохнул рыцарь, чувствуя, как хлад проникает в его кости. Тогда Владислав склонился еще ниже, и бледные пальцы его отстранили прядь волос с вспотевшего чела Алексиуса. «Ты судишь о тьме,не ведая ее. Ты называешь меня слугой Сатаны, но я – лишь пленник судьбы, что была мне уготована. И ныне… ныне я дарую тебе то, чего был лишен сам.» Очи Алексиуса, полные ужаса и немого вопроса, встретились с багровым взором вампира. И в тот миг, когда последний вздох готов был покинуть его грудь, Владислав изрек слова, что навеки впечатались в его память: «Смерть тебя не тронет. Я дарую тебе выбор, коего не было у меня …» И прежде нежели рыцарь смог возроптать, прежде нежели смог вспомнить молитву, Владислав вонзил свои клыки в его шею, даруя не смерть, но вечную жизнь, смешанную с проклятием.