Глава 13

Полина сидела за массивным письменным столом, которому, казалось, было больше лет, чем всей её кафедре. Перед ней лежали исписанные листы — аккуратные формулы, схемы реакций, стрелки, зачёркнутые варианты, приписки на полях. Химия, доведённая до состояния исповеди.       Она оперлась щекой на стоящую на локте руку. От усталости строки перед глазами начинали плыть. Формулы дрожали, сливались друг с другом, растекались по молочного цвета бумаге. Полина моргнула и сняв очки, потёрла костяшками пальцев глаза.       Она откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. В голове гудело. Мысли ходили по кругу, возвращаясь к тем же самым выводам, к тем же самым тупикам.       Комната была слишком помпезной для одного человека и слишком роскошной для ночной работы. Потолок терялся где-то в полумраке, лепнина, обрамляющая живописный плафон на тему прославления Минервы — римской богини мудрости — напоминала застывшие в гипсе волны. Тяжёлые портьеры цвета старого вина глушили уличный свет фонарей, оставляя его лишь тонкими золотыми швами по краям ткани. В камине трепетал слабый огонь, разведенный не столько для тепла, сколько для уюта, отражаясь в золоте рам и полированном паркете.       Уже два дня как они и с Владимиром приехали в Москву и поселились в императорской резиденции. Полине выделили поистине царские покои: спальню с роскошной дубовой кроватью и примыкающий к ней величественный кабинет.       Надо признать, ей льстило, что Софья, хоть они и совершенно не знакомы, проявила такое великодушие к гостье. Полина была наслышана, что она тоже увлечена наукой и занималась ею в ските, поэтому ей было очень интересно познакомиться с монаршей особой. Казалось, что у них могут быть интересные темы для дискуссий.       Коронация была назначена на завтра, поэтому во дворце царила суета. Владимира Полина не видела за эти дни — он был занят. Они с Сергеем пропадали в кабинете Булгакова, в тысячный раз обсуждая всевозможные риски и опасности во время мероприятия, а так же меняли схемы расстановки оцепления, чтобы только в последний момент стало ясно, кто где находится, на случай, если в близком окружении есть предатель.       Полине так было легче. Не видеть его, не слышать раздражающе-приятный голос, не бороться с собственной беспомощностью и уязвимостью рядом с ним. Она засела за свою теорию с Образцом, в миллионный раз пытаясь подступиться к решению разгадки.       Но паззл не складывался.       Вещество было капризным, как живое. Серебро оставалось для него проклятием. Металл, который в магии считался чистым и защитным, для этого соединения был приговором. Вода — не лучше: не убивала, но делала вещество бесполезным, вымывала саму суть, оставляя лишь бесполезную жижу.       На другие металлы и кислоты вещество и вовсе не реагировало. Полина подозревала, что стандартная органическая химия здесь мало применима, дивы — существа из иного мира, вероятно и химические взаимодействия там обусловлены иначе, но она никак не могла повернуть угол своего обзора в другую сторону. Очень сложно пытаться представлять взаимодействия того, чего ты никогда доселе не видел и током не изучал. Категорически не хватало фундаментальных знаний о Пустоши в целом и дивах в частности.       Она снова пробежалась взглядом по записям, мысленно прокручивая реакции. Любая попытка «смягчить» вещество превращала его либо в жалкую субстанцию, либо уничтожала, либо вовсе не давала эффекта, оставляя Образец крайне токсичным.       Это было как пытаться научить огонь греть, но не жечь.       Тем не менее, она чувствовала что решение было где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки, но оно каждый раз ускользало, оставляя после себя лишь раздражение и усталость.       Она наклонилась к столу, вцепляясь пальцами в надоевшие листы. Перечитала формулы еще раз.       Тяжелый, унылый вздох вырвался у неё из груди. Это всё была как-то лажа.       Полина сжала бумаги, комкая каждый лист в неровные комки. Бумага жалобно шуршала, но девушка была беспощадна. Она встала, прошла несколько шагов  и без колебаний бросила листы в камин.       Огонь принял жертву охотно. Листы вспыхнули, почернели по краям, формулы свернулись, исчезая в пламени, как будто их никогда и не существовало. Полина осталась стоять, глядя, как догорают её часы работы.       В дверь постучали. Полина вздрогнула.       У неё не было гостей всё это время, только слуги приносили еду по её просьбе, но ужин уже давным-давно давно прошел, сейчас был поздний вечер, почти что ночь.       — Войдите, — не громко ответила она.       Дверь открылась и на пороге перед ней предстал привлекательный мужчина в дорогом костюме. Он сдержанно поклонился, и сделав шаг в комнату, тут же отступил от двери в сторону.       Полина знала его — это императорский див. Она чуть нахмурилась, не понимая причин его позднего визита.       Он прохладным, безупречно выверенным голосом, с официозными интонациями отрапортовал:       — Её высочество великая княжа Софья Андреевна, — он развернулся боком к Полине и склонился в поклоне.       Внутри у Полины похолодело. Она судорожно осмотрела свое дневное платье, явно не подходящее для встречи царской особы и ощутила облегчение, что она хотяб не в халате, как она обычно любила расхаживать дома. Во дворце она была вынуждена соблюдать ненавистный светский этикет, поэтому ей приходилось прилично выглядеть даже наедине с самой собой.       Софья неторопливо вошла в кабинет и тепло улыбнулась.       Полина тут же присела в элегантном реверансе и робко опустила глаза в пол. Внутри у неё бурлило неуместное  волнение.       — Иннокентий, оставь нас, будь добр, — спокойно проговорила княжна.       Тот лишь кивнул и покорно вышел, прикрыв за собой двери.       Софья подошла ближе к Полине. Она не решалась поднять взгляд на будущую императрицу, воспитание диктовало сохранять достойный вид.       Внезапно, княжна протянула ей руку.       — Приятно с вами познакомиться, Полина Александровна, я ваша большая поклонница, — ее голос звучал как-то… просто. Без высокомерия или надменности.       Полина удивленно посмотрела на руку и подняла на нее глаза. Однако, быстро сориентировалась и ответила на лёгкое рукопожатие.       Софья улыбнулась, заметив смущение девушки.       — Прошу, не пугайтесь меня. Мне это всё так в новинку и, признаться, до сих пор немного неловко, — сказала она с мягким смешком, убирая руку. — В монастыре всё было куда проще. Там максимум, чего от тебя ждут, — молчать и побольше молиться. А теперь вот… — она неопределённо повела рукой, обводя роскошный кабинет, — коронация, аудиенции, государственные тайны, интриги. Иногда кажется, что я примерила слишком большую для себя роль.       Полина невольно улыбнулась. Напряжение, сковывавшее плечи, начало понемногу отпускать.       — Вам идёт, — осторожно сказала она. — И роль, и… ответственность.       — Спасибо, — кивнула Софья. — Господь даёт посильную ношу, поэтому, раз я здесь, значит он решил, что я смогу её нести.       Она сделала паузу, внимательно глядя на Полину. В этом взгляде не было ни придворной оценки, ни холодного высокомерия — скорее любопытство человека, который увидел что-то родственное.       — Может присядем? — предложила она.       — Конечно, — Полина мысленно поморщилась от того, что не предложила сама. Надо срочно взять себя в руки. — Прошу вас.       Она указала рукой на небольшой круглый столик у камина с двумя креслами. Дождавшись, когда княжна присядет, Полина так же опустилась в кресло.       — Может послать за чаем? — участливо поинтересовалась она, уже усмирив внутренни трепет.       — Ах нет, — Софья тепло улыбнулась. — Боюсь уже поздно, не хочу завтра предстать в церкви отёкшей, как воздушный шар.       Девушки тихо посмеялись.       Полина посмотрела на княжну. Она едва ли была старше самой Полины — скорее всего, они были почти ровесницами. Одета она была без вычурности: дневное платье, отсутствие роскошных украшений и макияжа. Волосы собраны в простую, но аккуратную прическу. В её взгляде читалась живость, ум и спокойная внимательность. В жестах не было ни высокомерия, ни снисхождения, только вежливость и искренний интерес, которым хотелось отвечать взаимностью.       — Я прошу извинить меня за поздний визит, — начала княжна, — но боюсь у меня не так много свободного времени, поэтому я пользуюсь теми возможностями, что мне выпадают.       — Вы ни сколько не побеспокоили меня, — ответила Полина. — Я как раз закончила работать и планировала придаваться одному из смертных грехов, но вы, кажется, спасли меня от этого.       Софья весело посмотрела на Полину.       — Это еще одна миссия, возложенная на меня Господом, — с улыбкой ответила она. — Будет ли уместным узнать, о каком именно грехе идёт речь? Мне бы не хотелось случайно лишить вас заслуженного утешения.       Софья бросила быстрый и загадочный взгляд в сторону спальни.       Полина удивленно моргнула, вот тебе и монашка.       — Не переживайте, ваше высочество. Я собиралась предаться унынию. Самому безопасному из пороков — тому, что не требует компании.       — Однако, это и самый коварный грех, — ответила Софья с тёплой улыбкой. — Он ослабляет душу, парализует волю к действию и погружает в пучину жалости к себе. Хорошо, что я вовремя оказалась рядом.       — Да, хуже блуда, — согласилась Полина. — Тот хотя бы приносит удовольствие.       Повисла тишина. Полина сжала зубы, ругая себя за длинный несдержанный язык. Боже, она как кабацкая баба, какие уж ей царские аудиенции.       Внезапно, Софья не выдержала и тихо рассмеялась.       — Простите, — виновато покраснела Полина.       — Ой нет, что вы, — вытирая уголки глаз ответила княжна. — Я так устала от окружающей чопорности, что ваша непосредственность для меня как бальзам. Не смотрите, что я монахиня, мне не чужд прямой и местами плоский юмор.       Полина облегченно выдохнула. Софья была приятной и очень располагающей.       — Ваши коллеги из прошлого окружения не очень-то жалуют мою эту черту, — ответила она чуть осмелев.       — Тут и не поспоришь, — улыбка княжны стала немного грустной. — Будучи в ските, мы, конечно изучали достижения светской науки и ваши в том числе, — она посмотрела на Полину. — Но будет неправдой сказать, что несмотря на признание ваших заслуг, многие из колдунов-мужчин и даже женщин, не испытывают к вам неприязни.       Полина чуть напряглась, но Софья тут же подняла ладонь, словно заранее извиняясь.       — Ко мне это не относится, я предпочитаю узнать человека лично, прежде, чем делать выводы, — уголок её губ приподнялся.       — Отрадно знать, что у меня есть хотя бы шанс разочаровать вас самостоятельно, не прибегая к злым языкам, — слегка улыбнулась Полина.       — Вы меня уже не разочаровали, — хитро взглянув на нее, ответила княжна. — Что ж, я думаю, приличия достаточно соблюдены, поэтому давайте перейдём к цели визита. Моя дядя, Дмитрий Петрович, рассказывал общий смысл вашей затеи с изобретением некоей панацеи — лекарства от всех болезней. Алхимия не моя специализация, но я всё же рискну просить вас рассказать мне подробнее, в чём заключается принцип вашей гипотезы. Возможно, вы позволите ознакомиться со своими записями?       — Прошу прощения, но записей нет, — тихо ответила Полина. — После всех этих нападений и после того, как инквизиция начала подозревать меня в ереси, я уничтожила всё, что связано с этим веществом.       — Как же? — удивленно вскинула брови Софья. — Ничего не сохранилось? Вы прекратили эту работу?       — Нет, — качнула головой Полина. — Все в моей голове. Я могу рассказать вам и даже записать, но попрошу уничтожить эти записи.       Софья  задумчиво кивнула.       — Вы сказали инквизиция, — медленно проговорила она. — Почему они заинтересовались вами?       Полина пожала плечами.       — Возможно, потому что наши взгляды с вашим бывшим окружением категорически расходятся, — она перевела взгляд на камин. — Но я не понимаю, почему сейчас.       Она помолчала и продолжила:       — Все это так странно. Обычно все споры оставались в пределах дебатов. Пускай, некоторые переходили на личности, пытались унизить меня через публикации, но это всегда было в правовом поле, — она посмотрела на княжну. — Но сейчас все совсем иначе. Двоих моих людей убили, их просто сожрал див, который с той же целью напал и на меня. О моей теории стало каким-то образом известно, это кажется невозможным, — Полина начала нервно теребить пальцы. — И тут же под меня начинает копать инквизиция, выходит скандальная статья. Я просто не понимаю, кто ненавидит меня настолько сильно.       Софья сочувственно смотрела на девушку.       — Полина Александровна, вы колдунья не так ли? Поэтому так отчаянно боритесь за право женщин колдовать.       Отпираться не было смысла.       — На половину, да — просто ответила она. — Мне повезло сочетать в себе оба дара иметь возможность дать волю магии и при этом остаться на свободе, уж простите.       Софья лишь кивнула.       — Но если бы я могла, я бы выбрала колдовство. Мне нравится изучать дивов, они необыкновенные существа. И я большая фанатка графа Аверина, — Полина чуть помолчала. — В детстве, я мечтала, что буду как он, пока мои наивные мечты не разбились о суровую реальность.       Софья вздохнула.       — Закон о запрете колдовства для женщин писали люди, которые боялись не самой магии, а того, что они перестанут быть единственными, кто имеет к ней доступ. Он устарел. Безнадёжно. Но, — она развела руками, — законы, увы, не меняются от одного лишь понимания их абсурдности.       Полина опустила взгляд.       — Я понимаю, — тихо сказала она. — Я не жду чудес. Просто… иногда кажется, что мы топчемся на месте. Что наука ушла вперёд, а правила остались в прошлом веке.       — Вы правы, — мягко ответила Софья. — Пока что я сама бессильна, даже мне нужно искать мужа или создавать новую должность, только потому, что я не могу привязать к себе императорского дива. Поэтому я не могу разрешить вам колдовать, — она чуть наклонилась ближе, понижая голос, — однако, я могу по крайней мере постараться защитить вас от самых рьяных блюстителей морали.       Полина подняла на неё взгляд — удивлённый, благодарный.       — Это уже больше, чем я рассчитывала.       Софья улыбнулась и кивнула в сторону стола, заваленного бумагами.       — Расскажите же о вашей теории, не терпится услышать.       Они говорили еще около часа. Полина окончательно расслабилась, оказавшись в знакомой среде и уверенно рассказывала о своих предположениях. Софья внимательно слушала, иногда задавала вопросы. И по тому, в каких местах она их задавала и как формулировала, Полина догадывалась, что княжна явно лукавит, что она плоха в алхимии.       У Софьи был живой, любопытный ум, впечатляющие знания и широкий кругозор. Она располагала к себе, притягивая исходящим от нее теплом и какой-то простотой. Полина получала искреннее удовольствие от общения с ней.       — Так что же, вы думаете, — повернулась она к Полине, — возможно ли всё таки ослабить это… вещество из дива, чтобы оно перестало быть настолько убийственным?        Полина пожала плечами.       — Я не знаю, — в голосе звучало разочарование. — Пока что все мои попытки тщетны. Я все же думаю, что сам див, его магия может влиять на состав и поведение вещества, поэтому мне нужен чистый образец, который не запятнан биохимией живого дива.       — Вы говорите о…? — вопросительно глянула Софья.       — О льде, — тихо ответила Полина. — У Аверина была короткая пометка в неопубликованном дневнике, что лёд не тает, он растворяется, как дивья плоть. Это не даёт мне покоя.       Княжна задумчиво кивнула.       Полина продолжила:       — Я просила графа Аверина, Гермеса, чтобы он, — Полина чуть запнулась подбирая слова. — Организовал мне экскурсию в Пустошь, так сказать. Но он отказал, к сожалению.       — К нему просто нужен подход, — Софья загадочно улыбнулась. — Будет вам лёд.        Княжна, словно переключившись, поднялась с кресла. Полина тоже встала.       — Что ж, уже совсем ночь на дворе, а завтра тяжелый день, — она не торопясь проследовала к выходу. — Я более не смею отнимать время вашего отдыха, да и мне не помешает выспаться.       — Вы украсили мой вечер, — любезно ответила Полина.       И в этом не было ни грамма лести, будущая императрица ей понравилась.       Иннокентий уже открыл дверь перед княжной, видимо услышав из-за двери, что они закончили.              Софья обернулась в проходе.       — И я совершенно не разочарованна, — с улыбкой ответила она. — Доброй ночи.       — Доброй ночи, — Полина улыбнулась и сделала реверанс.       Дверь закрылась.       В груди растеклось приятное тепло. Она только что целый час болтала с императрицей, как будто они закадычные подружки, вот дела!       Кому расскажи — не поверят. Хотя, рассказывать ей и некому было, разве что отцу. Только вот он опять будет нудить, что она себя как-нибудь неправильно вела.       Ну и ладно, она все равно похвастается.       Полина вытащила шпильки и распустила волосы. Расстегнула и скинула на ходу надоевшее за день платье. На плечи лёг прохладный шелк халата.       Наконец-то нормальная, не стесняющая движений одежда.       Она оторвала виноградную веточку от грозди из большой фруктовой чаши и уже было направилась в спальню, как в дверь тихонько постучали.       Она закатила глаза.       Ну кто там еще. Не дворец, а проходной двор.       Полина подошла и рывком открыла дверь.       И чуть не подавилась виноградиной от неожиданности.       На пороге стоял Владимир. Он казался немного уставшим, но был сосредоточен и напряжен, как обычно. Верхние пуговицы рубашки были небрежно расстегнуты, руки он держал в карманах брюк. Волосы слегка растреплись. Его взгляд оценивающе прошелся по Полине, словно проверяя, все ли с ней в порядке и фигура дива слегка расслабилась.       Внутри у Полины дрогнуло. Ну что же он такой красивый как.. как.. как чёрт.       И какого хрена она так скучала?       — Что хотел? — она сложила руки на груди.       — Просто шел мимо, решил убедиться, что всё в порядке, — тихо ответил он.       Он смотрел на ее подсвеченную слабым светом от камина и ночника фигуру. Распущенные длинные волосы. Изящные тонкие пальцы, сжимающие плечи. Тонкий шелк, окутывающий ее хрупкое стройное тело.       Какая же она красивая.       И как же он скучал.       — Я в порядке, как видишь, — повела плечом Полина.       Уголок губ Владимира чуть дрогнул. Такая колючая, бесит.       «По жопе бы надавал», — бросил как-то Афанасий, лениво усмехаясь, когда заигрывал с кухаркой из соседнего кабака.       Владимир тогда этого не понял.       Он долго смотрел, как хозяин улыбается, как женщина смеётся в ответ, как между ними возникает что-то тёплое, живое — и как в это вдруг вплетается фраза, в которой звучит грубость, даже угроза. Владимир тогда решил, что это часть человеческих межполовых ритуалов. Что, возможно, людям свойственно выражать симпатию через странную смесь жестокости и игры. Женщины, по всей видимости, были ещё более загадочными существами, раз добровольно принимали участие в подобном.       Он даже спросил тогда — без насмешки, искренне: почему тот хочет ударить женщину, которая ему нравится. Афанасий расхохотался, хлопнул его по плечу и сказал, что ему всё равно не понять.       И вот теперь эта фраза — глупая, грубая, совершенно неподходящая — всплыла из памяти сама собой. Неуместно точная.       Полина раздражала его. Постоянна пыталась уколоть. Упрямо шла наперекор, не сглаживала углы, не уступала. И одновременно — была ему небезразлична настолько, что это ощущение не находило выхода, скапливалось под кожей, требовало хоть какого-то действия.       Не насилия — нет.       Он слишком хорошо знал, что такое боль, чтобы желать причинить её по-настоящему. Мысли о том, чтобы ранить её, не возникало даже на мгновение.       Но это странное, человеческое желание — встряхнуть, остановить, выбить из неё это колючее упрямство — иногда всё же поднималось где-то глубоко внутри.       — Отлично, — он сделал шаг назад. — Тогда, спокойной ночи.       — И тебе, — ответила девушка и захлопнула дверь.       Владимир провел рукой по волосам.       Что он вообще делает?       Придумывает предлоги, выстраивает полуправды — лишь бы ещё раз увидеть её. Подсовывает одну правду, под другую, аккуратно обходя то единственное, что называть нельзя — истинные намерения.       И чем дальше он заходил, тем отчётливее понимал: он уже по уши вляпался.       Он медленно побрёл дальше по коридору.       Их комнаты в этом дворце были не рядом. Впрочем, это было логично: вероятность нападения здесь стремилась к нулю, и его поселили ближе к императорскому диву, главному колдуну и княжне — туда, где он действительно был нужен.       И еще, он немного наврал, что ему по пути. Он жил вообще в другом крыле.       После совещания у Булгакова их распустили по комнатам, спать, но он намеренно попросил сделать обход территории дворца, в целях безопасности.       Булгаков посмотрел на него странно, но позволил. Владимир специально это сделал, чтобы ему стало по пути.       Какой же он жалкий.       Солнце ярко светило и Полина старалась не щуриться и выглядеть изо всех сил достойно. Давалось это с трудом, потому что глаза ее сохли со страшной силой из-за того, что она вместо очков надела контактные линзы. Она привезла их из последней командировки в Европу — это были мягкие, современные линзы и оптометрист уверял, что это последнее слово медицины и она их даже не почувствует.       Что ж, линзы она и вправду не чувствовала, а вот невыносимую сухость очень даже.       Её разместили в толпе приближенных придворных. Она узнала Вазилиса Аверина с семьей и они мило поболтали некоторое время. Потом, в шеренге колдунов она увидела и второго Аверина, вместе со своим дивом, которого он без всякого стеснения взял с собой. Они обменялись кивками и вежливыми улыбками.       Грянули колокола. Полина чуть вздрогнула от неожиданности.       Белый с золотом автомобиль подъехал к красной ковровой дорожке. С Водительского сидения вышел Иннокентий в красивом белом мундире. Он открыл дверцу и помог выйти великой княжне.       Из автомобиля сопровождения вышли Сергей и Владимир.       Процессия двинулась по дорожке к ступеням. Софья выглядела великолепно в сияющем коронационном наряде, но было видно, что она напряжена и волнуется. Её взгляд скользил по придворным, выискивая знакомые лица. На секунду он зацепился за Полину и она ободряюще улыбнулась. Уголки губ княжны приподнялись чуть выше, Полина по взгляду поняла, что она заметила и благодаря за поддержку.       Внезапно, что-то поменялось.       Гермес Аверин выскочил и побежал в сторону процессии, на ходу материализуя плеть. С другой стороны послышались вопли ужаса. Раздались выстрелы и нечеловеческий рёв. На Полину накатила резкая волна тошноты.       Она согнулась, уперлась в колени и глубоко задышала, подавляя приступ. Когда круги перед глазами стали проходить, она повернулась в сторону и обмерла от ужаса. Строй колдунов рассыпался, большинство катались по полу, держась за головы, кого-то рвало. Аверин стоял на коленях, пытаясь прийти в себя.       Уродливый див вихрем метался, уворачиваясь от неустанно пикирующей серой химеры, которая атаковала со всех сторон. Ему на помощь уже спешил огромный кот, который изрыгал из пасти огонь.       Увидев, как от приступа споткнулся Мончинский, с Софьей в руках, Полина рванула вперед, поддавшись какому-то всплеску внезапной смелости.       Сергей стоял на коленях и пытался подавить рвущиеся наружу внутренности. Полина схватила Софью за руку и оттянув ее назад, подбежала к нему, упав на колени. Она положила ему одну руку на лоб, а вторую на плечо и быстро прочла восстанавливающее заклинание, одновременно делясь с ним энергией. Это должно было ослабить воздействие мощи дива и помочь ему прийти в себя.       Полина взяла его лицо в ладони и подняла на себя.       — Сергей! Вы слышите? — в мутных карих глазах стали появляться проблески осознанности.       — Отлично, — пробормотала Полина и рванула к Аверину.       Он уже пошатываясь пытался встать, однако было видно как ему тяжело. Полина прислонила к его лбу ладонь и зашептала заклинание. Аверин схватил ее за руку, в глазах мелькнула смесь удивления и испуга.       — Какого чёрта вы тут делаете? — сквозь зубы прошипел он, борясь с подкатывающим желудком.       — Помогаю нашему сильному полу справиться с токсикозом, — злобно ответила Полина.       Гермес бросил взгляд куда-то вверх.       — В сторону!       Полина рефлекторно подняла голову.       Сердце пропустило удар.       И в тот же миг мир вокруг словно загустел.       Звуки вытянулись, растеклись в глухой, низкий гул — будто она оказалась под толщей воды. Движения потеряли резкость, стали вязкими, тягучими. Полина ощутила, как из неё рвётся наружу магия — неконтролируемо, жадно, вытягивая силы с каждым растянутым мгновением, оставляя за собой пустоту и дрожь.       Над головой зависла лапа монстра.       Огромная, неумолимая — она опускалась медленно. Длинные когти поблёскивали, отражая солнечные блики.       Гермес уже уходил в сторону — его тело зависло в воздухе в моменте прыжка. Из его рук золотистыми потоками лилась магия, сворачиваясь, сплетаясь в структуру будущего щита, который вот-вот должен был развернуться.       Полина не могла оторвать взгляда от нависающей лапы. Снова замерла, как обычно происходило с ней в моменты сильного страха.       Как во сне, как в забытьи, она сделала несколько шагов назад.       Мир темнел по краям. Лоб мгновенно покрылся холодной испариной, дыхание сбилось. Сил удерживать замедление больше не оставалось — магия уходила, вырывая из неё силы до последней капли.       Она прикрыла глаза.       И реальность рухнула обратно — с оглушающим, жестоким водопадом звуков и скорости.       Птичья лапа монстра с грохотом впечаталась в брусчатку, проламывая камень, выбивая из него осколки. Гермес, отскочивший в сторону, резко обернулся, лихорадочно выискивая взглядом Полину — секунду назад она была прямо перед ним.       Полина распахнула глаза.       Перед ней стоял демонический кот, уже раскрывший пасть, в которой зарождалось пламя. Внутри что-то оборвалось. Осознание пришло слишком поздно: отступая вслепую, она шагнула прямо под удар другого дива.       И сил замедлить время больше не было.       Всё произошло за какие-то жалкие доли секунды — и одновременно растянулось, будто время внезапно решило подчиниться чужой воле.       Полина инстинктивно зажмурилась. Резко, до боли, втянула голову в плечи и вскинула руки, прикрывая лицо, отворачиваясь от ослепительного огненного вихря, летящего прямо в неё. Мир сжался до глухого гула крови в ушах и ожидания удара пламени.       