Глава 12

— Владимир, как ты смотришь на то, чтобы еще немного поучаствовать в экспериментах? — Полина прикусила губу и вопросительно посмотрела на дива.       Лампы дневного освещения под потолком заливали лабораторию белым, стерильным светом и отражались в рамке защитных очков Полины.       Она стояла, оперевшись одной рукой на металлический рабочий стол, а второй уперевшись в бок. Вид её был расслаблен, но в голосе чувствовалась некая нервозность. Ей было неловко снова обращаться к Владимиру с просьбой пожертвовать ей кусочек самого себя.       — В качестве ассистента или подопытного? — спокойно спросил див.       — Нуууу… — протянула Полина, скосив глаза в сторону.— Давай назовём это расширенным участием в исследовательском процессе.       Владимир чуть приподнял бровь.       — Понял, — спокойно сказал он. — Мне снова предстоит расстаться с фрагментами собственного тела.       — Это звучит гораздо страшнее, чем есть на самом деле, — тут же возразила Полина. — Ты мне так сам сказал в прошлый раз.       Она слегка порозовела.       — Разумеется, — ровно отозвался он.       Он посмотрел на неё, выдерживая драматичную паузу. Хотел, чтобы она немного помучилась в смущении.       — Когда приступаем? — наконец сжалился он.       Полина выдохнула и расслабилась.       — Спасибо за сотрудничество.       — Не за что, — ответил он. — Ради науки я готов на многое. Но предупреждаю сразу: если ты снова назовёшь это участием, я начну требовать чтобы ты включила меня в соавторы, когда закончишь.       — Обязательно, — она улыбнулась.       Полина достала тот же скальпель, которым они в прошлый раз резали Владимира и положила на стол.       — То же самое? — див глянул на неё вопросительно.       — Да, — кивнула девушка. — Я готова.       Полина сделала глубокий вдох и выдох. На этот раз она не чувствовала такого сильного мандража.       Владимир положил руку на стол и аккуратно и быстро резанул по суставам обоих пальцев. Полина сразу же подставила пластиковый пакетик и пальцы полетели туда. Она быстро прочла стабилизирующее заклинание и запечатала его.       Владимир присел на край стола.       — Не плохо, — удовлетворенно проговорил див. — В этот раз ты даже не упала в обморок.       — Я не падала в обморок, — закатила глаза Полина и кинула в него чистым полотенцем.       Владимир с лёгкой ухмылкой поймал его. Ему нравилось дразнить Полину.       — Чуть не упала, — снисходительно ответил он.       — Я контролировала ситуацию, — задрав подбородок ответила она.       — Безусловно, — кивнул Владимир с самым серьёзным видом. — Именно так обычно и выглядит полный контроль: зажмуриться, вцепиться в стол и пообещать себе больше никогда этого не делать.       — Эй, я не такая трусиха! — возмущенно ответила Полина.       — Конечно нет, — мягко согласился он. — Ты просто… избирательно смелая. Высоты — да, Пустоши — нет, отрезанных конечностей — естественно.       — Ах ты…       Полина схватила в руки скальпель и угрожающе нахмурив брови, с преувеличенной решимостью, двинулась на дива, выставив скальпель перед собой. Владимир даже не сделал шага назад — наоборот, позволил ей подойти вплотную. Он смотрел на неё сверху вниз снисходительно, с ленивым любопытством, будто наблюдал за котёнком, внезапно решившим поохотиться на тигра.       — Ты знаешь, — протянула Полина, приподняв подбородок, — язык мягкий, большой и в нем нет костей. Мне бы хватило его очень надолго.       Она старалась звучать угрожающе, но губы предательски дёрнулись, выдавая улыбку. Владимир не чувствовал от неё ни злости, ни раздражения. Она продолжала шутить, поэтому он был совершенно расслаблен. И, даже, расслабился ещё демонстративнее, склонив голову чуть на бок, словно соглашаясь: угроза принята — и признана несостоятельной.       — О, собираетесь подпортить государственное имущество, Полина Александровна? — его голос был ровным, немного ленивым, и лишь уголки губ едва заметно дрогнули. — Управление, знаете ли, не отличается снисходительностью.       Он даже не моргнул, когда холодный металл коснулся кожи под подбородком.       — Последний шанс, — тихо произнесла она, прищурившись. — Забери свои слова назад.       Владимир удерживал взгляд на ее губах.       — Если это попытка запугивания, — так же тихо ответил он, — то вы выбрали крайне… интимную дистанцию.             Полина сжала пальцы и чуть усилила нажим — ровно настолько, чтобы он почувствовал холод стали, но не более. Сердце колотилось где-то в горле, и от этого становилось трудно дышать.       Владимир наклонился чуть ближе, позволяя лезвию сделать слабый порез.        Дыхание Полины сбилось окончательно. Весёлый азарт рассыпался, сменившись тянущей тяжестью где-то внутри. Возбуждение накатило резкой волной и осело болезненной тяжестью внизу живота.       — Не угрожай, если не собираешься идти до конца, — указательным пальцем покалеченной руки он на несколько миллиметров сдвинул в сторону опасное лезвие.       Он снова нависал над ней, заполняя всё пространство внезапно ставшей тесной лаборатории. Ее невинная шутка уже не казалась такой удачной. Полина остро ощутила разницу между их выдержкой и совсем не в свою пользу. Если он сейчас же не прекратит…       — Полина Александровна, вас… о.       Секретарша Марина замерла на пороге, переводя взгляд с скальпеля у горла дива на его снова беспалую руку и на их лица, слишком близкие друг к другу, чтобы это можно было объяснить научным энтузиазмом.       Полина дёрнулась первой, мгновенно отступив и убирая инструмент за спину.       — Это… — начала она.       — Отработка навыков самообороны, — невозмутимо закончил Владимир, делая шаг в сторону и поправляя воротник, будто ничего необычного не произошло.       — Я… позже зайду, — пробормотала секретарша разворачиваясь.       — Нет, Марина, стой! — Полина пальцами сжала уголки глаз под очками.  — Что ты хотела?       — Я, —  девушка опасливо покосилась в сторону Владимира. — Зайдите к Александру Борисовичу, он ждет.       — Спасибо, сейчас будем, — Полина кивнула ей и попыталась выдавить слабую улыбку.       Марина покинула кабинет и Полина провела рукой по лицу.       — Как ей удаётся вламываться в самый неподходящий момент? — пробормотала она, задавая вопрос не столько  Владимиру, сколько мирозданию и рухнула на стул. Тот жалобно скрипнул, вероятно, этим скрипом передавая ответ от мироздания Полине, но она не смогла бы перевести. Она сложила руки на столе и уткнула в них лицо, сгорая от стыда.       — …Ну что ж, — спокойно произнёс Владимир, глядя на закрывшуюся дверь, — кажется ты только что обеспечила Академию свежим поводом для обсуждений.       — Я?! — воскликнула Полина, возмущенно уставившись на дива. — А ты тут, прости, вместо декорации был?       Владимир философски пожал плечами.       — Это не я размахивал холодным оружием перед чужим лицом.       Вот ведь.       Полина закатила глаза и снова рухнула на сложенные руки.       — Просто дурдом, — тихо проговорила она. — Сплетни только начали утихать.       — Значит, у них будет второй сезон, — спокойно ответил он. — С развитием сюжета.       Она чуть повернула голову и скосила на дива один глаз.       — Ты получаешь от этого удовольствие, да?       — Ни в коем случае, — спокойно ответил он, чуть склонив голову. — Я лишь принимаю неизбежное с покорностью.       Она фыркнула, отворачиваясь и пряча лицо в руках.       — Если папа спросит, я скажу, что ты просто снова испытывал моё терпение.       — Прекрасная формулировка, — одобрил он. — Кстати, один из моих любимых способов времяпрепровождения.       Уголки его губ немного приподнялись.       Полина тоже улыбнулась. В последнее время их дразнилки всё больше походили на флирт, как бы Полина не пыталась думать иначе. Дивы вообще умеют флиртовать? Или это его уникальный талант?       Александр Борисович стоял в своем кабинете и смотрел в окно на мрачный, дождливый пейзаж. Он и сам  выглядел едва ли не темнее той тучи, что сейчас зависла над Петергофом и полоскала его тёплым летним ливнем. Усталость залегла тенями под его глазами, взгляд был хмурым. Напряжение читалось в его неестественно прямой спине и сложенных за спиной руках.        Полина вошла и сразу заметив, что отец не в свойственном ему, обычно бодром расположении духа, нахмурилась.       — Марина, — повернув голову к двери и повысив голос сказал отец, — сходи пожалуйста в столовую, принеси мне ватрушек и приготовь кофе.       — Хорошо, Александр Борисович, — тонко отозвалась секретарша.       Однако вместо того чтобы немедленно исчезнуть, Марина принялась с подозрительным рвением наводить порядок: переложила бумаги, поставила папки ровнее, зачем-то заглянула в сумочку, затем ещё раз проверила стол. Полина закатила глаза и мысленно усмехнулась — спектакль был слишком очевиден.       Красносельский, так и не услышав заветного щелчка двери, обернулся.       — Марина, — произнёс он уже жёстче. — Иди.       — Бегу-бегу, — протянула девушка, не торопясь, и, словно невзначай, задержалась у маленького зеркала на стене, поправляя прядь волос и делая вид, что крайне занята своим отражением.       Владимир медленно повернул голову и буквально впечатал в неё свой взгляд.       Он ничего не сказал. Просто посмотрел.       Девушка отвернулась от зеркала и вздрогнула, неожиданно встретившись с пристальными ледяными глазами, лишёнными всякого человеческого тепла. Дрожь прошла по её спине, покрывая холодком липкого страха.       Она побледнела и неуверенно фыркнув, быстро покинула кабинет, громко стуча каблуками.       Когда замок щелкнул, Владимир зашел в кабинет Красносельского и плотно прикрыл дверь.       В кабинете повисла напряженная тишина.       — Полина, как ты съездила в Москву? — тихо спросил колдун.       Она посмотрела на отца и непонимающе нахмурилась.       — Ты вроде спрашивал уже, — ответила она. — Нормально, всё как обычно.       Александр Борисович тяжело вздохнул и медленно подошел к столу. Он взял лежащую на нем свежую газету и кинул к противоположному краю, ближе к Полине.       Она взяла в руки желтоватые листы и опустила взгляд на черные строчки.       ВЕДЬМА В БЕЛОМ ХАЛАТЕ: КТО СТОИТ ЗА ТАЙНАМИ АКАДЕМИИ?       “В кулуарах Академии давно шепчутся о странной фигуре — Полине С., молодой, но уже чрезмерно влиятельной исследовательнице-чародейке, чьё имя всплывает всё чаще. Официально — блестящий ум, перспективный учёный, «надежда отечественной науки». Неофициально — вопросы, на которые никто не спешит отвечать.       Начнём с главного. В распоряжении нашей редакции оказались свидетельства сотрудников, утверждающих, что несколько месяцев назад, на корпус кафедры Биоалхимии в Петергофе было совершено нападение. При этом, двое человек пропали без вести, а одна из лабораторий была разгромлена. Вскоре после этого снова было совершено нападение, но уже на квартиру одного из сотрудников, к счастью, не повлекшее жертв. И что любопытно — и лаборатория, и квартира напрямую связаны с Полиной С.       Внимательный читатель почувствует некоторый конфуз: разве кто-нибудь слышал о настолько громких событиях? Но в том и дело, что нет. Оба происшествия были ловко замяты, с лёгкой руки ректората Академии, а так же, по всей видимости, полицейского Управления.       После подобных шокирующих инцидентов к Полине С. был приставлен див высшего класса. Который не просто сопровождает ее — он не отходит ни на шаг. И вот здесь возникает вопиющий парадокс: дивы не могут находиться среди людей без контроля колдуна, не говоря уже о совместном проживании не на территории хозяина или общежитии. Как он оказался под одной крышей с исследовательницей? И почему закон, который якобы защищает общество от опасных существ, оказался бессилен перед «дружбой» отца известной исследовательницы и руководителя полицейского Управления?       Или Управление пошло дальше и плевав на законы государства позволило… привязать дива к Полине С.? Если это так, то перед нами не просто экстравагантный эксперимент, а вопиющее нарушение правопорядка. Как это возможно, спросите вы, если эта барышня чародейка? У нашей редакции есть только одно предположение.       Науке известны люди, сочетающие в себе оба магических потока. Как нам удалось узнать, семейство С. веками  занималось “селекцией” собственного рода, подбирая одарённых партнеров по браку, предпочитая колдунов, но не брезгуя и чародеями. Очевидно, что на самой Полине С. и произошел этот редкий сбой, ставящий ее в один ряд с экспонатами знаменитой кунсткамеры.       Что ж, не нам винить бедную женщину за то, с чем она родилась, проблема в другом. Если она привязала к себе дива, значит её колдовская сила тоже разбужена и сформирована и она провела обряд, а это уже преступление.        Так что же, неужели известная чародейка на самом деле ведьма, привязавшая к себе чёрта?       Особую тревогу вызывают разговоры о «экспериментах», которые госпожа С. якобы проводит за закрытыми дверями лаборатории. Уж не они ли причина столь экстремальных событий, происходящих в жизни учёной?Эксперименты, о которых не докладывают на советах и которые не значатся ни в одном открытом реестре. Эксперименты, доступ к которым есть только у самой исследовательницы и, по всей видимости, у её ручного дива. Источники утверждают: для этих экспериментов может использоваться его плоть. Совпадение ли, что див при ней регулярно появляется с травмами, которые официально отказываются комментировать?       Между тем, совсем недавно Полина С. публично представила своё так называемое «открытие» на лекции в стенах Московской Академии. Речь шла о методе стабилизации плоти дива от распада — проблеме, которую десятилетиями считали не решаемой. До сих пор никому не удавалось сохранить материальную структуру дива. Тем не менее, выступление вызвало настоящий фурор и бурю восторгов в студенческой и преподавательской среде.       Более того, по имеющимся данным, госпожа С. уже готовится представить это открытие на международной конференции в Берлине, что автоматически выводит её исследования на мировой уровень.       И здесь снова возникает закономерный вопрос, который почему-то никто не спешит задавать вслух: почему женщина вообще имеет право работать с дивом или его частями?       На каких основаниях ей был выдан допуск к экспериментам, которые традиционно считаются привилегией колдунов и запрещены для светских женщин и чародеек?       И, наконец, зачем ей это нужно и почему отмалчиваются официальные власти?       Но и это ещё не всё.       Репутация госпожи С. всегда была весьма сомнительной. Она сторонится светского общества и в свои уже весьма почтенные годы не спешит обзавестись семьёй, как честная и благородная женщина. Близкие к Академии источники утверждают, что она всегда отличалась бунтарским поведением, не достойным приличной девушки, а так же часто выступала с критикой несостоятельности современных законов и, в том числе, правил обращения с дивами. Пикантности добавляют слухи о неприлично тесных отношениях между исследовательницей и её подопечным, которые множатся с пугающей скоростью. Может, госпоже С. уже «мало» обычных связей, и она ищет запретное — там, где грань между пристойным и извращенным стирается окончательно?       Пока что, Академия хранит молчание. Ректор Светлов Г.И. отмахивается от вопросов, называя всё это «клеветой и домыслами». Однако история знает немало примеров, когда именно за такими домыслами скрывалась правда — слишком неудобная, чтобы её озвучивать вслух.       Так кто же она, Полина С.?       Талантливый учёный?       Опасная фанатичка?       Или ведьма в белом халате, уверенная, что ей позволено больше, чем остальным?       Ответы, возможно, мы узнаем слишком поздно.”       — Вот чёрт, — тихо проговорила Полина, шокированное дочитывая статью. — Это что еще за дрянь? Кто это написал?       Она подняла вопросительный взгляд на отца. В ее глазах уже начала сгущаться буря гнева.       Владимир, стоявший за ее плечом и тоже прочитавший статью, ткнул пальцем в фамилию в конце текста “специальный корреспондент И.С. Разумовский”.       — Уж не тот ли это доброжелательный знакомый, которого ты встретила в коридоре в Академии? — тихо спросил он.       Полина опустила глаза и прочла. Ярость накрыла ее с головой. Она швырнула газету на стол так, что листы разлетелись.       В памяти возник эпизод последней лекции, на которой она как раз читала доклад, который планировала представить на симпозиуме в Германии.       Аудитория тогда была забита до отказа. Даже подоконники заняли — кто сидел, кто стоял, боясь пропустить хоть слово. Полина стояла у кафедры, деловая, собранная, с чуть напряжённой спиной, и кивала головой помощнику, чтобы он вовремя переключал слайды на проекторе.       — …ключевая проблема всегда заключалась в нестабильности ткани дива вне активной связи с источником, — ровно говорила она. — Распад начинается в течение первых минут. Именно поэтому до сих пор длительные исследования биологии и биохимии дивов в отрыве от их тел считались невозможными.       Она кивнула.       На экране появились графики, а под ними какие-то жуткие формулы.       — Мне удалось добиться устойчивости структуры, — продолжила Полина. — Заклинание позволяет сохранить образцы без деградации и без утраты свойств. Решение оказалось довольно изящным и не очень сложным, кроме того, оно универсально и для колдунов и для чародеев, так как использует более низовые вибрации магии, доступные обоим типам потоков. Для этого используется простое заклинание консервации, но с немного измененной структурой.       Она лазерной указкой обвела две молекулярные схемы, в которых виднелись небольшие отличия в связях.       — Хоть тела дивов довольно сильно похожи на человеческие, с тем отличием, что их метаболическая основа и связующая химия иная, стандартные методы не работают, — продолжила Полина, уверенно чувствуя привычный ритм лекции. — Ключевой элемент здесь — сера.       