Ваниль

Привет. В этом письме нет ни имени, ни адреса. Я даже не знаю, дойдёт ли оно когда-нибудь до чьих-то рук но мне почему-то кажется, что однажды его всё же прочтут. Может быть, случайный прохожий найдёт среди старых вещей… или сама судьба приведёт его туда, где ему суждено оказаться. Я просто хочу рассказать о своей жизни или, вернее, о той её части, которую я уже не в силах носить внутри. Мне полагается быть счастливой. Люди сказали бы, что я именно так и живу: в спокойном, достойном браке, рядом с человеком, который любит меня искренне и преданно. Он хороший. Он правильный. И я уважаю его, даже люблю… но не той любовью, что оставляет отметины на душе, не той, что приобретает вес и запах, как буря перед дождём. Той любви у меня к нему нет. И вот я снова сижу одна, в тишине, рисую бессмысленные линии и память, словно недобрый призрак, снова приносит мне лицо юноши. Молодого, красивого, улыбающегося так легко, будто сама жизнь благоволила ему. Для меня он всегда был самым смелым из всех, кого я когда-либо знала. Иногда мне кажется абсурдным, почти жестоким, что я — взрослая, замужняя женщина всё ещё скучаю по своей подростковой любви. Разве не смешно? Нет. Это не смешно. Это — мучительно. И неправильно. Так не должно быть. Но что мне остаётся, если именно судьба однажды вырвала его из моих рук. Я скучаю. Седрик… Она дописала последние буквы, и рука её едва заметно дрогнула. Она решила оставить свои инициалы; L.E. Письмо осталось лежать на краю стола маленькое, безымянное, как признание, которое никогда не должно было быть сказано. Женщина медленно поднялась, словно боялась, что резкое движение разрушит хрупкий покой комнаты.  *** Осень. Я всегда любила осень, в ней было что-то тёплое, родное, будто сама природа знала, что именно в это время я каждый год отправляюсь в Хогвартс. В место, где тебя ждут друзья, учителя, и даже магические звери, если, конечно, умеешь правильно о них заботиться. Осень пахла дорогой, дымком каминов, перьями сов и предвкушением волшебства. И всё же дом я любила не меньше. Мама… она всегда была тепла ко мне, даже несмотря на то что не была мне родной. Так уж случилось, что моя настоящая мать умерла от проклятия, давно, когда мне было всего два или три года. Но я стараюсь не думать об этом слишком часто. Я знаю, что она любила меня сильно, до последнего дыхания. И я люблю её… как можно не любить того, кого не помнишь лицом, но носишь в сердце, словно отголосок чьей-то доброй песни. Моя мачеха, Аделина Эверлин (Эверлин, к слову, мой род, и она решила не оставлять свою девичью фамилию) вошла в мою жизнь тихо, и в мои восемь лет вовсе не пыталась занять место моей матери. Тогда я ненавидела отца из-за его «предательства», как казалось мне в детской голове. Но видя, как он счастлив рядом с Аделиной, и какая Аделина сама по себе добрая, мягкая, настоящая… я постепенно приняла её. Она открылась мне совершенно новой стороной: пекла мои любимые пироги, заплетала волосы, интересовалась, чем я живу. Сшила мне платье, она конечно и покупала, но шить и связать ей нравилось больше. Я так привыкла к её теплу, что однажды оно стало родным. Я помню тот день, этот день не забыть: они с отцом впервые провожали меня на Хогвартс-Экспресс. Толпа, гул, красный паровоз. Я обняла её на прощание и вдруг впервые назвала её мамой. Она застыла, словно не веря. Глядела на меня широко, будто боялась моргнуть и разрушить момент. А потом, когда поняла, что это правда, обняла меня так крепко, что я едва дышала, и расплакалась. Сказала, что любит меня, и назвала своей дочерью. Я уткнулась в её плечо и тоже заплакала. До восьми лет я не знала материнской любви. Тогда и узнала. С тех пор у меня две мамы. И обе любят меня. *** Теперь же я снова в поезде, едущим к Хогвартсу. В этом году я перехожу на четвёртый курс. Если честно мне немного страшно. Но мама говорила, что самые счастливые и беззаботные её годы были именно на четвёртом курсе. Что ж… поверю ей. Я сидела у окна, скучающе глядя на размазанную дождём осеннюю дорогу. Напротив мирно спала Мирабель — моя подруга ещё с первого курса, соседка по комнате, ну и вообще… почти родственная душа. Поговорить было не с кем, Мирабель спала крепко, как убитая. Я до сих пор ругала себя за то, что согласилась