Нос уткнулся во что-то мягкое, дышащее, знакомо пахнущее шерстью и морозом одновременно. В ту же секунду спину накрыла волна тепла.       Химера возникла из ниоткуда — серой вспышкой, плотной, стремительной, как удар молнии. Ещё мгновение назад он был лишь размытым движением, атакующим вырвавшегося из Пустоши монстра, а теперь — уже здесь.       Лапы с глухим хрустом врезались в брусчатку, выламывая камень, оставляя борозды. Огромные крылья распахнулись и с силой ударили по воздуху, гася инерцию, поднимая вихри пыли .       И тут же сомкнулись.       Крылья обняли Полину, накрыли её полностью, плотно, надежно, отсекая ревущее пламя, свет и хаос. Мир за их границей исчез. Остались только тепло, тяжёлое дыхание над головой и ощущение абсолютной, надежной защиты.       Огонь ударил в серые перья — и разбился о них, не добравшись до неё ни на шаг.       Спустя мгновенье, тяжелая волчья лапа сильно, но осторожно отшвырнула Полину в толпу людей, над которыми уже разворачивали щиты пришедшие в себя колдуны. В чудовище полетели огненные кольца, защелкала плеть. Воздух сотрясал оглушающий рёв.       Полина была как в тумане. От слабости кружилась голова, мысли расползались, ускользали, не желая складываться во что-то связное. Воздуха катастрофически не хватало — вдохи выходили короткими, рваными, будто грудную клетку сдавили изнутри.       Запоздалая волна паники скручивала внутренности, не давая возможности дышать. Пальцы онемели, ладони стали холодными и влажными, тело дрожало.       Она не знала сколько прошло времени. Минуты, может быть часы. Ощущение времени стало исковерканным, не правильным. Она закрыла глаза и старалась проталкивать кислород в онемевшие лёгкие.       Внезапно, стало тихо. Не абсолютная тишина, но осталось лишь тихое журчание испуганных вздохов и всхлипов толпы.       Звуки пробирались к ней так глухо, словно к ее ушам были прижаты подушки. Люди вокруг начали шевелиться, подниматься на ноги, отряхивать свои праздничные наряды. Полина раскрыла глаза. Перед ней было бездонное голубое небо, чуть переливающееся золотыми разводами, как на мыльном пузыре.       И тут же щит над ними погас.       Полина перевела взгляд туда, где несколько мгновений назад происходил бой.       Сквозь снующих солдат караула, колдунов и их дивов, испуганных дам и растерянных джентельменов она рассмотрела знакомые фигуры.       Аверин, Булгаков, Кузя и императорский див. Они окружили нечто, что невозможно было рассмотреть издалека. Владимира нигде не было видно. Полина пробежалась взглядом по толпе, выискивая знакомую светловолосую макушку. Тревога поднималась медленным напористым потоком.       Его нигде не было.       Булгаков отступил чуть в сторону и Полина увидела Мончинского, склонившегося над кучей какого-то кровавого тряпья. Он болезненно кривился, с силой сжимая челюсти и с каждой секундой словно сильнее бледнел.       Когда пришло осознание, внутри что-то оборвалось.       — Владимир.. — одними губами прошептала она.       Она рванулась вперёд, не разбирая дороги, сквозь чужие плечи, локти, обрывки голосов. Мир снова сузился до одной точки.       Гермес, увидев её сделал несколько шагов навстречу и резко перехватил.       Сильные руки сомкнулись вокруг плеч, развернули, отрезая обзор. Полина дёрнулась, вцепилась в чужой рукав, пытаясь вырваться, но её удержали — крепко, даже грубо.       — Вам не стоит на это смотреть, — быстро сказал Аверин, наклоняясь к ней. Его голос был слишком ровным для того, что происходило. — Всё в порядке. Слышите? Всё уже в порядке.       Она мотала головой, пытаясь заглянуть ему за плечо, туда, где лежало это страшное, бесформенное «что-то». Сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется наружу.       — Пустите… — выдохнула она хрипло.       Аверин не пустил. Вместо этого он притянул её к себе, развернул и обнял — крепко, закрывая собой от страшной сцены, как щитом. Его ладонь легла ей на затылок, не позволяя поднять голову.       — Полина Александровна успокойтесь, — тихо, на ухо говорил он ей. — Не на людях. Он жив.       Слова пробивались сквозь гул крови, сквозь оглушающую тишину внутри головы, сквозь липкий, парализующий ужас, в котором всё вокруг потеряло форму и смысл, от которого сводило внутренности.       На мгновение мир просто исчез.       Как будто кто-то выдернул из-под ног опору — и она повисла в пустоте, не понимая, за что держаться и куда падать.       Ей было не до людей. Не до взглядов.       Было только это — обрыв. Холодное, зияющее ощущение, что что-то фундаментальное, надёжное исчезло, и вместе с ним исчезла ее уверенность в собственных силах.       Полина судорожно втянула воздух. Потом ещё раз.       Она перестала вырываться.       Осторожно отстранилась от Аверина. Ресницы дрожали, в глазах стояли слёзы, но она держалась — на упрямстве, на остатках разума, на одном-единственном факте, который наконец дошёл до сознания.       Жив.       Гермес, видя, что она держит себя в руках отпустил её.       — Идите к моему брату, я найду вас, — тихо сказал он.       Полина кивнула и сделав шаг назад попыталась заглянуть ему за плечо. Он тут же сдвинулся, закрывая обзор.       — Нет, — твердо настоял он.       Полина отвернулась и медленно побрела к кучке аристократов, в которой виднелась семья Авериных.       Если Владимир пострадал из-за неё, она себе этого не простит. Не простит ещё одной жертвы собственной глупости.       Вскоре место происшествия расчистили. Владимира, вернее то, что от него осталось,  куда-то унесли. Следом покачиваясь ушел бледный, как бумага, Мончинский.       Полина вставала на носочки, вытягивала шею, пытаясь высмотреть, в каком Владимир состоянии, но его окружили плотной толпой, не желая пугать неподготовленную публику.       Церемония продолжилась.       Гермес встал рядом с Полиной. Вид у него был немного помятый.       — Куда его увезли, — не поворачиваясь спросила она.       — В местное общежитие, ему надо восстановиться.       — Насколько всё плохо? — с замиранием спросила она.       Аверин помолчал.       — Он едва выжил, — наконец тихо ответил он. — Если бы Сергей не влил в него кучу своей крови, то он бы не выкарабкался.       Внутри у Полины сжалось, дыхание перехватило.       — А вы, — повернулся он к ней, — всё-таки и правда ведьма.       — С чего вы взяли, — резко бросила она.       — Ну… — он покосился вниз, многозначительно глядя на ее руку.       — Это не то, что вы думаете, — буркнула она. — Это…       — И я продолжил бы так думать, — прервал ее граф. — Но сегодня, вы стояли прямо передо мной, а через мгновение исчезли и оказались перед Кузей.       Он внимательно на нее посмотрел. Полина поджала губы.       — Ваше оружие скорость? Перемещение в пространстве? — прямо спросил граф.       — Я могу замедлять время, — нехотя ответила Полина. — Арестуете меня?       Гермес усмехнулся.       — Я же не полицейский, я не могу вас арестовать, — взгляд стал серьезнее. — Мой вам совет, постарайтесь больше не раскрываться так сильно перед всем честным народом, законы у нас строгие, а вы и так под подозрением.       — Вы думаете, кто-то заметил? — напряженно спросила Полина.       Аверин немного подумал.       — Нет, думаю нет, — наконец ответил он. — Все произошло слишком быстро и было много суеты.       Процессия уже вошла в храм и подданные потянулись следом. Коронация продолжилась, как будто ничего не произошло.       Полина не пошла на банкет. Не было ни настроения, ни аппетита.       Не настолько она важная персона, чтобы оскорбить кого-то своим отсутствием.       Она закрылась в своем кабинете и нервно бродила из одной комнаты в другую, ожидая хоть каких-то вестей.       В дверь постучали.       Она сразу же бросилась, рывком отворяя ее.       Владимир.       Облегчение накатило с такой силой, что она чуть не упала.       Он бесшумно зашел в комнату и закрыл дверь.       Полина быстро проходилась взглядом по его фигуре, отмечая сильную бледность и тени под глазами. Он все еще не восстановился, но, по крайней мере все конечности на месте и он вполне может держать себя вертикально.        Он стоял так ровно для того, кого несколько часов назад разорвали на куски, спокойно, собранно, даже безразлично — как будто всё случившееся было не больше чем досадным недоразумением.       Владимир молча смотрел на неё, будто боялся спугнуть этот миг.       Как страх в её глазах медленно оседал, сменяясь спокойствием. Как дыхание выравнивалось, хотя плечи всё ещё дрожали. Брови сошлись к переносице — там, где у неё всегда появлялась тонкая упрямая складка, когда она начинала злиться.       Он ощущал это почти физически: как в ней поднимается волна — сначала облегчение, горячее и резкое, а за ним сразу злость. Жгучая, отчаянная, выросшая из страха потерять.       Полина смотрела на него несколько долгих секунд, не говоря ни слова. А потом медленно, демонстративно сложила руки на груди.       — Дай угадаю, — язвительно спросила Полина. — Шёл мимо?       — Угу,— промычал он неопределённо.       — Ну, — протянула она. — Выглядишь… живенько.       Он чуть склонил голову.       — Бывало и хуже.       — Конечно, — она усмехнулась, но в улыбке не было ни капли веселья. — Для тебя это, должно быть, обычный вечер. Спасти мир, чуть не умереть, зайти ко мне по дороге. Всё как всегда.       — Я не умирал, — спокойно заметил он.       Ложь. Умирал еще как. Если бы не Мончинский, он бы уже распался на молекулы и растворился в мироздании. Но он остался жив, поэтому это можно было выдать за правду.       — Ах да, прости, — её голос стал мягче. Слишком мягким. — Ты просто превратился в кровавое месиво. Пустяки. Со мной такое каждый вторник.       Он нахмурился.       — Полина…       — Нет, — она резко шагнула ближе. — Ты правда думаешь, что можешь вот так стоять и делать вид, будто тебе всё равно? Будто ничего особенного не произошло?       — Ты тоже неоправданно рисковала, — холодно заметил див.       Она резко шагнула к нему .       — Ты чуть не умер! — воскликнула она, ударив его ладошками по груди.       Удары были слабыми, он даже не пошатнулся.       — Полина… — он попытался сказать спокойно, но голос всё равно оказался ниже, хриплее обычного. — Это…       — Не смей, — она резко подняла руку, выставив перед ним указательный палец. — Не смей говорить, что это твой приоритет. Или предназначение. Или какую ещё благородную хрень ты там собирался выдать.       — Ладно, — только согласился див.       Она отвернулась и сложив руки на груди прошла несколько шагов от него и обратно.       — Ты хоть представляешь, что я увидела? — голос дрогнул, и это её взбесило ещё сильнее. — Что я подумала?       Он сделал шаг к ней.       — Полина, я…       Она отступила.       — Я думала… думала… —  слезы собрались у нее в глазах.       Голос дрогнул. Слова не сложились.       Слёзы подступили внезапно, предательски быстро. Она вскинула голову, уставившись куда-то вверх, в потолок, лишь бы не дать им пролиться.       Владимир смотрел на нее и по груди растекалось приятное тепло.       Кузя сказал ему, что она в порядке, когда приходил в общежитие. Он виновато потупившись, пытался оправдаться, что ее не было перед ним, когда он атаковал демона, она просто как будто возникла из воздуха.       Владимир это и так видел. Уловил в последний момент и едва успел кинуться на помощь.       Тогда он ни о чем не думал, не было времени. Потом, когда боль от оторванных конечностей стала стихать и он анализировал прошедший бой, ошибки и недочёты, он вспомнил и о Полине с её вечным раздражающим стремлением засунуть голову в какую-нибудь авантюру и создать себе проблем. Он был так зол на неё. За то, что подставилась под опасность, за то, что отвлекла его от Распутина и больше всего за то, что подвергла себя смертельной угрозе.       На мгновение представив, как она сгорает, объятая огнём Кузи, у него скрутило все внутренности. Ему хотелось прибить ее самому.       — Ты не имеешь права так делать, — сказала Полина наконец. Голос вышел тише, чем она ожидала, будто силы выдохлись вместе с яростью.  — Не имеешь права… бросать меня одну.       Он смотрел, как она мечется по комнате, едва сдерживая слёзы и ругает его. Живая и не вредимая. И его злость уже не имела никакого значения.       — Я бы никогда этого не сделал, — глухо ответил див.       Полина повернулась к нему, глаза блестели.       Она медленно подошла и уперлась лбом ему в грудь.       — Не смей больше умирать, — прошептала она. Голос дрогнул, сорвался, превратившись почти в мольбу. — Я приказываю тебе. Ты понял?       Владимир опустил голову, зарывшись лицом в её волосы. Запах — тёплый, знакомый, живой — защекотал в носу. Он хотел обнять её. Хотел прижать к себе, остаться. Но знал: если позволит себе это сейчас, отступить уже не сможет.       — Понял, — не споря ответил он.       Они простояли так какое-то время — не считая секунд. Он чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как утихают всхлипы, как напряжение медленно отпускает.       — Мне надо идти, — нехотя отстраняясь, сказал Владимир.       Полина шагнула назад, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони.       — Хорошо, — ответила она после короткой паузы. — Когда мы увидимся?       — Когда полетим в Берлин, через два дня. Побудешь пока во дворце. У меня тут… — он запнулся и продолжил уклончиво, —  появились дела.       — Ладно, — почти прошептала Полина.       Он кивнул и вышел, не оборачиваясь.