Она сместила указку, обведя на схеме характерные жёлтые узлы.       — В организме дива сера выполняет не вспомогательную, а структурообразующую функцию. Она включена не только в белковые цепи, но и в магико-химические связи, которые заменяют привычные нам ионные и водородные взаимодействия. Проще говоря, ткань дива «держится» не на коллагене как у людей, а на устойчивых серных мостах.       В аудитории зашевелились. Полина это заметила и продолжила, не делая паузы.       — Именно поэтому плоть дива вне живого носителя начинает стремительно распадаться. После разрыва потока магической энергии серные связи переходят в нестабильное состояние и запускают каскад автокаталитических реакций. Материал буквально «сам себя разлагает».       Она кивнула, чтобы переключить слайд. На экране появилась схема распада, перечёркнутая красным крестом.       — Первые попытки консервации были направлены на подавление этого процесса. Заморозка, солевые растворы, подавляющие печати — всё это лишь замедляет распад, но не настолько, чтобы можно было говорить о каком-то полезном результате.       Полина перевела указку на вторую схему — почти идентичную первой, но с тонкими, едва заметными изменениями.       — Затем, я пошла другим путём. Вместо подавления реакции я стабилизировала сами серные мосты, переведя их в энергетически выгодное состояние. Заклинание консервации было перестроено так, чтобы не «замораживать» ткань, а имитировать присутствие живого магического контура дива, путем окружения образца магическим полем силы.       Она сделала короткую паузу.       — Фактически, мы создаём искусственный фон, в котором сера продолжает вести себя так, будто поток не был прерван. Именно поэтому образцы не теряют эластичности, проводимости и реактивности.       Кто-то в первом ряду поднял брови. Полина заметила это и добавила:       — Пока что, это требует постоянного поддержания заклинания. На текущем этапе — раз в сорок восемь часов. Без подпитки распад начинается сразу после этого времени и завершается примерно через две недели.       В зале висела тишина.       Полина опустила указку.       — Впервые мы получили воспроизводимый, устойчивый результат. И это означает, что исследования дивов больше не обязаны ограничиваться наблюдением живого субъекта. Мы можем изучать ткань, процессы регенерации, реакции на внешние воздействия — не причиняя вреда самому диву.       Она замолчала и чуть нервно поджав губы, расправила плечи и приподняла подбородок, готовясь к реакции слушателей.       Несколько секунд — ничего.       Потом где‑то в глубине зала раздался одиночные демонстративные хлопки.       Головы слушателей повернулись на звук. Полина подняла взгляд.       Игорь Разумовский сидел, откинувшись на спинку кресла, и аплодировал один. На его лице расплылась лёгкая, неприятно знакомая усмешка.       — Браво, — сказал он вслух, и хлопки стихли. — Это действительно… выдающееся достижение.       В зале зашевелились. Кто-то кашлянул.       — Спасибо, — холодно ответила Полина. — У вас есть вопросы, господин Разумовский?       — Разумеется, — Игорь поднялся. — Скажите, Полина Александровна… — он сделал паузу, словно смакуя имя. — На основании какого закона вы считаете допустимым вмешательство в плоть дива, учитывая что вы не колдунья?       Тишина снова сомкнулась. Стихли даже те мелкие шорохи, что обычно существуют в переполненном людьми помещении.       — Я не «считаю», — спокойно ответила она. — Я опираюсь на действующие положения, а которых ничего не сказано о том, что женщинам запрещено исследовать части тел дива.       — Ах, вот в чем дело, нашли юридическую лазейку, — медленно проговорил он, склонив голову. — Что ж, умно. Это и правда не запрещено, но только потому что раньше это было невозможно. А где, позвольте узнать, вы взяли те самые части тел дивов? Кромсали несчастных подопытных в своей лаборатории? — Его взгляд коротко метнулся в сторону, выхватывая фигуру Владимира в толпе.       По спине Полины поползли мурашки. Случайный ли это взгляд? Как он узнал, что Владимир не её ассистент и не человек?       — Недавняя громкая история с князем Рождественским научила нас тому, что дивы тоже заслуживают сочувствия, а вы, получается, используете их бесправное положение, не имея на это ни морального, ни юридического права, — продолжал Разумовский с манерной оттяжкой слов. —  Кто резал их для вас? Ваш отец? Или вы сами?       Полина скрипнула зубами, но внешне осталась невозмутимой.       — Могу вас заверить, господин Разумовский, — её голос остался ровным, но ледяным — ни один див не пострадал напрасно. Они расстаются со своими частями тел часто добровольно, в пылу драки, например. И я бы попросила воздержаться от беспочвенных обвинений, тем более в адрес людей, которые не могут постоять за свою честь, ввиду их отсутствия.       В уголках его губ дрогнула улыбка.       — Я лишь задаю вопросы, — мягко сказал Игорь. — Потому что со стороны это выглядит… как опасный прецедент. Особенно если учесть, что вы — женщина.       По залу прокатился едва слышный шум.       — Закон безнадёжно устарел, — отрезала Полина. — Тем не менее, я ему следую.       Он чуть наклонился вперёд.       — Чувствую крамолу в ваших речах, — скользкая улыбочка расплылась на его лице. — А скажите, Полина Александровна… зачем вам это?       Она посмотрела ему прямо в глаза.       — Странный вопрос для человека, мечтавшего в прошлом о научной карьере, — ответила она. — Для того чтобы разбираться в окружающем мире чуть лучше, чем неандертальцы.       Игорь усмехнулся — холодно.       — Что ж, — сказал он, — тогда нам определённо есть о чём поговорить. Не сегодня, разумеется.       Он откинулся назад. Зал взорвался лавиной вопросов.       — Я его убью.       Ярость накрыла её горячей, липкой волной.       — Полина, — Красносельский сурово посмотрел на дочь. — Так ты видела его? Что ты ему наговорила?       — Да ничего я ему не говорила, — резко ответила она. Щеки пылали жаром от злости. — Теперь ясно, чего он там ошивался, гребаный стервятник.       — Ты знала, что он журналист? — спросил отец.       — Конечно нет, — поморщившись от отвращения ответила она. — Мне было совершенно фиолетово как сложится его никчемная жизнь.       Красносельский тяжело опустился в кресло и сжал виски руками.       — Вопрос времени, когда Илларион решит обыскать твою лабораторию. Тебя только что публично обвинили в ведьмовстве и привязке дива. Полина — это каторга.       — Они ничего не найдут, потому что это всё бред, — отрезала она. — Я не преступаю закон!       — Но ходишь по его грани годами! — воскликнул отец. — Даже если он не найдет ереси, он может узнать про твои личные… наработки, — он покосился на дверь. — Полина, Илларион — фанатик, он рушил карьеры людей и за меньшее. За идеи, за намёки. Ты же хочешь создать лекарство по сути из чёрта! Прости, Владимир, — он коротко взглянул на него и снова перевел взгляд на дочь. — Объединить биологию двух видов, изменить тело человека, под стать тем, кого презирали и боялись столетиями! Да большинство людей до сих пор считают, что дивы — это исчадия ада, а не биологический вид!       Александр Борисович провел рукой по волосам.       — Ты правда думаешь, что тебе такое простят?       Полина медленно выпрямилась. В глазах вспыхнуло злое, холодное упрямство.       — Знаешь, что я думаю? — прошипела она. — Что меня тошнит жить под диктовку застарелых маразматиков. Сколько можно бояться суеверий, выдуманных столетия назад? Они называют это верой, а по факту — это страх и невежество.       Она ударила ладонью по столу.       — Если бы мы всегда слушали таких, как Илларион, мы бы до сих пор лечили чуму молитвами. Прогресс всегда проходит по грани, папа. И если ради него нужно наступить на пару священных мифов — я наступлю.       В комнате повисла тяжёлая тишина.       Красносельский откинулся в кресле и сжал пальцами уголки глаз.       — Я не говорю, что ты не права, — наконец тихо сказал он. — Я говорю, что ты выбрала самый опасный из возможных путей. И если Илларион решит, что ты — ведьма… аргументы уже никого не будут интересовать.       — Я не пользуюсь колдовской силой и у меня нет привязанных дивов, — холодно отрезала она. — Ему нечего мне предъявить. А что касается моих личных изысканий, — она усмехнулась, — он ничего не найдет. А если я добьюсь успеха и опубликую результат, думаю, никого уже не будут волновать жалкие попытки церкви запретить меня. Эта работа имеет слишком важное значение в мировом масштабе.       Красносельский тяжело вздохнул, а потом потянулся к ящику стола. Он долго что-то там искал, пока не вытащил пачку сигарет из которой достал одну. Затем он встал и снова подошел к окну, нервно щелкая зажигалкой.       Когда сигарета наконец подкурилась, он глубоко вдохнул, втягивая никотин в лёгкие, и медленно выдохнул клуб густого сизого дыма, который растворился в полумраке комнаты.       