Приговорённый к вечности

И пал Алексиус в объятия смерти, дабы восстать из оных в новом обличье. Сие преставление было подобно агонии огненной, яко плоть его, пронзенная ядом смертным, ныне испепелялась огнем вампирским. Возопив гласом великим, нечеловеческим, возлег он на хладные плиты, и тело его содрогалось в судорогах неистовых. Владислав же, отступив в тень, взирал на сие с окаменелым лицом, но в багровых очах его читалась скорбь древняя. Он помнил, сколь тернист путь сей, ибо и сам некогда прошел через сии муки рождения в жизнь вечную. Когда же рассвет заалел на востоке, воздвигся Алексиус. Но не был он более тем рыцарем благочестивым. Очи его, некогда светлые, ныне пылали тем же алым пламенем, что и у его творца. Кожа обрела мертвенную белизну, а в жилах струилась не кровь, но сила демоническая. Память же его была яко книга, коия листы разметаны бурею: вспоминал он меч свой и обеты данные, но виделась ему ныне сия вера пустой сказкой. "Что ты со мною сотворил, исчадие ада?!" – возопил он, и глас его был подобен грому подземному. – "Лучше бы я умер как человек!" Владислав же, не движась, отвечал спокойно: "Ты мертв,Алексиус. Мертв для мира дневного. Ныне ты принадлежишь ночи, как я." Взревев от ярости, Алексиус устремился на него, помня лишь навыки боя былого. Но десница Владислава остановила его без труда, яко дитя малое. "Сила твоя ныне велика,но необузданна. Я научу тебя владеть ею, ибо отныне мы обречены идти вместе сквозь тьму веков." И повел его Владислав в склеп под часовнею, дабы укрыться от лучей дневных. И когда Алексиус впервые вкусил крови из принесенного Владиславом кубка, возненавидел он себя горше прежнего, ибо возжелал сего питья паче всякой пищи земной.