***

      — Каррр! — хрипло гаркнула ворона с соседней ветки, наклоняя голову то вправо, то влево, словно примеряясь к нему чёрным стеклянным глазом.       Он медленно повернул к ней голову.       Теперь он и сам был вороной.       Та же форма, те же перья, та же поза на ветке. Но между ними пролегала пропасть — в его взгляде не было пустоты инстинкта. В нём было холодное, осмысленное внимание. Сознание, слишком тяжёлое для птичьей головы.       Ворона вскинулась.       Перья на загривке взъерошились, крылья дрогнули.       — Каррр! — выкрикнула она снова, уже не любопытно, а тревожно, и в следующее мгновение сорвалась с ветки, тяжело хлопая крыльями, уносясь прочь, будто только сейчас поняла: рядом с ней не сородич, а тварь под личиной.       Он проводил её взглядом.       А потом медленно повернул голову к поместью.       Огни в окнах давно перестали гореть, дом погрузился в сонное забытье.       Он уже долго ждал.       Не минуту и не две — часы. Сидел на ветке за пределами защитного круга, не шевелясь, позволяя ночи принять себя как часть пейзажа. Время тянулось медленно, липло к мыслям, но он не торопил его. Терпение было единственным, чему его действительно научили.       Сейчас момент был подходящим.       Ворона сорвалась с ветки.       Чёрное тело скользнуло вниз, крылья распахнулись, разрезая воздух. Перед самой землёй она резко затормозила, сделала несколько тяжёлых, неуклюжих взмахов — и прямо в полёте начала ломаться, вытягиваться, менять форму.       Перья растворились, как дым.       На траву он опустился уже человеком — на согнутые колени, ладонью упираясь в сырую землю.       Он медленно подошел к воротам.       Прошлая его попытка проникнуть была неудачной.       Он просто рванул к дому — и на полном ходу врезался в невидимую преграду, как птица в стекло. Удар выбил воздух из лёгких, мир перевернулся, и он рухнул под самой оградой, с запозданием осознав, что поместье для дивов закрыто наглухо.       Он обошёл периметр тогда же, в ту ночь. Проверил каждый метр. Купол был цельным, без слабых мест.       И всё же этот чёртов див каким-то образом проходил внутрь.       Неужели ради него каждый раз снимали защиту? Смешно. Никто не станет играть с чарами, как с дверной щеколдой.       Разгадка оказалась простой — главный въезд и был той брешью, где див мог пройти.       Правда, на ночь ворота закрывались, и сквозь мелкую решетку пробраться было невозможно.       Невозможно крупному телу. Сегодня же, он подготовился.       Человеческая фигура дрогнула.       Контуры поплыли, словно отражение в воде. Плечи осели, кости мягко сжались, плоть потекла вниз — быстро, бесшумно. Это длилось меньше секунды: человек не успел бы и моргнуть, когда всё уже закончилось.       В траве у ворот копошилась мышь.       Крошечная, с дрожащими усами и чёрными глазками-бусинами. Она встала на задние лапки, вытянулась, пытаясь заглянуть поверх травы, и втянула воздух тонким, нервным носом.       Надо поторопиться.       Мышь стала активно перебирать лапками землю, подкопом расширяя щель под воротами. Земля и мелкие корни летели во все стороны, пока туннель не стал подходящего размера. Он проворно нырнул в неё — и уже через мгновение оказался по ту сторону, на тёмной, ухоженной территории двора.       Хорошо, — подумал он с облегчением.       Хозяин будет доволен.       Он замер на мгновение, взвешивая, стоит ли перекинуться в человека и быстро перебежать к дому или остаться незаметной мышью и потратить силы на поддержание личины?       Поразмыслив, он выбрал второе. Все таки, бегущий голый человек намного приметнее, вдруг кто-то из жильцов случайно его заметит. А мышь - это всего лишь мышь.       Он пересёк двор и начал изучать дом на наличие щелей и мышиных ходов. В человеческих домах они всегда были, не зависимо от того, насколько этот дом богат.       Принюхиваясь к воздуху и стенам, он искал мышиные метки и тропы, чтобы не тратить время зря.       Наконец, успех.       Он нырнул под крыльцо одной из чёрных дверей, пробрался сквозь переплетение балок, мусора и затхлого мышиного помёта, протиснулся через узкую щель между полом и стеной — и выскользнул внутрь.       Глаза-бусины осмотрелись.       Вокруг тянулись полки, уставленные банками, коробками и мешками. В воздухе висел густой, тёплый запах крупы, к которому примешивались нотки чего-то сладкого и пряного — корицы, возможно, или сушёных яблок. Из-под двери струился манящий аромат горячей еды. Он понял: кладовая при кухне.       Мышь пересекла тесное пространство и снова юркнула под дверь.       Теперь запахи окружали со всех сторон — плотным, почти осязаемым облаком. Мясо. Свежая выпечка. Что-то квашеное, с резкой, живой кислинкой. От этого изобилия желудок сжался в болезненной судороге.       Нельзя отвлекаться.       Сначала — дело. Иначе хозяин снова будет злиться.       Серый зверёк выскользнул из кухни и, перебегая по коридору, то и дело останавливался, поднимая мордочку и жадно втягивая воздух, будто читал невидимую карту запахов.       Запах этой мерзкой женщины был повсюду. Где-то он чувствовался сильнее, где-то слабее. И в этом не было ничего удивительного: это ведь был её дом. Несколько выходных подряд он наблюдал за поместьем издалека, прячась в кронах деревьев, и видел, как она мелькает в одном из окон на втором этаже. Значит, там её спальня.       Мышка не прячась побежала по коридору к лестнице.       Дивов в доме не было, опасаться было нечего. Он не чувствовал их запаха, ни разу не видел, когда следил. Да и в Академии он разузнал всю подноготную про Красносельского — каждый знал, что у их семьи нет фамильяра. Какой-то трагической случай пятнадцать лет назад.       Здесь всё ещё витал старый запах дива — выцветший, как старый плакат, но различимый. Он принадлежал, без сомнений, тому самому волку с крыльями, что повсюду таскался за женщиной, словно тень, привязанная к её ботинкам.       Он наблюдал за ними. Каждые выходные — одна и та же сцена на поляне: див бросался вперёд, а женщина пыталась удержать его за щитом. Выходило у неё жалко — неловко, с дрожью в руках и слишком медленной реакцией. Его злило, что эта слабая, никчёмная человеческая особь ускользнула от него в прошлый раз. За ней было даже наблюдать не интересно.       Любопытнее был ее цепной див.       Ему повезло следить за ними, когда в поместье приехал его колдун и они тренировались, атакуя иллюзию. Он подметил, что этот чёрт опытный и сильный. У него летающая боевая форма и он атакует ледяным облаком. Этот чёрт точно намного сильнее и старше его, но зато ему известны теперь его приёмы. А знание — тоже оружие.       Отношения между дивом и человеческой женщиной казались странными. Не такими, как должно быть между человеком и чёртом. Хозяин велел распускать слухи по Академии — и он послушно делал это, сея нужные слова, как семена. Но смущало его совсем не то, о чём просил говорить хозяин.       Он был в квартире женщины, когда она была в Москве в прошлый раз. Ему даже не пришлось ничего взламывать, эта тупица не закрыла окно перед отъездом. Он незаметно пробрался и в очередной раз перебрал все бумаги, все книги, искал тайники, но ничего не нашел. До этого он так же два раза перекопал ее кабинет в Академии. Один раз даже чуть не попался. Нигде не было ни фразы, ни обрывка формулы, которые искал хозяин.       Сам он не знал, что именно нужно, но запоминал всё, что попадалось на глаза: формулы, схемы, пометки на полях. Потом, по памяти, переписывал — как умел. Хозяин каждый раз злился, читая его каракули, и отвечал привычно: кулаками, плетью, сапогом.       От устроенного в квартире разгрома не осталось и следа. Теперь здесь снова царил относительный порядок. Вернее, в комнате женщины был привычный хаос — разбросанные вещи, стопки книг, кружка на подоконнике. А вот во второй…       Он не сразу понял, почему теперь в обеих комнатах стоят кровати. Даже не обратил на это внимания — слишком редко бывал в человеческих домах, чтобы задумываться о таких мелочах.       Вот только вторая комната, идеально прибранная, насквозь провоняла дивом. Каждая вещь, мебель, постельное бельё несло его запах.       Он открыл створку шкафа. Там, аккуратными, почти военными рядами, висела хорошая одежда — из дорогой, мягкой ткани, приятной на ощупь.       У него никогда такой не было. У него была лишь рваная рубаха, да старый тулуп зимой, который до этого лежал в собачьей будке, поэтому провонял псиной.       Сомнений не было, эта комната была отдана диву.       Первой эмоцией стал шок. Как возможно, чтобы у дива была своя постель. Своя одежда. Свои вещи. И они — такие же, как у людей. Ни на сколько не хуже.       А ведь она даже не его хозяйка.       Когда первая растерянность улеглась, он нашёл объяснение. Простое и удобное. Она всего лишь слабая человеческая особь, которая до дрожи боится приставленного к ней дива. Она просто пытается его задобрить — чтобы он не сожрал её.       Ведь что его может остановить? Приказ колдуна, которого даже рядом нет?       В квартире, как и в Академии ничего не оказалось. Хозяин тогда очень злился. Он избил его и снова заставил принять личину женщины.       Мысли о хозяине не отпускали ни днём, ни ночью. Он чувствовал его даже на расстоянии — настроение, смутные колебания чувств, тёмные желания, которые шли по невидимой нити, натянутой между ними. Иногда казалось, что хозяин дышит у него за спиной, даже когда между ними были километры.       Когда он был рядом, это было как благословение и проклятье одновременно.       Он был справедлив.       Он всегда говорил, что справедлив.       Если боль — значит, заслужил.       Если унижение — значит, недостаточно старался.       Если ласка случалась — редкая, пугающая, обманчивая — значит, он был хорошим.       Он очень хотел быть хорошим. Хотел, чтобы хозяин дал ему немного тепла и ласки, наградил крохами своей силы. Этими жалкими крошками, ради которых он был готов вынести всё остальное.       Внутри поместья было тихо.       Он втянул воздух. Запахи здесь были сложными, дорогими, многослойными: полированное дерево, старые книги с сухим, пыльным дыханием времени, какие-то тонкие парфюмированные флюиды. И поверх всего — магия, едва ощутимая, но живая, как слабое электричество в воздухе.       Владелец дома ведь тоже колдун.       Что ж, интересно будет найти ту будку, в которой ночевал этот ручной волк, когда женщина притаскивала его сюда.       Он знал, что ее зовут Полина. Знал даже слишком много о ней того, о чем многие люди и не догадываются. Личные моменты, страхи, детские воспоминания. Знал, что у нее есть группа родинок в виде скопления звёзд ее зодиакального знака на рёбрах, под грудью.       Однако, иначе как “эта женщина” он ее не называл. Он презирал её, ненавидел. Потому что ее ненавидел хозяин. А он всегда был прав.       Он остановился у массивной деревянной двери. Быть мышью здесь стало неудобно: ни щелей, ни лазеек, а тяжёлую створку не открыть крошечными лапами.       И в то же мгновение на том же месте, где секунду назад был серый зверёк, стоял уже голый молодой мужчина. Он нажал на ручку — та тихо поддалась — и, осторожно ступая по скрипучему паркету, вошёл в помещение.       Это была библиотека. Здесь ее запах был отчётливым — она часто тут бывала. Он крадучись подошел к рабочему столу — ничего лишнего. На столе царил идеальный порядок. Он выдвинул ящики, пошарил в них — ничего, кроме чистых листов и канцелярии.       Див двинулся вдоль стеллажей, медленно, бесшумно, принюхиваясь к корешкам книг. Те, в которых угадывались хотя бы намёки её запаха, он доставал и запоминал названия. Хозяину это может быть полезно. Всё может быть полезно — если правильно подать.       Покинув библиотеку, он прошёл дальше по коридору, в жилую часть дома. Под ногой предательски скрипнул паркет, и каждый такой звук заставлял его вздрагивать, замирать на месте, прислушиваться к тишине. Нельзя разбудить жильцов. Нельзя обнаружить себя. Хозяин приказал быть тихим, незаметным — тенью среди теней.       Он остановился перед дверью, из-за которой запах женщины доносился сильнее всего.       