Полина удивленно следила за его действиями — отец не курил со смерти матери. Она всегда уговаривала его бросить, но он только отшучивался. Потом её не стало. Он выкурил последнюю сигарету на похоронах и больше не притрагивался к пачке.       — Я буду покрывать тебя, сколько смогу, — медленно проговорил он. — Но прошу тебя, перенеси всю свою работу, что касается твоих неофициальных исследований, в поместье, в домашнюю лабораторию.       Он стряхнул пепел в приоткрытую форточку.       — Ты не живешь там официально, — спокойно продолжил он, — добиться ордера на обыск будет намного сложнее.       — Хорошо, — Полина кивнула. В словах отца был смысл.       — Идите, — не оборачиваясь сказал колдун. — И лучше поменьше болтайтесь по Академии, чем меньше вас видят, тем меньше возможностей полоскать твое грязное бельё.       Полина и  див покинули Красносельского и вернулись в лабораторию.       Владимир не сказал ни слова в кабинете, но внутри у него бурлило невысказанное негодование, которое он мужественно нёс до самой лаборатории.        Полина снова принимала безрассудные решения, несмотря на ту опасность, что преследовала её.  И этот Разумовский. Очевидно он ее недоброжелатель, почему она ничего не рассказала о нем еще в Москве? Почему из неё все надо вытягивать клещами?       — Ничего не хочешь мне рассказать? — холодно спросил он, когда дверь за ними закрылась.       Полина, молчаливая и злая, подняла на него взгляд.       — О чем ты?       — Разумовский, — с пугающим спокойствием ответил див. — Кто он и почему действует против тебя?       Полина фыркнула.       — История юности. Неудавшийся жених.       Див шумно вдохнул воздух.       — Остался ли хоть один мужчина в Академии, с которым тебя не связывает какое-то тайное прошлое? — в голосе дива как будто скользнуло раздражение.       — У меня с ним нет никакого тайного прошлого! — Полина чуть не задохнулась от возмущения. — Это прошлое известно каждой собаке в Академии, потому что Игорь — скользкий навозный жук, который втёрся ко мне в доверие и обокрал.       Владимир покосился на девушку.       — Обокрал?       — Романтично экспроприировал мою интеллектуальную собственность, — она откинула чёлку с глаз и больше ничего не сказав, подошла к рабочему столу.       Див, до этого стоявший прямо, с заложенными за спину руками, резко возник перед ей с противоположной стороны и ударив ладонями о стол, тихо, но напористо пророкотал:       — Говори.       Полина удивленно подняла на него глаза и заметила, как побелели его пальцы, сжимающие поверхность стола. Владимир, кажется, злился. Так проникся её проблемами с прессой? Тем не менее, она решила не препираться.       — Я была молода и наивна. Он был старше на два курса и учился на колдовском факультете. Красив, родовит и с подвешенным языком. Мы оба участвовали в конкурсе молодых дарований, главным призом была стажировка в Соединенных Штатах.       Полина подошла к окну. Проходя мимо дива, она заметила под его пальцами вмятины на металле. Её бровь многозначительно выгнулась.       — Мои идеи уже тогда казались необычными, а он очень красиво говорил, — она сложила руки на груди. — Про науку, про смелость, про то, что мир меняется только из-за таких, как мы. Делал вид, что видит во мне не «талантливую девочку», а равную. Говорил, что мы вместе — чета Разумовских — покорим мировую науку, выведем Россию на новый уровень. Я поверила. Разрешила читать черновики, посветила в свои гипотезы.       Она усмехнулась.       — У нас ничего не было, кроме жарких поцелуев за стеллажами в библиотеке и моей слепой влюблённости, если ты вдруг ревнуешь.       Владимир не выглядел настроенным на шутки и усмешка сошла с ее лица.       — А потом… он просто исчез на несколько недель. Уехал к родственникам.       Она немного помолчала и продолжила:       — Когда я пришла на защиту, то увидела его стоящим у кафедры. Я не знала, когда он вернулся, он даже не подошел ко мне, только окинул презрительным взглядом, — она поджала губы. — Он выступал с моей работой. С моими схемами, формулами, даже с моими пометками на полях, идиот. Выступал уверенно, весь такой важный, рассказывал, как пришёл к этому «прорыву» сам.       — Что ты сделала? — настороженно спросил див. Его чутье говорило, что она не спустила ему этого и нажила  заклятого врага.       Губы Полины искривились в тёмной, ядовитой ухмылке.       — Я ему отомстила и, возможно, разрушила его жизнь — обернувшись тихо сказала Полина. И добавила: — но он это заслужил.       — Что ты сделала? — с нажимом повторил вопрос Владимир. Внутри уже неприятно клокотало.       — Ему не хватило мозгов, чтобы разобраться в моей работе. В черновиках была ошибка. Она была не очевидной, но рушила всю теорию. Я нашла её за неделю до защиты и уже исправила в окончательной версии. А он — нет.       Она подняла взгляд на Владимира, и в глазах вспыхнуло холодное, хищное удовлетворение.       — Комиссия это заметила. И когда начала задавать вопросы, он поплыл. А потом я встала. Сказала, что формула нестабильна, указала на конкретный участок, предложила корректировку… и добавила, что эта ошибка есть только черновиках. В моих черновиках, которые пропали как раз когда господин Разумовский внезапно отбыл из Академии.       Она снова повернулась к окну.       — Его с позором выгнали из Академии, путь в науку был ему закрыт. Как и в боевые колдуны, потому что Академию-то он не закончил. — Полина повела плечами и спокойно добавила: — ну, а я получила свою стажировку и академический успех.       Див громко скрипнул зубами.       — Хорошо, я переформулирую вопрос, — едва держа голос спокойным проговорил див. — В Академии остался хоть один мужчина, который не желает тебя прикончить?       В его груди разрасталось не просто раздражение, а самое настоящее бешенство. Когда они с Сергеем спрашивали её о наличии врагов, она на голубом глазу отвечала, что врагов у неё не существует.       Полина резко повернулась.       — Не смей так говорить, — отрезала она. — Я никого никогда не подставляла, не воровала чужой успех и не лишала будущего! А Игорь получил по заслугам!       — Он знал, что ты колдунья?       — Нет, — Полина поморщилась. — Практически никто не знал, только Светлов.       Владимир раздраженно оттолкнулся от стола и начал ходить туда-сюда, как тигр в клетке.       — Ты ничего не говоришь, — его голос стал жестче. — Ни мне, ни Сергею. Каждый раз — «всё в порядке», «разберусь сама», «это не важно». А потом выясняется, что за твоей спиной десятилетний хвост из обиженных, униженных и очень мотивированных людей.       — Это не хвост, а прошлое, — процедила Полина. — И я не обязана..       — Обязана! — перебил он резко. — Если хочешь, чтобы я вообще понимал, что происходит.       Она усмехнулась, зло и немного скептично.       — Понимал что? Что мир несправедлив? Что ж, я думаю ты знаешь об этом побольше моего.       Див остановился и посмотрел на нее. Гнев все опаснее разрастался внутри него.       — Сергей ведет расследование, — сказал он глухо. — Я отвечаю за безопасность. За твою безопасность. А ты — как слепое пятно. Я не знаю, откуда ждать удара. Ты вообще не помогаешь!       — Да потому что даже твоей вечной жизни не хватит, чтобы дослушать до конца список недовольных моей персоной! — воскликнула Полина.       — Я не могу надёжно тебя защитить если не знаю, откуда может прилететь удар, — перебил он снова, уже не скрывая раздражения.       Она шагнула к нему.       — Я не нуждаюсь в защите.       — Это не тебе решать.       — Ах вот как? — голос её сорвался. — Тогда, может, мне ещё отчёт тебе составить? С пометкой «враги за последние десять лет»?       — Ты и должна была это сделать!       Владимир резко выдохнул, отвернулся, прошёлся по комнате, проведя рукой по волосам и снова остановился напротив неё. Челюсть была напряжена так, что по ней ходили желваки.       — Ты постоянно врёшь, — сказал он тихо. — Недоговариваешь. Почему? Почему ты не доверяешь мне?       Воздух вырвался из груди Полины возмущенным шелестом.       — Вру? Недоговариваю? — ее голос стал пугающе  вкрадчивым. Она смотрела на дива исподлобья. — А ты, Владимир? Разве ты не врёшь?        — Я не могу тебе врать, ты это знаешь, — глухо ответил он.       Полина недобро ухмыльнулась. Взгляд стал ядовитым, пронзительным, будто проходил сквозь него рентгеновскими лучами.       Она сделала к нему несколько медленных шагов и склонила голову на бок, словно оценивая.       — О, нет, не мне, — голос был тихим, немного скользким, как змея. В нём чувствовалась её магия, которая поднялась, реагируя на всколыхнувшиеся эмоции. Она тонкими щупальцами касалась дива вместе со звуком ее голоса. — Почему ты сейчас злишься, Владимир?       Она сделала еще шаг.       — Мой бесчувственный…— шаг.       — Прекрати, — хрипло сказал он.       — … безэмоциональный, — шаг, — хладнокровный див? Уж не потому ли, что тебе не всё равно?       Хищная улыбка растянула ее губы.       — Кому ты врёшь, Владимир? Себе? — ее голос спустился почти до шепота. — Но мне-то ты не можешь врать. Скажи мне, что ты чувствуешь? В чём ты боишься признаться?       Он резко шагнул к ней.       Полина не успела отступить — только воздух вышибло из лёгких, когда спина ударилась о стену. Холод мгновенно прострелил между лопаток, а затылок отозвался глухой болью. Мир сузился до тёмной фигуры перед глазами и собственного сбившегося дыхания.       Владимир навис над ней, отрезая пути к отступлению. Его плечи перекрывали свет, тень легла на её лицо.       Полина чувствовала его слишком отчётливо: тепло, исходящее от него, напряжение в каждом мускуле, дрожь, которую он больше не мог скрыть. Сердце билось где-то в горле, отдавая гулом в ушах.       Она зажмурилась, испугавшись.       Ладонь с силой ударила в стену рядом с её головой. Штукатурка хрустнула, по ней пробежали трещинки.       — Хватит, — низко прорычал он.       И прорычал в прямом смысле — эмоции завладели им настолько, что внутренний зверь стал рваться наружу. Зрачки вытянулись, клыки моментально заострились и удлинились. Сила бурлила в его крови, торжествовала, рвалась наружу, сквозь трескающуюся оболочку контроля.       Полина застыла, словно вросла в стену. Ужас накрыл её с головой — плотный, липкий, лишающий воздуха. Она чувствовала, как вокруг него вздымается магия, как она давит на кожу, на грудь, на виски. Где-то на краю сознания мелькнула быстрая, ужасающая мысль: ещё одно слово — и она пополнит коллекцию личин дива свей хорошенькой мордашкой.       Она резко, коротко выдохнула и медленно открыла глаза, поднимая на него взгляд. Он, как и всегда не смотрел ей в глаза, но она и без этого видела, как каких усилий ему стоит держать себя в руках. Мускулы под рубашкой напряглись, грудь высоко вздымалась.       Паника и вместе с ней — предательское, дикое возбуждение — скрутились тугим узлом внизу живота. От этого стало только хуже.       — Почему?.. — прошептала она. — Почему ты не хочешь этого признавать?       Его дыхание коснулось её лица — горячее, неровное, близкое. Она видела, как дёрнулась жилка на его виске, как напряглась челюсть. В глазах — буря, в которой не было ни капли привычного хладнокровия.       — Ты не понимаешь, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — О чем просишь.       Под его губами на мгновение блеснули клыки — не человеческие, острые. Страх и плотское, запретное желание накатывали на Полину волнами, и каждая следующая была мучительнее предыдущей. У неё закружилась голова, дыхание сбилось, тело предательски отзывалось на близость, на опасность, на него. Ей казалось, что она сама чувствует запах собственного возбуждения.       Для Владимира этот аромат стал ловушкой. Манящим, пьянящим запахом сладкой человеческой плоти.       Он окружал, впитывался, забивался в грудь и под кожу, лишал способности мыслить. Его тело отвечало само — порывисто, непривычно, так, как раньше он ощущал лишь со стороны, наблюдая за людьми. Теперь это происходило с ним самим. Жар — дикий, животный — нарастал, лишая остатков контроля. Желание обладать становилось невыносимым.       Он медленно скользнул взглядом по её губам — мягким, розовым, приоткрытым, — ниже, по тонкой линии шеи. Взгляд остановился на жилке под кожей, где бился её пульс. Стук её сердца отдавался у него в ушах, совпадая с этим мелким, трепетным движением. Ее кровь, ее сила, ее жизнь сосредоточилась в этом едва пульсирующем  уязвимом месте.       Ритм гипнотизировал. Обнаженная гладкая кожа манила, звала попробовать ее на вкус. Он, как завороженный медленно склонил голову, замирая в миллиметрах от её шеи и втянул в себя воздух — глубоко, жадно, пытаясь удержаться на том тонком льду, по которому он ходил.       У Полины едва не подкосились колени от внезапного, болезненно-сладкого спазма внизу живота. Она резко, прерывисто выдохнула и зажмурилась, будто это могло спасти. Она не видела его — но чувствовала кожей.       Чувствовала, как Владимир медленно поднимается вдоль её шеи, не касаясь, но находясь слишком близко. Как замирает у уха. Как скользит дальше, вдоль щеки. Его дыхание задевало лёгкие пушковые волоски, от чего по спине пробегал рой мурашек.       Он остановился, когда их губы оказались слишком близко. Непозволительно близко.             Губы Полины невольно слегка приоткрылись и хватали маленькие порции воздуха, потому что через нос дышать не получалось.       — Я не человек, — выдохнул он так тихо, что Полина едва это расслышала. — Я не должен этого хотеть. Не должен…       Внезапно, с Полины как будто сняли бетонную плиту. Пропало ощущение жара от поймавшего ее в ловушку тела  и она услышала, как тихо хлопнула дверь. Полина распахнула глаза.       Владимира рядом с ней не было. Как и вообще в лаборатории.       Она резко выдохнула.       О, боже.       О, господи боже.       Полина прижала ладони к пылающим щекам. Ноги наконец перестали делать вид, что они надёжная опора, колени подкосились, и она медленно осела на пол, прислонившись спиной к стене.       Владимир только что чуть не…       Что?       Она покосилась на дверь.       Сожрал?       Или... поцеловал?       Ее накрыло смущением и стыдом. Память услужливо, с издёвкой прокручивала последние минуты: то, как он взорвался от её слишком личных вопросов, его дикий взгляд, от которого хотелось то ли убежать, то ли сделать шаг вперед. Реакцию её собственного тела на близость дива. Которое, надо сказать, всё еще не оправилось от  волнующей сцены: возбуждение пульсировало в её интимных зонах, продолжая увлажнять уже и так насквозь мокрое нижнее бельё.       Полина глухо простонала и откинула голову назад, не сильно, но с чувством ударившись затылком о стену.       — Великолепно, — пробормотала она. — Просто великолепно.       Кажется, её воздержание затянулось и организм сходил с ума. Она уже чуть не кидается на Владимира, дразнит его, провоцирует. Проверяет, где у него пределы. И делает это абсолютно точно не из научного интереса — вот что было самым тревожным.       Это уже не было просто невинной игрой, попыткой вытрясти из него эмоций.       И уж точно перестало быть безопасным.       Полина медленно выдохнула, закрывая лицо руками.       Она играла с огнём. С древним, хищным, разумным огнём — и, что хуже всего, ей нравилось стоять слишком близко к пламени. Нравилось смотреть, как он сдерживается. Нравилось знать, что она способна вывести его из равновесия.       А самое невероятное заключалось в том, что он отвечал.       Даже если сбежал в последний момент.       — Чудесно, Полина, — прошептала она самой себе. — Просто блестяще. Вляпалась по уши.       Она медленно поднялась и сделав несколько шагов, упала на стул. Мокрое бельё неприятно холодило промежность, даря непередаваемые ощущения, как будто она засунула себе медузу в трусы, и не давало привычным попыткам оправдаться права голоса.       Все улики налицо.       Оправдания отклоняются.       Виновна.       Судья, прошу огласить приговор.       От этого внезапного, беспощадного осознания к горлу подкатил ком. Хотелось расплакаться — от злости, от стыда, от собственной глупости. Из всех возможных вариантов она умудрилась влюбиться — или, по крайней мере, захотеть — не просто неподходящего мужчину, а вообще не человека.       Полина закрыла лицо ладонями.       Ну правда. Что с ней не так?       Она придвинула к себе журнал и взяв ручку, тупо уставилась на страницы.       Как она себе вообще представляет связь с привязанным к другому колдуну дивом? К тому же, государственным. Его юридическое положение даже хуже рабов, несмотря на некоторые современные послабления. Как только его задание закончится, он вернётся в Управление и они вряд ли когда-нибудь еще увидятся.       К тому же, он фактически бессмертный. А сколько отмерено ей? В масштабах жизни дива — краткий миг. Она стареет, он — нет. Она умрёт от старости или болезни — он только если в драке с другим дивом.       Они просто сделают вид, что ничего не было — твёрдо решила она.       Полина и так уже притворяется несколько недель сама перед собой, что Владимир ей безразличен, что ж, надо просто доиграть эту роль до конца. Потом, она найдёт какую-нибудь интрижку и вытрахает образ светлых волос, нереалистично голубых глаз, идеального тела и длинных изящных пальцев из своей головы.       Дверь тихонько щелкнула. Полина подняла голову и сразу же опустила глаза в журнал, увидев, что это вернулся Владимир.       Внутри предательски дрогнуло. Она решительно подавила это дрожание, чтобы оно не смущало её твёрдого и чёткого намерения.       Див, к счастью, молчал. Ничего не спрашивал и не комментировал, и по всей видимости соглашался с неозвученым планом Полины — делать вид, что ничего не произошло.       Он так и стоял возле двери, не собираясь даже приближаться к ней на расстояние ближе нескольких шагов. Выглядел он уже совершенно спокойно и отрешённо. Полина незаметно покосилась на него.       