искать отдельное купе. Мы ведь почти зашли к самому Гарри Поттеру и его друзьям, и ещё одному взрослому мужчине, который спал рядом с ними. Они, конечно, были не против; мы ведь с одного факультета. Я знаю и Рона, и Гермиону, и самого Гарри, мы часто общались в гостиной перед камином. Я не их близкая подруга, но — подруга. И Мирабель тоже. Но она тогда вдруг схватилась за голову: — У меня болит голова, — сказала, морщась. — Я не стерплю сейчас шумную компанию. — Но тут-то нет близнецов Уизли, — ехидно сказала я, но она только махнула рукой. — Даже так… давай найдём другое купе. — Хорошо. Я открыла дверь и сказала ребятам: — Ребята, мы сейчас поищем ещё. Если не найдём — придём, хорошо? Приятной беседы. Они улыбнулись мне в ответ. Но в голове всё равно крутилась мысль: кто тот мужчина, что спит рядом с Гарри? Я попыталась не задумываться и пошла дальше. Мирабель шагала позади, зевая так, будто могла заснуть стоя. Наконец я нашла пустое купе и мы сели. *** И вот теперь я сижу одна, без компании, поезд грохочет, впереди ещё пять часов дороги. Может, стоит поспать? Я устроилась удобнее, закрыла глаза… но сон упрямо не приходил. Где-то в коридоре кто-то топтал ногами громко. Я вздрогнула, открыла глаза и увидела Седрика Диггори, заглядывающего в купе. Рядом с ним стоял его друг, Тоби Хант. Седрик улыбнулся той самой теплой, лёгкой улыбкой, от которой будто в груди щёлкает что-то маленькое. Помахал мне, затем перевёл взгляд на дверь купе, снова на меня, явно спрашивая, можно ли войти. Я улыбнулась и кивнула. Сердце, почему-то, чуть ускорилось. Он был на курс старше, и да, милый, хороший, к тому же невероятно популярный. Первые два курса я его почти не замечала, Тоби рассказывал о своём друге, но я внимания не обращала. но в третьем… ну, девочки из Гриффиндора сделали своё дело. После их рассказов я начала смотреть на него иначе. Они зашли. Я приложила палец к губам и показала на спящую Мирабель. Тоби и Седрик кивнули. Тоби сел рядом со мной, Седрик напротив. — Что такое? Почему одни? — спросила я почти шёпотом. — Мы изначально нашли купе свободное, сидели, ждали друзей. Пошли их искать — а они уже в другом полном купе. Вернулись, а наше место заняли шестеро ребят, — тихо сказал Тоби. — Поэтому решили искать дальше. Здесь только вы двое. Мало людей и мы вместимся. Нас звали в те купе, где слишком много народу, — добавил Седрик. Я посмотрела на него и улыбнулась. — Хорошо. Только тихо, ладно? У Мирабель болела голова, она заснула. Не разбудите её. Седрик сразу перевёл взгляд на неё, добродушно улыбнулся и едва заметно кивнул мол, понятно, будем тихими. А вот Тоби… он приосанился, будто готовясь дать торжественную клятву. — Я буду тише травы и ниже воды, — прошептал он так серьёзно, что это прозвучало комично. Я посмотрела на него и внутри у меня началась настоящая борьба: смеяться или держаться? Он сидел прямо, гордый собой, будто совершил подвиг. Седрик отвернулся, прикрыл рот рукой и всё-таки не сдержал короткий смешок. Настоящий, тихий, очень заразительный. Я покачала головой, но тоже улыбнулась. — Ладно, — прошептала я. — Если вы такие образцовые тихони, то оставайтесь. — Ну что, как ты? — первым начал Седрик, тоже шёпотом, но уже вольным. — Лето как прошло? — Нормально, — ответила я, поправляя прядь волос. — Тихо. А у тебя? — Тоже тихо, — пожал он плечами. — Родители свозили на пару дней к тётушке, потом я тренировался. Отец решил, что в этом году надо серьёзнее заняться квиддичем. Я кивнула, мол так и надо делать и правильно. Мы немного помолчали несколько минут. Тоби спросил у меня: — А у меня не спросишь? Как я лето провел? — Он притворно надул губы. — Не спрошу, я знаю что ты помогал родителям в саду. Ты мне в письме только и жаловался на это. — Я закатила глаза.  Это и правда так. Мы с Тоби как друзья обменивались письмами, но каждое письмо начиналось так:  «Дорогая Эверлин, которая прохлаждается лежа на диване, знай что я тебя ненавижу.» Мне было смешно, ведь мама и вправду не давала мне ничего делать дома, я либо кушала, либо гуляла где-то. Иногда ходила к Мирабель домой. Тоби этому сильно завидовал в то время. Тоби в ответ лишь усмехнулся, но не стал отрицать. Седрик удивился. — Вы обмениваетесь письмами? — Он это сказал шёпотом, я повернула голову в к нему.  — Он мне пишет, я отвечаю. Ничего большего. — Я заулыбалась во весь рот, Тоби же посмотрел на меня оскорбленный, он демонстративно закатив глаза отвернулся. Седрик сначала похоже не понял, но уловив тон он засмеялся. Спустя несколько минут Тоби посмотрел на меня, опираясь локтем на подлокотник.  — Какие планы на год? Помимо того чтобы спать в поезде, — он кивнул на Мирабель. Я улыбнулась. — Я надеюсь просто… пережить четвёртый курс. Говорят, он сложный. Седрик чуть наклонил голову. — Сложный? Не сказал бы. Скорее… насыщенный. — Это уж точно, — поддакнул Тоби. — Особенно если учёба опять попытается нас убить. Я едва снова не рассмеялась. — Лучше не надо. — Зато, — продолжил Седрик, — будут новые задания… и много всего интересного. Год не будет скучным, не волнуйся. Он говорил спокойно, но в его голосе была уверенность — почти обволакивающая. Я вдруг поняла, почему его так любят: в нём было что-то тёплое, сильное и совсем ненадменное. — А ты сама-то чего ждёшь? — спросил он. — Чего хочешь от этого года? Я задумалась, глядя на дождь, который полосками тек по стеклу. — Наверное… новых впечатлений. И чтобы этот год был не хуже предыдущих. Седрик улыбнулся. — Думаю, будет лучше. Тоби кивнул, полностью соглашаясь. — Особенно если мы будем рядом. Мы, знаешь ли, официально несчастья отгоняем. Я фыркнула, прикрывая рот, чтобы не разбудить Мирабель. — Да-да, конечно. Вы — талисманы удачи.  — Именно, — гордо сказал Тоби. Седрик посмотрел на него так, будто хотел сказать: талисман, говоришь?, но только покачал головой и улыбнулся шире. — Только если близнецов Уизли отгоните от нас с Мирабель, — захихикала я.  Тоби изменился в лице. — Ну с ними справляйся ты уже сама, ты же взрослая девушка как никак. В остальном мы всегда рядом. — подмигнул мне Тоби.  Тоби уже собирался снова что-то сказать, но я почти машинально приподняла бровь и тихо, но выразительно произнесла: — А где гарантия, что ты вообще будешь рядом? Я склонила голову набок, глядя на него с притворной строгостью. — Ты меня так “кинул” в прошлом году после Рождества. Сказал, что останешься на каникулах, а потом просто уехал, даже не предупредив. Тебе доверять нельзя. Тоби распахнул глаза, будто я обвинила его в государственной измене. — Эй! Это нечестно, — прошипел он, но так эмоционально, что я снова чуть не рассмеялась. — Я же объяснял сто раз! — Не сто, — поправила я. — Девять. Я считала. Он закатил глаза. — Да ну тебя. Седрик тихо фыркнул, прикрывая рот ладонью, чтобы не разбудить Мирабель. Его плечи дрогнули — и я поняла: он сдерживает смех изо всех сил. От этого стало ещё теплее. Я посмотрела на Тоби, и на секунду воспоминание мягко скользнуло по памяти — как всё началось, почему он для меня такой близкий. Я встретила Тоби ещё в самом начале первого курса, но не в те торжественные минуты, когда первокурсники толпой врывались в Большой зал. Тогда я была слишком напуганной, чтобы вообще замечать лица. Всё казалось одним большим гулом, перемешанным со светом свечей, золотыми бликами тарелок и величественными тенями, скользящими под потолком. А вот настоящее знакомство случилось гораздо позже, когда распределение уже прошло, когда Большой зал опустел, а мы должны были следовать за старостами в свои башни. Все гриффиндорцы шли дружной группой, смеялись, переговаривались, а я задержалась возле одной из лестниц, будто меня что-то потянуло не туда. Наверное… любопытство. Или просто глупость. И как только я свернула в боковой коридор, всё. Хогвартс словно вздохнул и закрыл за мной двери. Стены будто потянулись, коридоры переплелись, как живые. Я шла и шла, пытаясь найти знакомые портреты, но каждый новый поворот был хуже предыдущего. И вот в тот момент, когда меня накрыла растущая паника, я услышала шаги. — Эй? — осторожно позвала я. — Там кто-нибудь есть?.. Из-за поворота вышел мальчик постарше меня, уверенная походка, форма Пуффендуя, короткие взъерошенные светлые волосы и палочка в руке, освещающая тёплым светом его улыбку. Да, он улыбался, будто встретил не заблудившуюся первокурсницу, а старого друга. — Не бойся, — сказал он, подойдя ближе. — Ты где должна быть? Я — Тоби Хант, второкурсник. Могу проводить. Я выдохнула с такой силой, будто до этого держала воздух в лёгких минут