Её спальня.       Дверь тихо поддалась, и он скользнул внутрь. Постель заправлена, вокруг порядок — не так, как у неё в квартире. Здесь, как будто, шансов найти хоть что-то — любую зацепку — было еще меньше.       Он проверил комод, шкаф, заглянул под кровать.       Там что-то было. Он потянулся и достал розовую шляпную коробку.       Внутри ничего не значащая ерунда. Какие-то старые билеты, открытки, фотографии. С одной из них на него смотрело знакомое лицо.       Губы дива искривились в почти-человеческую усмешку. Гримаса показалась ему как никогда подходящей для этого случая. Он закрыл короб и сунул его обратно под кровать.       Здесь тоже ничего.       Хозяин сказал, что в поместье может быть подвал с комнатой вызовов и домашней лабораторией, нужно наведаться туда.       Он вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь. Сделал всего шаг — и в ноздри ударил знакомый аромат. Див.       Он прошёл чуть дальше по коридору и остановился напротив двери. Наклонил голову набок, прислушиваясь к собственному недоумению.       Ему позволено жить… здесь?       Дверь распахнулась и запах дива ударил сильнее. Он замер на пороге.       Комната была просторной, чистой и ничем не отличалась от хозяйской спальни. Очевидно, это одна из гостевых.       Если он мог объяснить наличие комнаты в квартире хоть как-то — страхом Полины или просто невозможностью поселить дива где-то еще — то гостевая человеческая комната в его сознание не помещалась.       Хозяин говорил, что див — это вещь человека.       Что вещи не нужны удобства.       Тогда почему этот — живёт как человек?       Почему Красносельский — настоящий колдун — позволяет ему спать в этой чистой свежей постели. Ходить по мягкому ковру. Носить хорошую одежду.       Он подошёл к кровати, и рука его дрогнула. Прошло ещё несколько секунд неловкого замешательства — и пальцы потянулись к мягкому пледу. Гладкий ворс под ладонью ощущался странно… словно… он не знал, с чем это сравнить. Ничего подобного он никогда раньше не трогал. Но чувство было удивительно приятным. Ладони становилось тепло.       Ему никогда не было достаточно тепло.       О Пустоши и говорить нечего, а тут, на Земле, в его подвале даже в самый жаркий день было прохладно.       Он нерешительно замер. Очень хотелось лечь на этот приятный мягкий плед, почувствовать то же самое, что чувствует этот див. Неужели, он так просто может лечь сюда? Укрыться тёплом одеялом, утонуть в мягких подушках.       Это казалось немыслимым.       Он отпрянул от кровати. Это не его дело. Ему просто надо найти что-то для хозяина, что его порадует.       Див спустился на первый этаж и начал искать лестницу в подвал.       За окном чернота ночи уже уступала место серой, бесцветной рассветной мгле. Мир медленно проступал из тьмы, и вместе с ним рос риск быть замеченным. Стоило поторопиться.       Спуск, наконец, нашёлся — узкий, скрытый в глубине коридора. Он бесшумно скользнул по ступеням вниз. После череды служебных и технических помещений, в самом конце подвала, его ждали две запертые двери. На одной была начертана звезда. На второй — ничего.       Первая — комната вызова.       Хозяин говорил не соваться туда — дверь скорее всего изнутри обшита серебром и наверняка на полу есть пентаграмма или еще какая защитная дрянь — он может попасть в ловушку и не выбраться.       Значит, вторая дверь — лаборатория. Он подергал за ручку — заперто.       Див внимательно осмотрелся. Ни щели, ни дыры — ничего, как бы можно было попасть внутрь.       Выломать замок? Маловероятно, что люди услышат что происходит в подвале, за толстыми стенами.  Но тогда, они узнают позже, что кто-то сюда вломился. Нет, надо придумать что-то другое.       Он еще раз осмотрелся. Окинул взглядом кирпичные стены, пол.       Мысль пришла в голову почти сразу — простая и дерзкая.       Может получиться.       Пальцы на руке начали меняться сразу — будто по ним прошла тёмная волна. Ногти вытянулись в длинные, чёрные когти. Кожа потемнела, тело вытянулось, ломаясь и перестраиваясь в нечто ящерообразное. Руки удлинились и теперь свисали ниже колен, а за спиной заметался длинный хвост, оканчивающийся острым, как игла, шипом.       Существо опустилось на колени и, склонившись как можно ниже, провело когтем по шву между кирпичами.       Раздался мерзкий, скрипучий звук — такой, от которого сводит зубы. Крошка бетонного раствора посыпалась на пол, тихо зашуршав в тишине подвала.       Сработало.       Монстр методично, без спешки расколупал несколько кирпичей и аккуратно вынул их один за другим, образовав небольшую брешь — ровно такую, чтобы можно было проскользнуть внутрь. Закончив, он снова изменился: тёмная, угловатая форма сжалась, переломилась — и на холодном полу уже стояла маленькая серая мышь.        Она спокойно юркнула в пролом и исчезла в темноте лаборатории.       Комната оказалась небольшой. Слабый свет рассветных сумерек просачивался лишь из узкого горизонтального окошка под самым потолком, ложась на стены бледными, почти призрачными полосами. Обстановка напоминала лабораторию в Академии: всё те же устройства, колбы, перегонные аппараты, стеклянные трубки и пробирки.       Вдоль одной из стен стояли современные приборы: холодильник, центрифуга , какой-то хроматограф с кучей лампочек и тумблеров. Другую стену полностью составлял стеллаж с баночками и различными ёмкостями с аккуратными этикетками. Под потолком, в углу, сушились веники трав — тёмные силуэты колыхались от едва заметного сквозняка, будто живые.        Напротив двери, под единственным окном, располагался металлический стол, с висящей над ним лампой дневного освещения.       Он перекинулся в человека.       Здесь просто обязано быть хоть что-нибудь.       Див быстро, но методично принялся за осмотр. Нашёл несколько листов — пожелтевших, исписанных одним и тем же  почеркам — и медленно просмотрел их, запоминая каждый непонятный символ, каждую странную формулу, каждый кривой знак. Потом перешёл к рецептам и запискам на клочках бумаги, разбросанных по столу, вчитывался в названия веществ, фиксировал в памяти имена всех стоящих здесь химикатов.       Он подошёл к холодильнику и открыл его. Сердце дёрнулось — и тут же забилось чуть быстрее, будто почувствовало приближение чего-то важного.       В прямоугольных пластиковых ячейках стояло несколько пробирок. Тонкое стекло поблёскивало в тусклом свете, а внутри темнели жидкости.       Неужели, это то, что ему нужно?       Неважно. Он возьмёт одну. Даже если это не совсем то — вдруг окажется полезным. Хозяин разберётся.       Он точно будет доволен. Может быть он даже поделится своей силой или даст ему что-нибудь вкусное. Например, куриные косточки.       Мысль об этом заставила его на секунду улыбнуться — странной, немного детской улыбкой, которая тут же исчезла.       Он осторожно вынул одну пробирку, протянул её в отверстие в стене и следом, не теряя ни мгновения, снова обернулся мышью и пролез туда же. В коридоре он вернул себе человеческий облик — мышью было неудобно тащить большую пробирку и бежать на двух лапах.       Он аккуратно поставил кирпичи на место, стараясь, чтобы всё выглядело так, будто здесь никто и не бывал. Бетонную пыль и крошку ногой разметал по полу, стирая следы своего вторжения.       Поднявшись наверх, он снова оказался на пути через кухню. Мышиной тропой с такой ношей уже не пробраться, и он быстро прикинул варианты: уйти человеком — через дверь или окно, до ворот добраться вороной, а там как-нибудь протащить поклажу через лаз под створками. Либо же дождаться утра, когда ворота откроют.       Но стоило ему сделать несколько шагов — и запахи еды ударили в нос с такой силой, что внутри всё болезненно сжалось. Желудок свело судорогой. Во рту начала скапливаться слюна. Голод и раньше был адским, но теперь, когда его больше не сдерживал приказ, он стал просто нечеловеческим.       Он облизнул первый ряд длинных острых зубов раздвоенным языком. Он чувствовал, как они постепенно вырастают, спиралью уходя в глотку.       Поддавшись искушению, он шагнул в кухню.       Сначала осторожно, а потом все увереннее он начал шарить по кастрюлям и шкафам, в поисках еды.       Казалось, он попал в рай изобилия: повсюду стояли миски, коробки, банки, скрывающие сокровища, о существовании которых он раньше и не подозревал.       В шкафу обнаружились несколько видов печенья и конфет. Он сначала осторожно понюхал их — сладкий, густой аромат ударил в голову — а потом попробовал.       Это был взрыв вкуса на языке.       Он не знал, как это описать. Никогда прежде он не ел ничего подобного. Сладость таяла во рту, оставляя после себя тёплое, липкое ощущение в горле и странное, почти до дрожи приятное удовольствие.       Затем он открыл холодильник — и на мгновение просто застыл.       Пироги. Котлеты. Сыр. Колбаса. Пирожные в красивых коробках. Всё это стояло рядами, как дары из какого-то недостижимого мира. Сначала он тянулся к полкам с опаской, будто ждал подвоха. Потом — всё увереннее. Хватал, рвал упаковки, закидывал в рот, почти не жуя.       Он такой вкусной еды не ел никогда. И не мог поверить, что этого дива — Владимира — кормили так же.       Нет. Этого просто не могло быть.       Колдун еще мог выделить ему комнату от безысходности, чтобы див был рядом с его дочерью, но он точно не посадит дива за свой стол и не позволит есть свою еду.       Потому что это — еда для людей.       — Кто вы такой? Что вы делаете? — раздался за спиной тонкий писклявый голосок.       Див замер.       В пылу голода, в этом безумном празднике обжорства он не услышал, как кто-то вошёл на кухню.       Он медленно обернулся.       В дверном проёме стояла человеческая женщина — грузная, круглолицая. Её и без того большие зелёные глаза от испуга распахнулись ещё шире. Кожа побледнела так, что она почти сливалась с выбеленной стеной. Через плечо была перекинута рыжая коса.       Он машинально провёл языком по губам, слизывая крошки. И её глаза округлились ещё сильнее, когда она увидела ряд зубов — острых, как кинжалы, — и длинный раздвоенный язык.       Он уже услышал, как она судорожно набрала воздух в лёгкие. Увидел, как в глазах вспыхнула паника. Почувствовал запах страха — резкий, кислый, почти осязаемый. Всё произошло за доли секунды. Она только успела приоткрыть рот, но визг так и не вырвался — застрял в горле, не став звуком.       Он метнулся к ней, в прыжке высвобождая демоническую форму и приземлился уже снова человеком.       Её визг всё-таки прозвучал.       Но не в кухне.       У него в голове — последней мыслью поглощённого сознания.       Это было плохо. Надо срочно линять отсюда.       Он метнулся к чёрному выходу и, распахнув дверь, с размаху ударился в невидимую преграду.       Что?       Не понимая, что происходит, он рванулся к кухонному окну и попытался выпрыгнуть наружу — но снова наткнулся на ту же самую пустоту, плотную, как стекло.       Дом тоже был защищен, как и территория. Только из него была проблема выбраться, а не попасть в него.       Как же тогда див заходил сюда свободно?       Он судорожно перебирал воспоминания.       Ну конечно, он всегда входил только через парадную дверь.       Див бросился бежать по коридору, сжимая в руке заветную склянку. Он двигался быстро, но плавно, стараясь не издавать ни топота, ни лишних звуков. Использовать свою сверхскорость он побоялся —  пробирка хрупкая, рисковать нельзя.       Впереди показалась спасительная дверь.       И в тот же миг слух уловил скрип верхних ступеней на лестнице.       Он не стал раздумывать.       Распахнул дверь и рванулся наружу, надеясь, что здесь барьера нет.       — Алёна, это ты? — донесся ему вслед женский голос.       Это было последнее, что он услышал, прежде чем дверь захлопнулась за спиной. В тот же миг он подбросил пробирку вверх, обернулся вороной и поймал её лапами в воздухе — уже на лету.       Тяжело взмахивая крыльями, он поднялся к вершине ели и уселся в старое воронье гнездо, которое приметил ещё раньше.       Что ж.       Похоже, судьба решила за него.       Он подождёт, пока откроют ворота.