Его взгляд был устремлен вперед, а глаза выглядели стеклянными. Как будто он был обращен внутрь себя, запечатал всё живое и человеческое, что в нём обнажилось за это время.       Полина тихо вздохнула и продолжила заполнять журнал. Что ж, так даже лучше.              Владимир лежал в “своей” комнате  — бывшей спальне Полины — и дочитывал последние страницы “Гордости и предубеждений”.       Занятное чтиво. Ранее, он не читал драматических романов и этот показался ему хоть и немного наивным, однако определённо зацепил некоторые струны внутри. Он постоянно ловил себя на том, что читает эти строки с неприятным узнаванием.       Главный герой, с его умением держаться отстранённо, прятать эмоции за вежливой сухостью, считать себя выше мелочных страстей и тем самым только усугублять ситуацию. Героиня с предубеждениями, навязанными обществом — удобными и не поколебимыми. Они были такими разными и не возможными в той истории, что происходила с ними. И всё же между ними, вопреки всему, возникало что-то упрямое, неподконтрольное. Химия, которой не должно было быть. Она ломала представления, подтачивала уверенность, заставляла сомневаться в собственных убеждениях.       Владимир тоже всегда был уверен, что контролирует себя. Что чувства — это слабость, неуместная роскошь, доступная людям, но не ему. Что он стоит в стороне от всего этого — холодный, расчётливый, невозмутимый. Не то, чтобы он не испытывал чувств совсем, когда-то давно эмоции завладевали им, он отчетливо чувствовал несправедливость мира, преданность тому самому хозяину, боль от его утраты. Такая невыносимая, что ему казалось, что когда он едва не умер на казни — это было не так больно.        Но это было давно. Сотни лет прошли. За годы работы с людьми он подавил всё, что могло хоть как-то трогать его. Он настолько сросся с этими ощущениями, что поверил в это. В то, что никаких чувств у него попросту нет и не было никогда.       Владимир сжал пальцы, ощущая, как под кожей медленно перекатывается напряжение. Перед глазами вспыхнуло воспоминание о лаборатории: вспышка ярости, которую он не смог подавить, холод стены под ладонью, резкий запах адреналина, её слишком близкое дыхание. Тот миг, когда контроль треснул, когда чувства, которые он так старательно отрицал, поднялись волной и едва не смели его вместе с рассудком.       Он тогда отступил. Сбежал. Потому что ещё секунда — и он перестал бы быть тем, кем привык себя считать.       Полина. Их отделяла стена в квартире и километры предрассудков. Его, её и всего мира.       Случайно ли она дала ему именно эту книгу? Вкладывала ли она в это какой-то смысл, надеялась, что он уловит аналогию? И главное, зачем ей это? Зачем вытаскивать из него всё нутро, обнажать страхи, рушить его стройно и надёжно выстроенную крепость равнодушия.       После публикации этой бредовой статьи коситься в их сторону стали еще больше. Полина полностью закрылась в себе и ходила только от лаборатории в кабинет и обратно, не посещая ни общих совещаний ни других общественных мест.       Илларион, естественно, активизировался после этих обвинений и сразу же запросил все документы по её исследованиям.       На публике он был образцом морали. Голос спокойный, движения плавные. Он ступал по Академии степенно, с достоинством, стуча своим посохом в такт размеренным шагам.       Подобострастием у местной, преимущественно атеистической публики он не пользовался, но относились к нему с осторожностью и некоторой боязнью. Старались не попадать под руку и вообще не отсвечивать. Слава жёсткого, несговорчивого разрушителя карьер следовала за ним по пятам.       Зато, когда он оставался с теми, кого не уважал наедине, с него слетала вся наносная позолота святости и благочестия. Он представлялся таким, как им и был на самом деле: жестоким, грубым и вспыльчивым.              Полина покорно предоставила все материалы, по которым работала. Не спорила, не возмущалась. Она вообще как будто стала покрыта коркой толстого, непробиваемого льда.       Он пожелал проверить их с Владимиром на наличие магической связи, но див просто расстегнул ворот рубашки, показывая, что у него на шее всё еще государственный ошейник. Илларион недоверчиво хмыкнул, но всё же настоял на том, чтобы проверить Полину на наличие привязанных дивов.       Она не сопротивлялась. Священник грубо схватил ее за руку и у Владимира резко вскипела ярость в крови. Он уже было дернулся, чтобы оторвать руку этому зарвавшемуся святоше, но Полина жестом остановила его.       — Не стоит, — тихо произнесла она. — Мне нечего скрывать.       Священник повернув руку ладонью вверх, удовлетворенно скривился, когда увидел тонкие шрамы.       — Ну что же вы, Полина Александровна, балуетесь ведьмовством?       Полина лишь слегка пожала плечами и перевела на Иллариона пустой взгляд.       — Ошибки юности. Но они не связаны с магией, — ее голос был тихим, но твердым.       — Что ж, — ядовитым голосом промурлыкал инквизитор. — Это тоже великий грех или вы забыли?       Он сильно сжал запястье девушки.       Владимир снова дернулся в их сторону, замечая, как она поджала губы от боли, но Полина жестко зыркнула  на него, вынуждая не вмешиваться. Он недовольно сжал челюсти, подавляя приступ холодного гнева.       — Следите за своими грехами, батюшка, — перевела она угрюмый взгляд на Иллариона.       Колдун прочёл необходимое заклинание, однако ничего не произошло. Будь к Полине привязан див, эта связь засветилась бы тонким золотым браслетом хозяина, но рука была совершенно чистой.       Илларион со злостью скрипнул зубами. Однако, останавливаться не собирался.       — Что насчет любовной связи с дивом? — прошипел он.       — А это запрещено законом? — приподняла бровь девушка.       — Нет, — согласился он. — Но мне будет приятно узнать, насколько низко ты пала.       Он хищно усмехнулся.       — Эй, див, — обратился он к Владимиру, — ну что, совокуплял ты эту хорошенькую всезнайку?       — Что вы себе позволяете?! — подскакивая воскликнул Красносельский, в кабинете которого и происходила неприятная сцена.       Он достаточно терпел неприемлемое и унизительное поведение этого напыщенного индюка, но это переходило все грани дозволенного.       — Папа, не надо, — тихо осадила его Полина. И с тонкой, ледяной улыбкой добавила: — Дайте человеку утешиться единственным, что ему дозволено. Грязными фантазиями и чувством мнимого превосходства. Для монаха это, кажется, предел дозволенного.       Злость Иллариона ощущалась в воздухе плотными тяжелыми миазмами. Он сверкнул глазами на девушку, и проорал:       — Отвечай, чёрт!       Внутри у Владимира клокотала такая ярость, что ему казалось, он не сможет удержаться и сожрет этого ублюдка, даже не смотря на риск оказаться в Пустоши. Он оправдается своим приоритетом — государству будет только лучше, если этот кусок дерьма не будет распространять свою вонь.       Однако, внешне, он ни одним движением не выдавал своей неприязни, оставаясь невозмутимым. Нельзя дать ему ни намёка на то, что их с Полиной связывает нечто, помимо деловых взаимоотношений.       Он стоял ровно, с заложенными за спину руками и смотрел перед собой. Не в глаза, чтобы не спровоцировать его на истерику при Полине, но и не опускал взгляд, чтобы ни дай бог не высказать своего страха или хоть каплю уважения.       — Нет, — спокойно ответил он.       — Не ври мне, сукин сын, — прорычал инквизитор. — О вас шепчется вся Академия, не бывает дыма без огня.       — Див не может солгать колдуну, —  ровно ответил Владимир, глядя перед собой.       — Но ты, изворотливый чёрт, можешь обойти этот закон, — сквозь зубы шипел Илларион. — Не так много у нас чертей восьмого уровня, ты думаешь, я не знаю о тебе всю подноготную? То, какой ты изворотливый и как плюёшь на приоритеты?       Его лицо было красным от злости и разочарования, глаза налиты кровью.       — Отвечай как есть. Притронулся ли ты хоть пальцем к Савиной? Или… — его глаза заблестели, губы растянулись в скользкой слащавой улыбочке, — она к тебе?       По спине Владимира пробежал холодок. Несколько дней прошло с их… близкого взаимодействия. Если бы они тогда сделали хоть что-то, он вряд ли смог бы выкрутиться сейчас.       — Однажды, я поймал за одежду Полину Александровну, когда она упала в овраг, — хладнокровно произнес див. — И один раз она летала на мне верхом, в боевой форме.       Про то, как он толкнул ее к стене в порыве неконтролируемой вспышке гнева он умолчал. Священник же не просил перечислить все случаи, когда кто-то кого-то трогал.       Александр Борисович удивлённо уставился на дива. Полина поджала губы.       — Летала? — непонимающе переспросил священник, — на кой чёрт?       — Хотела посмотреть на город с высоты птичьего полёта, всегда мечтала об этом, — вмешалась Полина. — Так как Владимир имеет летающую боевую форму, он великодушно согласился.       Илларион медленно перевёл взгляд с дива на Полину и обратно. Пауза затягивалась.       — Если ваши беспочвенные обвинения исчерпаны, мы можем отпустить госпожу Савину работать? — с нескрываемым отвращением спросил Красносельский.       Монах насуплено смотрел на присутствующих.       — Мы не закончили, — наконец процедил он, обращаясь к Полине и покинул кабинет, громко стуча посохом.       Больше он их не беспокоил личным присутствием, но Владимир был уверен, что тот выдумает, как свернуть Полине кровь.       Тем временем они продолжали держать полный нейтралитет между собой, откатившись к тому же взаимодействию, что было между ними в самом начале. И ограничили его даже еще больше. Они обменивались лишь короткими фразами: “доброе утро”, “спокойной ночи”, “спасибо”.       Владимир всегда держался от неё на расстоянии нескольких шагов, перестал помогать в лаборатории, чтобы не находиться в опасной близости и они больше не ездили в поместье.       Полина тоже жестко следовала негласным правилам и не провоцировала его, не смотрела в его сторону, не пыталась поддеть, дерзить или шутить.       И, если честно, облегчения это принесло мало. Это даже было невыносимо. Ему отчаянно не хватало их препирательств и споров. Ее улыбок и сарказма. Её просто ужасного пения, которое больше не казалось таким уж плохим. Но оно теперь не звучало из её комнаты каждый вечер, как и ее любимый проигрыватель. Оттуда доносилась только тишина.       Его жизнь теперь была… Не такой живой, что ли.       Это было трудно признавать, но он отчаянно скучал по ней прежней.       Если Дарси понадобилось целая книга чтобы признать, что он способен любить, то что делать тому, кто почти всю жизнь убеждал себя, что не способен чувствовать вовсе?       Телефонная трель из коридора оглушительно прорезала тишину квартиры.       Владимир не шелохнулся, ожидая, что Полина возьмет трубку, но она так и не подходила к разрывающемуся телефону.       Он черной тенью переместился к аппарату и ответил:       — Да.       — Владимир? — голос в трубке принадлежал Мончинскому. — Ты мне и нужен. А где Полина Александровна?       — Не рядом, — коротко ответил Владимир. — Говорите.       Голос Сергея был странным. В нём угадывалась тоска и какое-то смирение. Владимир коснулся их связи. Да, хозяин точно переживал о чем-то, на грудь дива словно легла тяжелая плита.       — Через неделю коронация, — без предисловий начал он. — Булгаков считает, что ее могут попытаться сорвать, поэтому он усиливает охрану. Всех дивив высокого уровня вместе с колдунами ставят в ближайшее оцепление.       Короткая пауза.       — Тебя назначают в эскорт императрицы, как одного из самых доверенных. Вместе с Императорским дивом.       — Это большая честь, — ровно ответил Владимир.       — И еще, — продолжил колдун, — это не отменяет задания по защите Полины. Софья хочет встретиться с ней, поэтому она тоже едет.       — Я понял, — коротко ответил див.       В трубке послышался едва различимый вздох, как будто Сергей на секунду закрыл глаза, собираясь с мыслями.       — Владимир, я.. — Мончинский прочистил горло. — Читал в газетах, то что пишут про Полину Александровну.       Он немного замялся и продолжил:       — Это же всё не правда?       Владимир закатил глаза. Как же его уже достала эта тема, почему людей так волнует чужая личная жизнь?       — Нет, — ответил он с лёгким раздражением. — Не правда.       В трубке раздался тихий выдох и молчание.       Владимир уже хотел завершить разговор, как Сергей продолжил:       — Знаешь… — он говорил медленно, с трудом, будто подбирал слова. — Если бы это вдруг оказалось правдой… если бы между вами действительно что-то было, я хочу чтобы ты знал — я бы не злился. И уж точно не стал бы осуждать.       Владимир нахмурился, но промолчал.       — Глупо было бы думать, что ты не заметил, что у меня есть.. — он замялся. — Некоторая увлеченность ею. Влюбленность. Гермес Аркадьевич сказал, что у меня это на лбу написано, а уж ты точно распознал это через связь.       Он сделал паузу.       — Но я не слепой и не глупый. Полина не испытывает такого же ко мне. И… — Сергей выдохнул, — я это принял. Любовь ведь нельзя заставить возникнуть, её нельзя выторговать или заслужить. Ты можешь считать меня наивным романтиком, но я верю в любовь. В то, что она способна на многие вещи. Надо просто смириться, что иногда она не для тебя.       Короткая пауза.       — Я, если честно, когда прочитал, даже разозлился по началу. Мол, какой же бред несут эти газетчики, Полина Александровна и спуталось с дивом. Я..— он запнулся. — Я не должен был так думать. Как будто, если ты див, то ты хуже меня, как будто ты не заслуживаешь того, чего заслуживают люди.       — Что вы такое говорите, — глухо поговорил див.       — Дослушай, Владимир, не перебивай, — Мончинский усмехнулся, коротко и горько. — Потом я понял, что это злость во мне от того, что Полина никогда не смотрела на меня так, как смотрит на тебя. Даже когда она злится или когда делает вид, что ей всё равно. Я это видел… и каждый раз убеждал себя, что мне мерещится.       Лёгкие у Владимира сжались, как будто из них выбили воздух. Он машинально потянулся к связи с Сергеем и в груди защемило от ощущения тихой грусти и разочарования. Разбитое сердце хозяина отдавало глухими ударами где-то глубоко, и каждый такой удар находил отклик в нём самом.       Чужая боль смешалась с собственным тяжелым эмоциональным грузом и растеклась по грудной клетке ощущением израненных внутренностей, словно кто-то медленно проворачивал в них лезвие ножа.       — И если именно она смогла… — Сергей запнулся, — если она смогла пробить твою броню, заставить тебя что-то почувствовать — значит, в этом есть смысл. Большой. Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать, насколько это уникальная вещь.       Голос стал тише.       — Если рядом с ней ты становишься… живее — я буду только рад. Даже если это больно признавать. Даже если мне самому от этого немного пусто.       Последняя пауза была долгой.       — Ты — как никто заслуживаешь этого, — добавил он наконец. — Просто… позволь себе быть живым. Ладно?       Связь оборвалась.       Владимир медленно положил трубку на рычаг и тупо уставился на телефон.       Он всё ещё чувствовал смятение и боль Сергея. Он мог бы отстраниться от связи, но не сделал этого. Ему захотелось остаться, разделить с хозяином горечь разрушенных надежд.       Ощущения были хоть и приглушенными, но очень неприятными.       Ведь, физические раны затягиваются. Нужно лишь хорошо поесть и дождаться, пока неприятные ощущения отступят. А вот с этой — что делать? Она не имеет формы, не подчиняется силе. Эту боль не притупить, не вырвать из себя. Она зудит внутри, так глубоко, что хоть разорви себя на части — не достанешь. Её можно только терпеть и переживать.       Полина говорила, что это пройдёт. Она, наверное, знает о чем говорит. Но еще, она говорила, что не хочет ранить Сергея и всё равно это сделала, тем, что не приняла его чувств. Значит, это меньшее из зол?       Только, если это — не боль, то что тогда настоящая боль?       Он посмотрел на закрытую дверь в её комнату.       Надо бы зайти, предупредить её о поездке.       Владимир тихо постучал и дождавшись тихого ответа, вошел.       Полина сидел в темноте на подоконнике большого окна. Ноги были согнуты в коленях, а голова прислонена к стеклу. В руке она держала бокал, а на полу стояла уже почти допитая бутылка вина.       Жёлтый свет уличного фонаря поднимался снизу и ложился на неё косо, как на плохо освещённую сцену. Он выхватывал половину ее лица, линию носа, тонкую ключицу, коленки, оставляя остальное тело в контрастной, черной тени. В этом свете её кожа казалась теплее, чем была на самом деле, а глаза — темнее и глубже, будто в них собралась вся ночная усталость.       Взгляд ее был обращен ко второй руке, которая, чуть согнутая в локте, была перед ней вытянута с раскрытой ладонью. Над ней медленно кружились крупные хлопья снега: они возникали словно из пустоты, лениво покачиваясь падали вниз  и таяли, не успев коснуться пальцев, исчезая так же бесследно, как появились.       Полина слегка перебирала пальцами, заставляя иллюзию меняться — хлопья начинали кружиться быстрее, сбивались в неуверенные вихри, словно она встряхивала стеклянный шар с искусственным снегом, пытаясь нарушить идеальный порядок. Но стоило ей замереть, как всё снова приходило в равновесие: снег падал неторопливо, как в тихую ночь.       Она будто ждала, что хотя бы одна снежинка окажется упрямой. Что она не исчезнет, не растворится, а всё-таки коснётся кожи. Останется.       Но иллюзия была исполнена безупречно. Снег, даже если и касался кожи, то сразу же таял.       Владимир, замерев наблюдавший эту картину, тихо откашлялся, привлекая внимание.       Полина сжала ладонь. Мираж исчез.       — Сергей звонил, — чуть хрипло начал он.       — Как у него дела? — бесцветным голосом спросила Полина, глядя в окно.       — Я не спрашивал, — тихо ответил див.       