десять. — Я… гриффиндорка. Меня зовут Ланора Эверлин — я назвала имя. — Отлично, — сказал он бодро. — Пойдём, Ланора. Я провожу тебя до вашей башни. Я ориентируюсь здесь лучше большинства. Но стоило нам пройти один поворот. Потом второй. Потом третий. И я уже понимала, что он начинает смотреть по сторонам так же, как я минуту назад, с лёгкой тревогой, тщательно скрываемой под улыбкой. — Ты… знаешь, куда идёшь? — спросила я осторожно. — Конечно, — уверенно сказал он. Потом тише добавил: — Наверное. Вскоре мы оба шли почти на цыпочках, словно боялись потревожить стены. Иногда мне казалось, что они шепчутся. — Слушай, — пробормотал Тоби, остановившись перед развилкой, где лестницы уходили в разные стороны. — Думаю, мы… чуть-чуть сбились с курса. — Чуть-чуть? — я подняла бровь. Он тут же выпрямился, делая вид, будто всё под контролем. — Ну ладно. Возможно, совсем немного. И в этот момент позади нас прозвучали твёрдые шаги. Мы одновременно обернулись и увидели строгую, профессор Макгонагалл. Она стояла прямо перед нами, в её взгляде смешались лёгкая усталость и то самое узнаваемое «какие же вы дети». — Мистер Хант, — проговорила она, приподняв бровь. — Я полагала, что вы умеете отличить левый коридор от правого. Тоби вытянулся, как солдат: — Да, профессор! Умею! Просто… Хогвартс сегодня решил показать нам… альтернативный маршрут. Угол её губ дрогнул, едва заметно, но я это увидела. — А вы, мисс Эверлин, — взгляд её стал мягче, — в следующий раз держитесь группы. Пойдёмте. Оба. И мы пошли, смущённые, но уже почти смеясь. Потому что какое ещё знакомство могло быть у нас? Конечно такое. С тех пор Тоби и я подружились быстро. Слишком быстро, как будто наше странное первое приключение уже навсегда связало нас невидимой нитью. А позже через него я и встретила Седрика, спокойного, внимательного, доброго, который сначала только улыбался при встрече, в то время для меня он был просто другом Тоби, пока девочки не рассказали мне о нём. *** Тоби всё ещё изображал смертельно обиженного: — Ладно, но в тот раз была уважительная причина. Он подался вперёд. — Меня увезли. Серьёзно. Мама сказала: “Собирай вещи, у тебя аллергия на холод”. Я тихо фыркнула: — В январе? После двух недель мороза в Хогвартсе? Очень вовремя. — Ты не понимаешь! — трагически прошептал он. — Я болел! — Ты чихнул один раз! — напомнила я. Седрик, который всё это время делал вид, что внимательно изучает пол купе, медленно покачал головой и тихо сказал: — Он действительно чихнул. Один. Но громко. Тоби обиженно сказал: — Спасибо за поддержку, лучший друг года. Седрик улыбнулся уголком губ и пожал плечами, мол, что есть, то есть. В купе снова стало тихо, почти уютно. Только ритмичное стук-стук-стук колёс и лёгкое покачивание вагона заполняли пространство. Седрик сидел напротив, руки скрещены, взгляд рассеянный, устремлённый куда-то в пол или, возможно, в собственные мысли. Он всегда умел молчать так, что рядом с ним тишина ощущалась не неловкой, а мягкой, спокойной, почти нужной. Я тоже смотрела в окно, где за стеклом мелькали рыжие склоны и серое небо, будто всё вокруг было написано пастелью. Отражение моей фигуры в стекле было расплывчатым, почти детским, и почему-то от этого становилось спокойно. Может, осень всегда так действует… или поезд… или Хогвартс впереди. Но тишина треснула, как тонкий лёд, когда Тоби начал озабоченно шуршать в сумке. Сначала тихо, будто старался не потревожить Мирабель, а потом всё громче, цепляя молнию, стуча чем-то, заставляя баночки внутри звенеть. Я вздохнула и повернула голову в его сторону. Седрик, не отрываясь от своих мыслей, тоже посмотрел медленно, но явно без интереса. Через секунду Тоби поднял на нас глаза, большие, невинные, как у человека, которого застукали за преступлением всей его жизни. — Да что? — прошептал он так, будто мы его обвиняем в чём-то смертельном. — Я сикли ищу. Сейчас же продавщица сладостей придёт. Он снова нырнул в сумку так решительно. Я тихо рассмеялась. Седрик опустил голову, и уголки его губ дрогнули, слишком заметно, чтобы скрыть. Он отвёл взгляд в сторону, но сдержать тихий смешок всё равно не смог. Вот же они, мои пуффендуйские несчастья. — Конечно, ищи, — пробормотала я, сама полезая в карманы. — Только не разбуди Мирабель, прошу. Мне на