***

             — Ух ты, — Полина вошла в просторную, залитую закатным солнцем гостиную роскошных съемных апартаментов.       Гостиная была выполнена в классическом, сдержанном стиле. Стены — обшитые панелями из разных пород дерева — местами украшала тонкая неоготическая резьба, тёмная и изящная, будто тени старинных соборов. В центре стояли диван и два кресла, между ними — аккуратный столик.       Мягкий персидский ковёр глубокого зелёного цвета занимал почти всю комнату, приглушая шаги и звуки. На окнах висели плотные изумрудные шторы — тяжёлые, благородные.       И вдруг — совсем не к месту — у стены стояло фортепиано чёрного цвета. Его лакированная поверхность ловила последние лучи солнца, отражая их холодным блеском.       Полина фыркнула.       — На кой чёрт тут пианино? — буркнула она себе под нос и, скинув туфли, с облегчённым выдохом по-хозяйски отправилась исследовать квартиру, уже чувствуя себя здесь почти дома.       — Чур, это моя комната! — крикнула она Владимиру из одной из спален.       — Как скажешь, — покорно ответил он.       Он подошёл к фортепиано и легко коснулся белых клавиш. Те отозвались глухим, неуловимым звуком — будто вздохнули под его пальцами.       Он посмотрел в окно.       Когда он был здесь в последний раз, на улицах валялись противотанковые ежи, а асфальт был изрыт воронками от разорвавшихся снарядов. Город тогда дышал гарью и страхом. Теперь же повсюду тянулась аккуратная брусчатка, а вдоль дорог цвели клумбы — ухоженные, мирные, словно память о войне кто-то старательно стёр ластиком.       В памяти всплыли последние дни перед капитуляцией Германии.       В горле неприятно запершило. Он словно на секунду почувствовал ошейник, обхвативший его хребет под слоем мышц и Владимир сглотнул.       — Умеешь играть? — спросила Полина, подходя к нему.       Владимир повернул к ней голову.       — Немного, — спокойно ответил он.       Она закатила глаза.       — Какой глупый вопрос, — с сарказмом проговорила она и схватила с комода статуэтку в виде точёной африканской женщины с кувшином на голове и поднесла к диву.  — Скажите, мистер Совершенство, каково это: быть идеальным?       Он посмотрел на фигурку, потом перевел взгляд на нее. Уголки губ дрогнули.       — Ты знаешь, что ты та еще заноза в заднице?       Полина на секунду замерла, потом медленно приподняла бровь.       — Ого, — протянула она. — Звучит как признание в любви.       Владимир хмыкнул, забрал к нее статуэтку и поставил её обратно на комод.       — Это было наблюдение, — спокойно сказал он. — Очень точное.       Она сделала шаг ближе, уперев руки в бока.       — Знаешь, а ты тоже не сахар. Ходишь тут с видом трагического героя, смотришь так, будто сейчас зазвучит траурный марш.       — Если зазвучит, — ответил он, — я хотя бы достойно ему подыграю.       Полина фыркнула, но в уголках губ мелькнула улыбка.       — Вот за это я тебя и терплю, — буркнула она. — За умение превращать любой разговор в пафосный спектакль.       — А ты, — он посмотрел на неё чуть внимательнее, — умеешь превращать любой пафос в фарс.       Она рассмеялась — коротко, неожиданно искренне.       — Ладно, мистер Остроумие. Считай, что мы квиты. Ты — трагический красавчик, я — заноза в заднице. Идеальный тандем.       Она подобрала с пола раскиданные туфли.       — Пошли поужинаем, а то я не могу гарантировать, что через пять минут не начну есть мебель, — буркнула она, направляясь аа сторону коридора.       Владимир усмехнулся и отошел от пианино.       — Начнёшь с чего? — спокойно уточнил он. — С антикварного шкафа или с этого несчастного столика?       — С тебя, — не задумываясь ответила Полина. — Если будешь меня бесить.              В квартиру они вернулись уже вечером.       Владимир был безупречен — до той степени, что это начинало пугать. По-немецки он говорил без малейшего акцента, держался свободно, непринуждённо, достоверно играя роль человека…       А может, Полина просто уже так к нему привыкла, что перестала замечать, что в нём есть что-то неуловимо не такое.       Она украдкой наблюдала за его правильными чертами, пока он уверенно, со знанием дела обсуждал с официантом, какое вино лучше подойдёт к ужину. Он ведь даже не пьёт, как он может разбираться в этом?       И все увереннее она ловила себя на одной навязчивой мысли: есть ли у него вообще хоть один изъян?       Она пыталась найти хоть что-нибудь — крошечную трещину в этом совершенстве, повод зацепиться, чтобы снова и снова уговаривать себя: ей всё это не нужно. Ни его спокойная уверенность. Ни его своеобразная забота. Ни его молчаливая близость.       Когда они вернулись домой, она поспешила ускользнуть в свою комнату — в очередной раз сбегая от соблазна остаться с ним наедине.       Теперь, Полина лежала под одеялом, глядя в темноту, и снова и снова прокручивала недавнее прошлое, будто кадры застряли в голове и не желали останавливаться.       Мягкие сильные крылья обнимают ее, закрывая от пламени.       Лицо утопает в густой шерсти, по которой искорками пробегается концентрированная магия.       Под её ухом бешено колотится сердце — не от страха, а от азарта боя.       А потом — пустота.       Кадр, который каждый раз резал по нервам.       Искажённая плоть.       Кровь. Слишком много крови.       И полное отсутствие движения.       Див, который ещё несколько минут назад был олицетворением смерти и ужаса, теперь лежал на земле — разорванной грудой плоти, неподвижной, пугающе безмолвной.       Полина перевернулась на бок, натянула одеяло до самого подбородка, будто могла укрыться от воспоминаний. Но холод жил не снаружи — он поднимался изнутри, из самой глубины груди, и никакое тепло не могло его прогнать.       В момент, когда он живой заявился к ней, она думала, что потеряет сознание от той волны облегчения, что она испытала. Тогда ей хотелось одновременно обнять его и убить. Обнять — чтобы убедиться, что он настоящий. Убить — чтобы больше никогда не смел пугать её так.       Из гостиной раздались переливы какой-то романтичной, немного меланхоличной мелодии.       Полина шумно выдохнула.       Ну да. Конечно.       Мистер Совершенство не мог не играть на фортепиано.       Он же не достаточно сексуален И ТАК.       Она поднялась с постели, накинула на плечи лёгкий, струящийся халат и, стараясь не шуметь, вышла из комнаты.       Владимир сидел на мягкой скамеечке спиной к ней, в одной рубашке, без пиджака, и по памяти играл незнакомое Полине  произведение. Пальцы двигались быстро и изящно, легко касаясь клавиш. Тело было расслаблено и двигалось в тандеме с руками. В комнате царил полумрак. Желтый свет лился только от двух тусклых бра в простенке между окнами.       Полина залюбовалась. Её уроки музыки закончились в шесть лет, когда она случайным выбросом магии прищемила злой старой музичке пальцы крышкой от фортепиано за то, что она в очередной раз ударила Полину по рукам. До этого она несколько занятий доводила малышку до слёз своим шипением и в какой-то момент просто шлёпнула ей по костяшкам маленькой дирижерской указкой, которую она всегда носила с собой, тыча ею в ноты. Не столько от боли, сколько от обиды у Полины навернулись слезы и когда грымза стала показывать как играть гамму, крышка с силой хлопнула ей по рукам.       — Я тебе помешал? — выдернул из мыслей голос Владимира. — Я надеялся, что ты еще не спишь.       Он перестал играть. Руки его были сложены на коленях.       Полина подошла ближе.       — Я не спала, — она встала сбоку от инструмента и облокотилась на него. — Сыграй еще что-нибудь.       Владимир немного подумал, словно прислушиваясь к своим мыслям и, слегка кивнув самому себе, опустил руки на клавиши.       Его пальцы двигались точно и спокойно и в этом было что-то завораживающее. Он не «играл» — он воспроизводил выученную до мышечной памяти последовательность, и именно это придавало происходящему странную, почти гипнотическую чистоту. Ни одного лишнего движения. Запястья мягко поднимались и опускались, линии рук были чёткими, выверенными, словно часть механизма, созданного исключительно для этого.       Полина чувствовала вибрацию корпуса под ладонью. Смотрела на его спокойное, собранное лицо. На изящные руки. На расслабленные плечи.       Поддаваясь какому-то неконтролируемому притяжению, она медленно подошла и опустилась на скамейку рядом с ним, спиной к инструменту.       Мелодия сбилась на середине аккорда и замолкла. Владимир положил руки на колени. В его фигуре вдруг появилось едва уловимое напряжение.       — У тебя просто великолепно получается, — тихо сказала Полина.       — Не совсем так, как умеют люди, — ответил Владимир не поднимая глаз от клавиш. — Я знаю несколько десятков произведений и могу играть по нотам, но не смог бы сочинить что-то сам.       Полина пожала плечами.       — Большинство людей умеет играть по нотам и не умеет сочинять.       — Да, но каждый человек привносит свою особенность. Паузы, иногда ошибки — мелочи, которые делают музыку живой, — он помолчал. — Я же, просто играю. Как машина.       Полина склонила голову набок, разглядывая его профиль. Свет от лампы ложился на линию скулы, на спокойное, почти отстранённое лицо. На мягкие губы.       Почему они постоянно несут эту чушь?       — Ты сам веришь, в то, что всё время говоришь?       Он наконец поднял взгляд.       — Я лишь констатирую факт.       — Нет, — она качнула головой. — Ты прячешься за ним. Это разные вещи.       Владимир нахмурился едва заметно, словно эта мысль задела что-то живое.       — Дивы не имеют того, что есть у людей, — медленно проговорил он. — То, что вкладывает чувства в творение. Даёт ему дыхание, жизнь. Мы на это не способны, с этим сложно спорить.       — Снова хочешь напомнить, что ты не человек? — усмехнулась она. — Ты это повторяешь каждый раз, когда становится… сложно.       Он сжал на коленях пальцы.       — Я не чувствую так, как вы.       — Чувствуешь, — перебила она сразу. — Просто запрещаешь себе это озвучивать.       Он коротко и немного хищно усмехнулся.       — Если бы я чувствовал, как человек, я бы не…       — Ты бы что? — она оставалась серьезной. — Не закрыл меня собой? Не уходил, когда хотел остаться? Не злился, не боялся, не сдерживался до скрипа в зубах?       Слова повисли между ними, плотные, как нагретый воздух перед грозой.       Он молчал.       Полина понизила голос, почти до шёпота:       — Ты думаешь, люди — это про какие-то творческие порывы, а не про страх? Про ошибки, а не про контроль? Про благородные порывы, а не про то, чтобы стоять и делать вид, что тебе всё равно, когда на самом деле…       Она запнулась, выдохнула и закончила тише:       — …когда на самом деле тебе совсем не всё равно.       Владимир медленно отвёл взгляд.       — Ты хочешь, чтобы я был кем-то другим, — глухо сказал он.       Полина немного приблизилась к нему.       — Нет, — мягко ответила она. — Я хочу, чтобы ты перестал убеждать себя, что ты — никто.       Её принятие как будто ударило его, хлёстко, больно. Владимир резко повернул голову, чтобы ответить ей, что она совершенно не права, но слова застряли в горле.       Она сидела так близко, что их бёдра почти соприкасались. Он слышал, размеренное биение ее сердца, чувствовал мягкое дыхание, растворялся в ощущении нее рядом с собой.       Его взгляд зацепился и застрял — будто кто-то остановил плёнку на одном кадре.       Тонкие ключицы выступали резко, немного угловато, несколько прядей выбились из причёски и мягкими кольцами легли на кожу, словно не решаясь выбрать — остаться или соскользнуть. Халат съехал с одной стороны, обнажив острый изгиб плеча и узкую бретель молочного шёлка. Он сотни раз видел ее в халате, который и сейчас был накинут небрежно, даже не запахнут, а просто наброшен. Но вид обнаженного плеча и собранной на локте ткани казался таким интимным и волнующим, уязвимым.       Свет настенных светильников — тусклый, грязно-жёлтый — собирал вокруг кожи мягкое сияние. Будто она впитала солнце и теперь тихо отдавала его обратно миру. Тепло, которое он буквально чувствовал исходящими от нее волнами.       Он поймал себя на том, что задержал дыхание.       Как же он хотел притронуться к этому теплу, к этому свету. К ней.       Рука поднялась сама, как будто была не его. Медленно, почти благоговейно. Остановилась в сантиметре от кожи — чуть выше локтя.       Эту границу он выстроил с самого начала. Сказал себе, что дело в её магии — слишком сильной, слишком живой. Что он просто не хочет подвергать себя влиянию.       Ложь была удобной. Он повторял её достаточно долго, чтобы поверить.       Но сейчас, глядя на обнажённое плечо и собранную на локте ткань, он вдруг ясно понял: страх был не в магии. Страх был в том, что откликнулось в нём тогда — сразу, с первого момента. В том, что он почувствовал слишком много. И именно это заставило его провести черту.       Границу, которую он охранял ежедневно, сопротивляясь каждую минуту их близости.       Но сейчас — не мог.       Не потому что просто хотел большего.       А потому что больше не мог не хотеть.       Он не отводил взгляда от этого места — от тонкой полосы кожи, от тепла, которое казалось почти видимым. Границу, выстроенную им самим, он знал наизусть: где начинается, где должна заканчиваться. И всё равно стоял перед ней, не решаясь сделать шаг. Рука едва заметно дрожала, выдавая то, что он так упорно прятал.       — Ты можешь… — едва слышно, глухим голосом произнесла Полина.       Владимир вздрогнул.       — Ты можешь — продолжила она — притронуться ко мне.       Шёпот ударил сильнее крика. Взорвался в голове, разошёлся трещинами по всем мыслям сразу. Дыхание перехватило. В ушах грохотало так, что он перестал различать, что именно слышит — её сердце, бьющееся где-то совсем рядом, или своё собственное, сорвавшееся с привычного ритма и теперь заглушающее всё вокруг.       В груди что-то сжалось и пошло на излом, будто изнутри пытались вырваться сразу все чувства, которым он годами не позволял иметь имён. Они сконцентрировались в этом моменте, достигали пика и накрыли его лавиной погребая под собой остатки контроля, который и так висел на волоске.       Ошметки рационального в нем вопили о том, чтобы прекратил, чтобы убрал руку, но тело не слушалось. Оно больше не подчинялось разуму.       Он едва заметно качнул кистью. И кончики пальцев, невесомо, будто проверяя реальность происходящего, коснулись её кожи и скользнули вверх по руке.       Мир сузился до этого движения.       До прикосновения, которого он боялся сильнее всего — и которого хотел с самого начала.       Мир не взорвался.       Луна по-прежнему висела в небе, равнодушная и холодная. Земля всё так же вращалась вокруг Солнца, не замечая ни его дрожи, ни этого мгновения.       Но у него внутри что-то с треском рухнуло.       Ощущение было резким, ослепляющим — словно по нервам ударил разряд тока. Там, где он коснулся её, кожа отозвалась сразу: мелкие мурашки вспыхнули и разошлись кругами, как по воде от брошенного камня. Он увидел это — и от одного этого вида волна прошла уже по нему самому, захватывая целиком.       Рука продолжила путь вверх — медленно, осторожно, словно он всё ещё не до конца верил в дозволенность этого прикосновения. Он заворожённо смотрел, как её тело отвечает ему: как под пальцами оживает кожа, как она вздрагивает, принимая его присутствие. Пальцы скользнули по нежной, тёплой глади, прошли плавный изгиб плеча, едва касаясь, почти невесомо. По тем самым ключицам — острым, хрупким, на которые он столько раз смотрел издалека, запрещая себе даже мысль.       Он не задерживался, будто боялся разрушить хрупкое равновесие момента. Скользнул выше — по шее, снова вызывая расцвет мурашек, искристых и живых. Когда пальцы прошли за ухо, Полина едва заметно наклонила голову к его руке, как будто сама искала это прикосновение, позволяя его ладони полностью соприкоснуться с ее щекой. Она ластилась, словно кошка, прикрыв глаза и от ее тела все явственнее исходил чувственный аромат желания.       Пряный, манящий, острый как кайенский перец.       Её запах, её кожа под его пальцами, её тихая, доверчивая ласка — всё это смешивалось в один поток ощущений, от которого мутнело в голове, рассыпая в пыль последние осколки самообладания.       — Скажи мне перестать, — глухо прошептал Владимир, глядя на ее мягкие розовые губы — Используй силу. Пожалуйста, прикажи мне перестать.       В собственный контроль он больше не верил. Его не стало в тот самый миг, когда он позволил себе коснуться её. Исчез и страх — растворился, как дым. Опасения потерять волю казались смешными и запоздалыми.       Он и так уже давно принадлежал ей.       Внутри разгорался жар.  Вожделение собиралось внизу живота плотной, сладкой, невыносимой тяжестью, от которой хотелось одновременно замереть и двинуться ближе.       Уголки её губ дрогнули. Она мягко улыбнулась и чуть отстранилась, убирая щёку с его ладони, будто давая ему вдохнуть — и тут же лишая воздуха.       — Ты же знаешь, что это не сработает, — тихо произнесла она. — Ты не привязан ко мне, я не могу тебе приказать.       Она протянула руку и нежно коснулась его лба, убирая нависшую прядь.       — И не хочу, — добавила она шепотом.       Владимира прикрыл веки. Он запустил руку дальше, ей в волосы, легонько ухватываясь за пряди, как будто это могло дать ему равновесие.       — Посмотри на меня Владимир, — тихо произнесла она.       Он открыл глаза не сразу. Взгляд медленно скользнул по линии её губ, по скулам, по тени ресниц — и только потом, впервые с их самой первой встречи, столкнулся с её глазами. Теплыми, ореховыми радужками.       В них не было того, чего он опасался вначале: ни давления силы, ни колдовского нажима, ни попытки подчинить. Но было куда более страшное. Бесконечное тепло. Нежность. Желание — спокойное, открытое, без уловок. То, чего он боялся увидеть. И ещё сильнее — не увидеть.       Он не мог оторваться. Зрачки вытянулись, расширились так, что почти поглотили голубую радужку, выдавая его с головой. Он чувствовал это, но не мог ничего с этим сделать.       Полина медленно провела кончиками пальцев по его виску, по скуле, по щеке — будто заново изучая.       — У тебя такие красивые глаза, — прошептала она, следя за своими пальцами и возвращаясь к его горным озерам. — Почему ты никогда не давал заглянуть в них?       Он помолчал мгновение, ощущая, как водная гладь смыкается над его головой.       — Боялся утонуть в твоих.       Полина провела подушечками пальцев по  уголку его губ, по подбородку, спустилась ниже, на шею.       И медленно приблизилась.       Ее губы нежно коснулись его нижней губы, несмело обхватывая в невесомом поцелуе. Через короткое мгновение, не получив ответа, она отстранилась на несколько миллиметров, и непонимающе взглянула на Владимира. Он не отрывал от нее взгляда: безумного, чувственного, голодного.       Он притянул ее рукой, все еще лежащей на ее затылке и накрыл ее губы своими.       Поцелуй, начавшийся почти невинно, с каждой секундой набирал силу. Губы находили друг друга всё увереннее, сплетались настойчиво, движения становились глубже, требовательнее. Они отрывались лишь на краткие мгновения — чтобы дрожащим вдохом поймать воздух и снова нырнуть в этот тёплый, захлёстывающий порыв.       И вдруг — резкий укол боли. Полина невольно отшатнулась. Во рту появился солоноватый привкус.       Она подняла руку и осторожно коснулась нижней губы большим пальцем, задержав на нём взгляд.       На подушечке алело пятнышко крови.       Полина посмотрела на Владимира. Его била мелкая дрожь, грудная клетка часто вздымалась, а глаза были закрыты. Она смотрела на его точные, правильные черты, скользила по ним взглядом с нежностью, которую уже не пыталась скрывать. Она знала, что он сейчас чувствует. Как изо всех сил возвращает себе контроль. Как боится напугать её тем зверем, что едва не вырвался наружу.             Полина медленно провела языком по месту укуса.       Её не пугал хищник внутри Владимира. Давно уже нет.       Она чуть склонила голову набок и неторопливо поднесла руку к его чуть приоткрытым губам, мягко прижимая палец к ним. Див застыл. Казалось, он даже перестал дышать.       Сердце отсчитало несколько долгих, тягучих секунд.       И тогда кончик его языка осторожно коснулся прижатого пальца, слизывая с него кровь — бережно, почти благоговейно.            Вожделение тяжестью разлилось внизу живота.       Полина чуть приподнялась и, перекинув ногу, устроилась у него на коленях. Владимир смотрел на неё снизу вверх — широко распахнутыми глазами, растерянными, уязвимыми и отчаянно жаждущими. Она могла бы поклясться, что в его взгляде огня не меньше, чем в её собственном — а может, даже больше.       Она запустила пальцы в его волосы, мягко оттянула голову назад и припала к его губам — в глубоком, тёплом поцелуе, где смешались нежность и неутолимое желание.       Его руки — сначала осторожные, робкие — всё смелее скользили по её телу, сминая тонкий шёлк сорочки и кожу под ним.       Лаская спину, они спускались все ниже, пока не легли на талию и не переместились ниже — на бёдра.       Владимир, следуя внутреннему порыву, придвинул ее ближе к себе, вырывая из ее груди тихий вздох, когда она почувствовала его нарастающее возбуждение сквозь ткань брюк.       Полина, тяжело дыша оторвалась от его рта и прижалась ко лбу. Ей было мало этой близости.       Дрожащие пальцы скользнули к вороту его рубашки и неторопливо начали расстёгивать пуговицы. С каждой из них она оставляла лёгкий, почти невесомый поцелуй — на лбу, на кончике носа, на скуле… медленно спускаясь ниже, к шее.       Перед глазами металлическим блеском сверкнул ошейник. Двуглавый орёл на массивной цепи — изящный в своей форме и пугающе прочный в своём предназначении. Полина провела по нему кончиками пальцев, задумчиво задержав взгляд. В этой, казалось бы, безделушке было слишком много власти. Столько боли и страданий она принесла владельцу.       Ее сердце разрывалось от сочувствия и жалости к диву.       Владимир смотрел на ее, такое прекрасное для него, лицо. Видел как залегла маленькая морщинка меж бровей, как поджались припухшие красные губы. Если её разум вдруг вернётся — если она оттолкнёт его в следующую секунду — он поймёт. Он уже знал: счастливее мгновения в его жизни, возможно, и не было. Этот короткий эпизод он сохранит в памяти навсегда — потому что нет ничего более волнующего, чем мягкость её кожи под его ладонями, её запах, наполненный желанием, её тёплые губы. Он поймет, если это просто помутнение сознания и сейчас Полина протрезвела. Это будет немного больно, но он переживет.       Полина заглянула ему в глаза и увидела плескающееся в них смирение и легкую грусть.       Ее брови расслабились, морщинка на лбу разгладилась.       — Мне плевать, — решительно сказала она. — Слышишь? Я знаю, кто ты есть. Ты — не чудовище. И ты — не вещь.       Она подцепила цепочку пальцем, притянула его к себе и поцеловала.       — Плевать, — шептала она и каждое слово сопровождала поцелуем: в губы, в подбородок, в шею. — Плевать, плевать.       Владимир растворялся в ласке и оглушающем чувстве благодарности и облегчения. Он всё сильнее прижимал ее к себе, не желая отпускать больше никогда.       Рубашка полетела на пол, вместе с окончательно соскользнувшим халатом. Сильные, чуть огрубевшие ладони пробрались под сорочку и исследовали каждый сантиметр податливого тела. Касались бугорков гибкого позвоночника, пересчитывали хрупкие дуги рёбер, нежно касались затвердевших, чувствительных сосков — будто запоминали каждую линию, каждый изгиб. Он чувствовал, как под его пальцами откликается тепло её тела, как дрожь пробегает по коже от самых лёгких прикосновений.       Губы проходились по коже, пробуя её на вкус, собирая чуть сладковато-солоноватый привкус разгоряченной желанием плоти, собирая в этих касаниях всё, что не умещалось в словах. Он целовал её отчаянно, как будто в последний раз, а в голове была лишь абсолютная пустота. Мыслей не было, только ощущения, захватившие полностью и потопившие в буре распалившейся страсти.       Это было похоже на голод — нестерпимое, непреодолимое желание обладать, прикасаться и вместе с тем дарить те же чувства. Он сбросил тонкие бретели всё ещё надетой сорочки и приник губами к её шее. Полина выгнулась навстречу, поощряя каждое его ещё неуверенное движение.       