пальцы попалась пара серебряных монет, тёплых после моей ладони. Я перевела взгляд на подуснувшую подругу: её дыхание было ровным, лицо спокойным, будто все боли испарились. Может, ей и правда что-то купить? Если как только она проснётся и увидит нас троих, жующих шоколадных лягушек или бертиботтовские бобы, а она сидит без ничего, будет странное чувство, будто её исключили. И я знала Мирабель: она не обидится вслух. Она просто тихо вздохнёт. Поэтому я сжала монетки в кулаке. — Ей тоже что-нибудь возьму, — сказала я тихо, почти себе. — Когда она проснётся, ей будет приятно. Седрик посмотрел на меня уже не рассеянно, а внимательно. словно взвешивал что-то в моих словах. Тоби тоже обернулся, на секунду прекратив копаться. — Ей повезло, что ты о ней так думаешь, — заметил Седрик негромко. В его голосе была та мягкая честность, из-за которой иногда забываешь, что вы почти не близкие друзья. И я вдруг почувствовала, как внутри становится тепло простое, осеннее, как свет в окнах Хогвартса после долгой дороги. Тоби, снова гордо задрав подбородок, добавил: — Я тоже могу купить ей что-нибудь… если найду… чёртов сикль… И снова нырнул в сумку, как норный зверёк, заставляя нас с Седриком едва сдерживать смех, чтобы не разбудить Мирабель. — Ланора, а ты собираешься в этом году пройти отборочные в команду Гриффиндора? Вопрос прозвучал спокойно, но как-то… обыденно, будто он спрашивал не про квиддич, а про то, пила ли я утренний чай. Я перевела взгляд на Седрика. Он редко называл меня по имени. Очень редко. Почти всегда «Эверлин», строгим, аккуратным тоном, как будто мы всё ещё где-то блуждаем в коридорах первого курса, и он вычисляет маршрут по стенам. Поэтому сейчас я даже чуть опешила. Имя из его уст прозвучало мягко, непривычно… почти слишком близко. Тоби всё ещё рылся в сумке, создавая вокруг себя атмосферу маленького хаоса, но я уже привыкла. Я задумалась. Во втором курсе я бегала на каждую тренировку, старалась, доказывала всем и себе, что могу. В третьем курсе повторила всё то же… И каждый раз врезалась в стену под названием Оливер Вуд, человек-фанат идеи «только лучшие, только идеальные, только те, кого я выберу с закрытыми глазами». Я вздохнула и пожала плечами. — Мне кажется, у меня есть шансы пройти отборочные только тогда, когда Оливер уйдёт. — Я усмехнулась. — В следующем году пройду. С новым капитаном. В этом году у меня даже желания нет. Седрик кивнул, но слегка наклонился вперёд, словно хотел лучше рассмотреть моё выражение лица. — Оливер хороший капитан, — сказал он тихо. — Но я правда не понимаю, почему он тебя не принимает. В его голосе была искренняя недоумённость, не вежливость из необходимости, а настоящая… поддержка? Я на секунду задержала взгляд в его серых глазах. И тут Тоби наконец вынырнул из своей бездонной сумки, держа в руке несколько сиклей, будто нашёл философский камень. Лицо у него расплылось в самодовольной улыбке. — Да что непонятного? — театрально вздохнул он. — Ланора умеет хорошо летать, но не играть. Балду гоняет. Я повернула голову. Медленно. Очень медленно. Он даже не успел осознать свою ошибку, как.. Бац. Я хорошенько хлопнула его ладонью по макушке. — Ай! — зашипел Тоби, прижимая голову. — За что?! — За правду, — хмыкнула я. — И за то, что рот раньше мозга работает. Седрик отвернулся, но плечи у него дрожали, явно от смеха, который он из последних сил пытался скрыть. Потом он посмотрел на меня, чуть приподняв бровь, и тихо сказал: — Жёстко, но справедливо. Тоби надулся, как пингвин перед бурей. — Вы оба неблагодарные, между прочим. Я заботился о вас, старался найти сикли, чтобы купить сладости для вас, а вы… — он обвёл нас глазами, будто мы были самой неблагодарной публикой века. — Тоби, ты искал эти сикли с таким шумом, что я еле сидела, — прошептала я. — И если бы Мирабель проснулась — она бы тебя убила. — Но я же нашёл их! — он гордо поднял монетки. — И теперь мы не останемся голодными! Седрик тихо рассмеялся, уже не скрывая: — Да, твой героизм спасёт поезд от голодной смерти. — Прекрати подкалывать моего партнёра по несчастьям, — сказала я, качая головой. — А то он сейчас уйдёт, и мы останемся без сладостей. — Вот! — подхватил Тоби. — Наконец-то кто-то понимает мою важность! — Тоби, — я посмотрела на него с видом усталой матери, у которой трое непослушных детей. — тебя можно легко заменить продавщицей сладостей. Он замолчал. Седрик прыснул от смеха так резко, что даже повернулся к двери, пытаясь спрятаться. Тоби надул губы и отвернулся от меня, он так демонстративно сидел. Но я то знала, что его возможно и хватит на пять минут, но не на десять.  