Владимир быстро понял, что поцелуи — это взаимно приятные ощущения и теперь покрывал ими всё, до чего мог дотянуться. От шеи он спустился ниже, к небольшой груди, аккуратно проходясь дорожкой из поцелуев, одновременно с этим блуждая  руками по обнаженному телу.       Нестерпимо хотелось попробовать ее на вкус. Зверь внутри него отчаянно желал выпустить зубы и когти, разорвать нежную мягкую плоть, поглотить ее, чтобы наконец-то слиться с ней, стать единым целым.       Кончик языка почти непроизвольно скользнул по её груди, задевая твёрдый, напряжённый сосок, собирая с кожи её естественный, тёплый привкус. Полина вздрогнула, словно от внезапного разряда тока, резко выдохнула и сжала его ногами.       Владимир мысленно отметил эту реакцию как безусловно положительную — и пообещал себе непременно повторить.       Полина плавно двигалась на нём, разгорячая собственное желание всё сильнее и дразня дива до дрожи в руках. Она потянула его за волосы, возвращая к своим губам и не отрываясь потянулась к ремню. Непослушными пальцами она судорожно пыталась его расстегнуть, сходя с ума от вожделения, от желания ощутить его  в себе. Низ живота требовательно ныл, ноги едва не сводило от накатывающих горячих спазмов возбуждения.       Одного короткого взгляда вниз ей хватило, чтобы разрушить надежды на хоть один физический изъян во Владимире.       Она прервала поцелуй, оставляя лишь легкое касание их губ и медленно провела сверху вниз и обратно рукой по его напряженному органу, срывая с его губ неожиданный рваный выдох.       Волна внезапно приятных ощущений, зарождаясь в месте стимуляции, прокатилась дрожью по всему телу, и вернулась туда же, усиливая возбуждение.       — Ты когда нибудь был с женщиной? — тихо прошептала Полина ему в губы, не прекращая мягких, волнующих движений.       Он отрицательно качнул головой.       — С мужчиной? — снова спросила она.       Замерев на мгновение, он легко кивнул, глядя ей в глаза.       — Хорошо, — ответила она и нежно поцеловала.       Полина не стала спрашивать, в качестве мужчины или женщины он имел свой опыт, потому что, вероятнее всего, он был неприятным независимо от этого. Колдуны никогда не считались с чувствами дивов.       Она слегка привстала и направив рукой пульсирующий желанием член, медленно опустилась, позволяя ему проскользнуть внутрь, наконец даря ей ощущение наполненности. Не сдержавшись, она тихо простонала. Рука на его плече непроизвольно сжалась, впиваясь ногтями в кожу.       — Тебе больно? — встревоженно спросил Владимир, внимательно заглядывая ей в глаза.       В Пустошь эти человеческие игры, если ей неприятно, они немедленно прекратят.       Уголки губ Полины приподнялись. В глазах вместе с диким огнем страсти, мелькнула мягкая нежность. Она легко коснулась губами его лба.       — Нет, — прошептала она и прислонилась своим лбом к его. — Мне совсем не больно. Мне очень хорошо с тобой.       Её руки обняли его за шею и она медленно качнула бёдрами.       Тело накрыло приятными и необычными ощущениями. Она была такая тёплая и мягкая снаружи и такая влажная и горячая внутри. Она медленно и грациозно, словно змея раскачивалась на нем, распространяя волны удовольствия по нервным окончаниям, заставляя мышцы дрожать от сладостного напряжения.       Голод, с которым он путал свои ощущения всё это время растерянно отступил. То желание слияния, что он сдерживал в себе, внезапно обрело понятную форму. Оно не означало, что он должен поглотить её, буквально сожрав и сделав частью себя. Оно означало, что он должен был сам оказаться поглощенным ею: мысленно, чувственно и физически — и это было именно тем ощущением, что утоляло эту жажду.       Она двигалась на нем, в плавном, не быстром темпе и скольжение внутри неё все сильнее затягивало внутри тугую пружину. Зудящее ощущение уплотнялось, концентрировалось, требовало быть еще ближе, еще глубже, резче. Поддаваясь этому желанию, он сжал в руках мягкие бёдра и резко придвинул их на себя, задавая собственный, несдержанный темп.       Полина ахнула, но только сильнее развела колени, позволяя управлять собой.       Голова кружилась от новых ощущений. То, как она доверяла ему, как без колебаний отдавала контроль над собственным телом, сводило с ума. Мир вокруг будто растворился — перестал существовать. Остались лишь чувства, сплетающиеся воедино и в то же время живущие каждым своим оттенком: гладкая кожа под подушечками пальцев; терпкий, пьянящий запах похоти; звук её частого, сбивчивого дыхания; вкус её тела на языке; её дикие, горящие глаза, отраженные в его голубых радужках.       Пружина скручивалась всё сильнее, ему не хватало быть безвольным участником. Нечто животное внутри рвалось воспользоваться податливостью женского тела, подчинить его, входить в него так, как он сам этого хочет.       Он подхватил её под бёдра и резким движением поднялся, усаживая на чёрно-белые клавиши. Фортепиано обиженно отозвалось нестройным аккордом. Он тут же снова приподнял её одной рукой, а дрожащими пальцами другой нащупал крышку и с глухим стуком захлопнул её, опуская Полину сверху — уже на гладкую, холодную поверхность.       Больше не скованный в движениях, он резко толкнулся в неё, ощущая насколько глубже он может проникнуть. Полина тихо вскрикнула. Он замер и испуганно посмотрел ей в глаза.       В них было столько злости и разочарования, что он растерялся на мгновение.       — Не вздумай останавливаться, — тихо, почти шипя, сказала она, обхватывая его талию ногами и притягивая к себе.       Одной рукой она до побелевших пальцев вцепилась в лакированную крышку, другой — в его напряжённую шею. Чувствуя в себе каждый резкий толчок, сама двигалась навстречу — чтобы было ещё острее, ещё ближе.       Если он еще раз остановится, не доведя до конца, она придушит его собственными руками.       Её трясло до изнеможения от страсти — в каждом натянутом нерве, в каждой клетке тела, одуревшего от желания. Она впивалась в него грубыми, неистовыми поцелуями, заставляя дышать глубже и двигаться быстрее, будто сама задавала ритм этому безумному, пульсирующему моменту.       Несчастное пианино дрожало под ними, глухо ударяясь корпусом о стену, но они этого даже не замечали. Весь мир сузился до двух тел и этого бешеного, пульсирующего ритма.       Возбуждение тянулось вверх, словно становилось тоньше и острее с каждым движением, унося их обоих к вершине наслаждения. Хотелось вдохнуть полной грудью — но воздуха катастрофически не хватало. Остались лишь жар, сбившееся дыхание и ощущение, что ещё мгновение — и всё вокруг окончательно растворится в этом ослепительном, захлёстывающем чувстве. Она не выдержав, прильнула к нему всем телом и от этой небольшой смены положения, ощутив лёгкое касание к эпицентру возбуждения, её тут же разорвало на куски внезапно накрывшей волной оргазма.       Полина прижалась к нему и задрожала всем телом, передавая ему пик своего наслаждения через резко сжавшиеся вокруг его члена мышцы. Пальцы судорожно сжались на его плечах, а ногти прочертили царапины на коже, которые тут же стали затягиваться.       Владимир тихо простонал.       Пружина внутри него была стянута настолько, что этого хватило, чтобы она не просто распрямилась — она разлетелась на части. Воздух будто исчез из лёгких, а перед глазами вспыхнули белые искры, рассыпаясь по темноте, как далёкие звёзды.       Колени подогнулись от внезапно накатившей волны неги. Тело на миг перестало принадлежать ему — оно растворилось в этом ощущении, в тёплой, оглушающей слабости, в сладком послевкусии мгновения, когда мир на секунду перестаёт существовать вовсе.       Грёбаная Пустошь.       Он умер?       Круги перед глазами постепенно стали рассеиваться, возвращая его в реальность. Полина уже тихонько тыкалась носом в его щеку, щекоча ресницами кожу.       — Ты быстро учишься, — с веселыми нотками промурлыкала она ему на ухо и легко прикусила мочку.       Он всё ещё крепко прижимал её к себе, будто боялся отпустить — и никак не мог окончательно прийти в себя, вернуться из той оглушающей пустоты, где только что исчезал.       Что они наделали.       И как же это теперь не важно.       Он улыбнулся. Не потому что эта мимика подходила ситуации, а потому что ему захотелось. Было так хорошо и легко, как никогда до этого.       Полина посмотрела ему в глаза. Она была растрепанная, покрытая тонким слоем испарины и очень довольная. Он убрал налипшую на лоб тонкую прядь мокрых волос. Она повернулась и поймала губами его запястье, успев оставить кроткий, тёплый поцелуй.       Внезапно, к Владимиру в голову пришла мысль, что он очень надеется, что Мончинский сейчас спит.       Он усмехнулся.       — О чем думаешь? — спросила Полина.       — О Сергее, — тихо ответил он.       Она приподняла бровь — в её взгляде мелькнуло недоумение, смешанное с лёгкой, почти детской обидой.       — В последний раз он дал мне очень много своей крови, — поспешил объясниться див. — Наша связь теперь чувствительна, как никогда. Боюсь, он может… почувствовать, — он качнул головой, подбирая слово, — слишком яркие ощущения своего дива.       Полина тихонько засмеялась.       — Звучит не очень приватно, — подметила она. — Это можно как-то… отключить?       — Можно научиться абстрагироваться, — ответил он. — Нужно лишь немного потренироваться.       Взгляд Полины снова загорелся нехорошим огоньком. Она склонила голову на бок.       — Передай Сергею, что ему придется привыкать к новым, сложным условиям труда.       Владимир улыбнулся и притянул ее к себе, целуя в губы.

***

      Сергей внезапно открыл глаза.       Комната была наполнена густым, липким теплом. Казалось, что воздух стоит на месте и дышать приходится усилием воли. Даже открытое окно не спасало: ни ветерка, ни прохлады, только далёкий шум ночного города.       Ему снился возмутительно красочный эротический сон, от яркости которого ему даже стало неловко.       Сергей уставился в потолок, моргнул пару раз, будто надеялся, что стыд испарится вместе с остатками сна. Не помогло.       Внизу живота завязался тугой узел возбуждения.       Вот уж не ожидал, что организм решит устроить внезапный привет из далёких юношеских лет бурной гормональной активности. Не мальчик уже, в конце концов, чтобы просыпаться посреди ночи с таким… энтузиазмом к жизни.       Он потянулся рукой к ноющему паху, нащупывая неприличную твёрдость в пижамных штанах.       Стыд-то какой.       С чего бы это его так накрыло?       На банкете, после того как он сбежал из больницы, он познакомился с племянницой Гермеса Аркадьевича — очаровательной Любавой. Скромная, обаятельная девушка зацепила его внимание и он уже несколько дней думал о ней.       Неужели его сознание всерьёз решило так… бесцеремонно отреагировать на эту спокойную, невинную девушку? На человека, который, кажется, даже громко смеяться не привык, не то что быть частью чьих-то ночных грёз.       Какое же он несдержанное животное.       Он натянул одеяло на голову.       Надо просто подумать о чем-нибудь пристойном или скучном. Об отчетах например. Скучные отчёты, которые он скучно пишет и скучно несет на подпись начальнику Управления.       Там их надо отдать скучной молодой секретарше, с всегда расстегнутой верхней пуговицей на рубашке, из которой виднеется совершенно не скучная пышная грудь.       Она принимает у него стопку отчетов и медленно, глядя ему в глаза встает на колени, чтобы принять его…       Мончинский зажмурился.       Господи боже.       Он тяжело задышал и провёл рукой по лицу.       Ладно. Надо просто покончить с этим.       Сунув руку под резинку штанов, он провел по разгоряченной плоти, позволяя себе окунуться в приятные ощущения. Эрекция была настолько сильной, что ему не понадобилось много времени, чтобы его накрыло волной освобождающего оргазма, до судороги сводящей пальцы на ногах.       Сергей уткнулся лбом в подушку и тихо простонал.       — Вот же я… — пробормотал он и, подумав, добавил: — Стыдоба ходячая.       Ощущение неловкости ещё долго не собиралось отпускать его, как назойливый свидетель собственного морального падения.