Как же я ошибалась.. Его хватило на две минуты.  — Я прощаю вас. — Сказал он, повернувшись к нам с той же энергией. Я посмотрела на него, подняла бровь.  — Я не просила прощения. — Можешь и не просить, ты же знаешь, я добрый и всегда прощаю, улыбнулся Тоби, он явно хотел снова поговорить о чём-то. Видимо, стало скучно.  Я хмыкнула, но всё равно отвела взгляд. Вот уж не думала, что буду скучать по тишине, когда мы с Мирабель были одни, и та спала как убитая. И как мне могло быть скучно? Как же я хочу той тишины сейчас.  Поезд холодно вздрогнул, словно его дернули за невидимую ниточку, и я едва не ударилась лбом о стекло. Мирабель, спавшая, свернувшись клубком у окна, тут же распахнула глаза. Первым, кого она увидела, был Седрик: высокий силуэт, мягко очерченный бледным светом из коридора. Его серые глаза чуть расширились от неожиданности, будто он боялся напугать её своим присутствием. — О… — выдохнула Мирабель, удивлённо моргнув. — А… почему ты…? — Длинная история, — тихо ответил Седрик, улыбнувшись почти виновато. Я успела чуть улыбнуться этому выражению, но не более. В следующую секунду все лампы погасли разом, будто кто-то сорвал с потолка свет. Тьма обрушилась на нас, тяжёлая, ледяная, глухая. Температура упала так резко, что дыхание стало паром. — Что происходит? — прошептала я, но собственный голос прозвучал глухо, будто его проглотила темнота. Тоби первым среагировал, привычно громкий, но сейчас его голос дрогнул: — Так, так… без паники! Давайте ближе! Быстрее! Прежде чем я успела возмутиться, он ухватил меня, Мирабель и Седрика и буквально втолкнул всех нас в центре купе. Его руки обвили нас с Мирабель, как будто он был гигантским пушистым шарфом. При других обстоятельствах я бы обозвала его идиотом, но холод был таким, что зубы уже начинали стучать. — Прижмёмся друг к другу, — решил он, пытаясь говорить уверенно. — Так теплее. И вообще… не время стесняться. — Тоби, я тебя сейчас укушу, — прошипела Мирабель, дрожа. — На морозе укусы не считаются. Давай, давай, ближе! — бурчал он, пока Мирабель не сдавалась и сама не прижималась к нему. Я стояла рядом с Седриком, и когда холод ударил так, что казалось, лёгкие скрипят, я непроизвольно шагнула ближе, почти уткнувшись в его одежду. Он удивлённо опустил взгляд на меня. Я почувствовала, как мои уши вспыхнули, и мысленно поблагодарила судьбу за длинные распущенные волосы, скрывавшие мою пылающую красноту. Но, вместо того чтобы отстраниться, Седрик сам обнял меня крепче, будто защищая. Его рука легла на моё плечо, осторожно, но уверенно. От него пахло чем-то тёплым… как ваниль, смешанная с ароматом горячего шоколада и свежего хлеба. Слишком домашний запах для такой ледяной тьмы. Я тихо вдохнула. Не специально, просто не смогла удержаться. Он заметил. И в темноте, среди холода и дрожи, между нами дрогнула едва заметная улыбка. Но конечно… Тоби не мог промолчать. С другой стороны я почувствовала, как он тоже прижался, будто огромный кот, который решил согреться за счёт всех. И вместе с этим, запах травы. Сухой, тёплой, как будто он только что катался по лугу. — Мерлин, как же холодно, — драматично простонал он. — У меня ощущение, будто нас засунули в гроб для заморозки! Мирабель, прижмись нормально, а не как деревянная палка! — Да пошёл ты, Тоби! — огрызнулась Мирабель, но, скрипнув зубами, придвинулась ближе. Тоби довольно хмыкнул. А потом, конечно… — Ланора, — сказал он особенно громко, — что ты стоишь как статуя и разглядываешь Седрика? Дай уже мне нормально прижаться! Я возмущённо выдохнула: — Тоби, я стою так, чтобы ты меня не раздавил! — Неправда! Ты просто влюбилась в Седрика с первого взгляда! Я резко повернулась, но он уже самодовольно ухмылялся в полумраке, словно и не чувствовал холода. Седрик тихо кашлянул, пытаясь скрыть смех. Его рука на моём плече чуть дрогнула, но он не убрал её. — Тоби… — начал он мягко, — может, дадим Ланоре… ну… пространство? — Пространство?? При таких температурах?? — возмутился Тоби. — Пространство — это роскошь! И потом… я её первый нашёл в коридоре, когда она в Хогвартсе заблудилась! Я имею приоритетное право прижиматься! — О, Мерлин… — прошептала я. — Не напоминай. Но Седрик уже повернулся ко мне, и я видела даже в темноте, как смягчились его глаза. — Это когда ты попала в какой-то длинный коридор? — спросил он, тихо, тепло. — Не в какой-то, — вмешался Тоби, довольный как кот с мышью. — В самый длинный и самый бесполезный коридор в замке! А я как раз шёл во второй корпус — как ответственный второкурсник… — …который тоже заблудился, — напомнила я. — Это детали! — обиделся он. — Важно то, что мы блуждали вместе — и из-за нас Макгонагал носилась по коридорам. Это судьба, понимаете? Настоящая дружба! Седрик тихо рассмеялся. — Мне кажется, вы нашли друг друга в тот день. Я хотела что-то ответить, но в этот момент холод ударил сильнее. Лёд будто пробежал по позвоночнику. За дверью кто-то прошёл, тяжёлое, медленное дыхание, от которого воздух стал ещё тяжелее. Мы все замолчали. Даже Тоби. Я теснее прижалась к Седрику. Он ко мне. Свет вернулся так же внезапно, как исчез, будто кто-то щёлкнул огромным выключателем, спрятанным под потолком. Лампы вспыхнули, тень дрогнула и исчезла. Холод отступал медленно, нехотя, словно воздух сопротивлялся теплу. И сразу же будто по команде, я отдёрнулась от всех, будто меня подменили. Седрик отпустил меня почти мгновенно, Тоби расцепил руки, и я, торопливо села на своё место. — Тоби, — выдохнула я, откинув со лба прядь и пытаясь спрятать дрожь, — давай мы с тобой зимой не будем дружить. В такие холода точно нет. Он возмущённо поднял руки к потолку. — Почему!? Я вообще-то вас спас, между прочим! Если бы не я, вы бы стояли и мерзли как сосульки на подоконнике! Я закатила глаза. Мирабель, держась за виски, простонала: — Какие же вы… шумные. Голова снова болит. Я выйду, спрошу, что случилось. Она недовольно буркнула что-то ещё и скрылась за дверью, оставив нас троих в купе. Повисла тишина, странная, дрожащая после произошедшего, но почему-то мягкая. Я облокотилась на спинку сиденья, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Тоби, — сказала я наконец, — от тебя пахло… травами. Прям сильно. Ты что, мазь какую-то намазывал? Он посмотрел на меня так, будто впервые услышал слово «запах». Затем стал активно принюхиваться к собственной одежде, рукавам, даже плечу. — Не-а. — Он сморщил нос. — Ничего не чувствую. Только обычный я. Ну, может, чуть-чуть после дождя… но это врождённое. Седрик тихо почесал висок, задумчиво, словно перебирал в уме утро, события, детали. — Это может быть из-за меня, — осторожно сказал он. — Отец дал мне мазь на травах… от растяжения. Или от ушиба. — Он замялся. — Она сильно пахнет. Мне казалось, только утром… Я посмотрела на него, не сразу найдя, что сказать. Тоби тут же вскинул руки победно: — Вот видишь! — заявил он торжествующе, будто выиграл спор, которого даже не существовало. — Нет-нет… — поспешила я, — от тебя пахло.. ну был ещё запах ванили. Такой… тёплый. И вот, в этот момент я впервые поняла, что сказала. Всего одно слово. Ваниль. Но оно повисло в воздухе так, будто я призналась в любви. Я запнулась на полуслове. — То есть… я хотела сказать… — мой голос начал тонуть и ломаться, — он был… приятн- Я замолчала. Просто отрезала фразу, как ножом. Щёки вспыхнули таким жаром, что можно было жарить маршмеллоу. Я отвернулась к окну, пытаясь стать невидимой, раствориться в отражении. Почему я это сказала? Зачем? Перед Седриком Диггори, который и без этого слышит десятки комплиментов каждый учебный день? Я почувствовала его взгляд — тихий, внимательный, удивлённый. Он пытался понять, что со мной происходит, но, не найдя объяснения, просто мягко кивнул. Словно не хотел меня смущать сильнее. А вот Тоби… ох, Тоби заметил всё. Он сидел напротив, притворяясь, будто отвлёкся на окно, но глаза его медленно, нарочито переводились с меня… на Седрика… обратно на меня. Он видел моё покраснение. Смотрел, как я комкаю край мантии в пальцах. И уголки его губ начали подниматься. Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. Через минуту он уже сидел с такой самодовольной улыбкой, что хотелось кинуть в него учебником по «Зельеварению». — Что? — выдохнула я, раздражаясь. — Ничего, — протянул он, явно наслаждаясь моментом. — Ах, ничего… совсем. Он прислонился к стене, переплёл пальцы на груди, и улыбка стала шире. Седрик же просто сидел молча, но его взгляд задерживался на мне дольше, чем обычно. Не прицельно, не навязчиво… скорее так, как смотрят на что-то неожиданное, новое. Будто во мне появилась деталь, которую он раньше не видел. Пожалуйста, Мирабель, возвращайся, — пронеслось в голове. И пусть этот поезд поедет, пока я не умерла от смущения. Но дверь всё ещё была закрыта, тишина густела, и Тоби продолжал сиять, как подсолнух на утреннем солнце. Поезд дёрнулся так резко, будто вернулся к жизни после долгой остановки, и я вместе с ним. Маленькая дрожь прокатилась по сиденьям, заскрипели колёса, и состав снова тронулся, набирая скорость. В купе вернулось слабое покачивание, привычное и странно успокаивающее… если бы не то, что я до сих пор ощущала жар в лице, будто меня держали перед камином. Мирабель всё ещё отсутствовала. А я сидела, уткнувшись взглядом в мутное стекло, будто пыталась спрятаться в собственном отражении. Щёки горели, я чувствовала, как они пульсируют. Даже шрам от кошки на левой щеке, казалось, стал ярче. Тоби что-то буркнул, подвинул сумку ногой и повернулся к Седрику, о чём то говорил.  Я уставилась в окно ещё сильнее. Отражение показало меня: красные уши, смущённые глаза, ресницы, дрожащие от того, что я слишком резко моргнула. Да что со мной сегодня… Дверь купе резко открылась, будто сама не выдержала ожидания. Мирабель ввалилась внутрь, уставшая, как будто прошла километров пять по сугробам. Она плюхнулась на своё место так тяжело, что сиденье вздохнуло. — Дементоры, — выдохнула она, будто это одно слово объясняло всё. Мы с Тоби почти синхронно приподнялись, я даже чуть подалась вперёд. — Дементоры? — эхом повторила я. — Дементоры? — удивлённо повторил Седрик, расширив глаза. Седрик нахмурился самым серьёзным видом. — Но дементорам нельзя быть в поезде, — медленно сказал он. — Они не должны заходить внутрь, это против правил Министерства… Не спрашивайте откуда я знаю, отец рассказал. Мирабель устало кивнула. — Ну, видимо, кто-то очень хочет поймать Сириуса Блэка, — сказала она сухо. — Они обыскивали поезд… но напали на Гарри. Она фыркнула. — Иронично, да? Моё сердце рухнуло вниз, будто его сбросили под колёса поезда. — Что с Гарри?! — спросила я слишком громко. Пальцы сжали край сиденья. В голове промелькнули мысли: И так он нервничает из-за Блэка, и тут… Это же дементор… — Он в порядке, — подняла руки Мирабель. — Просто потерял сознание. Профессор Люпин был рядом и справился. Я к ним ходила… Гарри уже пришёл в себя, просто слабый. — Профессор Люпин? — спросили мы с Седриком одновременно. Мирабель взглянула на нас с видом “вы что, сговорились?” — Ну да. Новый преподаватель по Защите от тёмных искусств. Ты же видела его, Ланора. Он спал у них в купе. Выглядит бедно… — она пожала плечами. — Но сильный волшебник. Я кивнула. Конечно помню. Сонный мужчина в старом плаще, который спал почти каменно.  Какая сила должна быть в человеке, чтобы в таком состоянии защищать всех… Тоби откинулся, закатив глаза: — Сколько ещё этих преподавателей по ЗОТИ будет? У меня от каждого своя маленькая травма на душе осталась. — Переживёшь, — сказала я устало. — Переживёшь, — параллельно сказал Седрик. Мы снова посмотрели друг на друга. И снова — как на репетиции одной и той же сцены — у нас сорвалась одинаковая полуулыбка. Тоби тихо хмыкнул: — Ужасно синхронные, ей-богу. Такое чувство, будто вы репетируете. Я хотела возразить. Сказать, что это случайность. Что он просто попадает в темп моих фраз… или я в его. Но стоило мне взглянуть на Седрика, и что-то в груди дрогнуло. Это было похоже на тепло, которое остаётся под кожей после чьих-то ладоней. На мягкость, пришедшую откуда-то извне. На лёгкое, почти невесомое смущение, которое цепляется за сердце, как кошачьи коготки. Мне вдруг стало ясно: я не просто краснею от его взгляда. Не просто теряюсь от его голоса. Не просто ловлю его улыбку краешком глаза. Это… это начало чего-то. Тихого. Непрошеного. Но очень опасно-приятного. И почему-то поезд вдруг показался теплее. Даже несмотря на то, что минуту назад в нём были дементоры.