Правильнее было бы ответить, что дела у него не важно, учитывая ту скребуще-тоскливую тяжесть, что ощущал Владимир, но сейчас можно было соскочить с этого ответа, он ведь и правда не спрашивал. Да и Полина, явно задала вопрос из вежливости, а не потому что ей интересно.       — Через неделю коронация, — ровным голосом проговорил Владимир. — Нам с Сергеем необходимо там присутствовать, в целях обеспечения безопасности.       — Ясно, — просто ответила Полина.       — Теб… — он споткнулся. — Вам тоже нужно будет поехать.       Полина едва заметно усмехнулась, но улыбка сразу же соскользнула с лица, даже не успев зародиться.       — Хорошо, — глухо проговорила она и отпила из бокала.       Владимир, сказав все, что планировал, развернулся к выходу.       Как же ему не хотелось уходить. Ноги словно прилипли к полу и не желали его слушаться.       Он сделал над собой усилие и шагнул к двери.       — Мне было пятнадцать.       Он замер. Повернул голову через плечо.       Голос Полины был чуть хрипловат, в нем сквозила тихая грусть и отрешенность. Она продолжала смотреть в окно, так и не повернувшись к Владимиру.       — Это было сегодня и пятнадцать лет назад. Мой третий вызов. Отец решил научить меня привязывать дивов, даже не смотря на то, что я никогда не смогу этого сделать законно. Но он всегда считал, что нужно овладевать максимумом полезных навыков, тем более, учитывая, что я на половину колдунья.       Владимир развернулся к ней.       — У него были разрешения на вызов для Академии, нужно было несколько зверодивов, для опытов. Обычно мы использовали в качестве жертвы курицу, это приманивало слабых дивов и первые два раза все прошло хорошо. Я открывала портал, див выходил и я его привязывала. Потом, через какое-то время мы его отвязывали и отец становился его временным хозяином, чтобы позже отдать в Академию. Эти два дива до сих пор живут у нас, в Петергофе.       Полина отстраненно смотрела в окно. Казалось, ее пустые глаза ни на чем не сосредоточены. Рука крепко сжимала бокал. Она немного помолчала и продолжила:       — В тот раз, мама тоже захотела посмотреть. Она обладала колдовским даром, но ведьмой не была. Хотя перечитала все доступные книги по колдовству. Дед мой может и обучил бы её, но, как я говорила, он не обладал силой вовсе.       Полина коротко вздохнула.       — С начала, всё шло как всегда. Мы открыли коридор, оттуда вышел див. Не очень сильный, второго уровня. Я уже привязала его, и стёрла ногой границу алатыря, — она горько  усмехнулась. — Фатальная ошибка, нельзя этого делать, пока коридор не закрыт. Но всё произошло так быстро. Тут же прорвался ещё один див. Намного сильнее. Мы не успели даже ничего понять, как он сожрал того, первого, и кинулся на отца. Наверное потому что он просто был ближе, потому что поспешил закрыть проход. Он успел выставить щит, а я так испугалась, что просто замерла и не могла пошевелиться. Мама закричала и в комнату вызовов ворвался наш фамильяр — Мара. Вообще-то её Марфа звали, но ей это имя не нравилось, просила называть себя Марой, как славянское божество. Вычитала в какой-то книге и ей понравилось. Она принадлежала маме, наверное почувствовала ее страх.       Полина закусила задрожавшую губу. В глазах блеснули слёзы.       — Они сцепились, а папа держал над нами щит. Нужно было срочно закрыть коридор, пока оттуда не посыпались и другие демоны, но к нему было не подойти. Помещение очень маленькое и в нём дерутся два дива в демонической форме, сам можешь представить что это такое.       Слеза скатилась по ее щеке.       — Мара справилась с тем дивом, она его сожрала. Только все еще будучи на кураже от драки, и в демонической форме, почуяла мою кровь. Как назло порез был глубоким, а из-за всей это заварухи я не успела её остановить.       Владимир не заметил, как медленно подошел к подоконнику. Он с сочувствием смотрел, как слёзы одна за одной стекают по её щекам и капают с подбородка.       Полина вытерла их рукавом.       — Мара, она была хорошая. Она считай вырастила маму, после того, как напал Распутин. Всю жизнь винила себя, что не смогла защитить семью. Вот только она никогда не отличалась выдержкой. И тогда, что-то произошло с ней. Может из-за того, что она только что сожрала сильного дива и повысила свой уровень, не знаю. Я видела, что она пытается сопротивляться, она не кинулась на меня, но очень медленно подступала , как будто ее на веревке тащили. Мама кричала, приказывала ей, но она как будто не слышала. Отец попытался атаковать её, но она отшвырнула его как котёнка, и он отключился на какое-то время. Я стояла как…как…       Горло Полины сжал болезненный спазм. Рыдания рвались наружу. Она ни разу за все эти годы никому не рассказывала эту историю и сейчас её подавленные эмоции: боль, разочарование и беспомощность накрыли её лавиной и погребли по собой не давая сделать даже вдох.       Её пальцы болезненно сжали подол домашнего платья.       Владимир подошел еще ближе.       Он не знал, что нужно делать, как забрать себе её боль. Или, хотя бы, как разделить её тяжесть.       Полина всхлипнула и продолжила:       — А потом, что-то в ней поменялось. Ты можешь мне не верить, но я видела, как в её глазах вместе с диким голодом мелькнул ужас. Она рванула от меня и кинулась на маму. Маму, которая стояла у входа в коридор и полоснула себя ножом, — слёзы потоком хлынули из глаз.       Полина уткнулась лицом в колени. Её плечи вздрагивали и Владимир мог только беспомощно на это смотреть. Он никогда не успокаивал женщин, его колдуны — мужчины, всегда были сдержаны в чувствах. Другие женщины же ему были по большей части безразличны.       Но не Полина. Её страдания отдавали в нем так же сильно, как если бы между ними была связь. Нет, конечно, её не было, он не мог прикоснуться к ее ощущениям как же, как к Сергею, но они отзывались в нём собственными эмоциями, не чужими. Это было даже ещё менее приятно, ведь на тревоги своего колдуна ты смотришь, как бы, со стороны, а собственные чувства несут всю гамму физических и моральных страданий. Беспомощность его положения попросту убивала.        — Я видела, как она упала в коридор и Мара прыгнула за ней, — Полина снова откинулась на оконный откос, немного успокоившись. Её голос  почти перешел на шепот. — Она могла еще хоть как-то сопротивляться зову моей крови, но крови своей хозяйки не смогла.       Девушка помолчала, вытирая слёзы.       — Папа сразу же закрыл коридор. А я ничего не сделала, ничего, — ее губы задрожали. — После этого ненавижу себя, боюсь дивов и не прикасаюсь к колдовской части своей сущности, — закончила Полина.       Владимиру так хотелось коснуться её, прижать к себе, спрятать от терзаний совести, вины.       Вина.       О, это чувство было ему знакомо.       Он сам был тем фамильяром, что не смог сдержать своего зверя.       Его рука поднялась, чтобы убрать с лица мокрую от слёз прядь волос, дотронуться, показать, что он рядом. Но он, зажмурившись, остановился и опустил руку. Пальцы сжались в кулак и задрожали.       Не стоило к её мукам прибавлять ещё и проблемы их взаимодействия.       Вместо этого он сказал:       — Ты бы ничего не смогла сделать. Этот голод, — див поджал губы. — Он сильнее, чем ты есть. Такой нестерпимый, звериный. Мало кто из дивов способен ему противостоять.       Владимир сглотнул. В груди уже разрастался сжимающий внутренности ком.       —  Я тоже не смог.       Полина повернула к нему голову. Подоконник был высоким, поэтому они оказались почти на одном уровне.       — Если бы я правильно всё сделала, не нарушила границу алатыря, то этого всего бы не произошло, — со злостью ответила она.       Владимир глубоко вздохнул, пытаясь удержать себя от резких движений. Он не мог исправить прошлое, не мог вернуть её мать, но мог хотя бы сказать правду, чтобы снять часть её мучительной вины.       — Возможно… — тихо, но твердо сказал он. — Ты не могла знать. Ты совершила ошибку, но все их совершают. И никто, ни один человек, ни один див, не мог бы предугадать это.       Полина подняла на него заплаканные глаза. Она была без очков и он видел как дрожат её ресницы, когда мельком коснулся взглядом её глаз, сразу же опуская свои на её припухшие губы.       — Я… — начала она, голос был глухим, — я не знаю, как быть с этим… со всем.       От неё едва уловимо пахло вином и виной. Он невольно немного наклонился к ней, чтобы лучше почувствовать тонкий, манящий аромат.       — Послушай меня, — сказал он мягко, почти шепотом. —  Иногда жизнь просто случается. Это не твоя ответственность. Не принимай на себя то, что не твое.       Полина вздрогнула от тепла его дыхания. Слёзы всё ещё блестели на щеках, и её губы непроизвольно дрогнули. Она прикрыла веки.       — Ты слышишь меня? — его голос был низким, с хрипотцой. — Это не твоя вина.       Полина слегка кивнула. Её дыхание смешалось с его, так близко, что казалось, между ними не осталось воздуха.       Она и сама не поняла, когда немного подалась вперёд. Это не было решением — скорее, отказом от него. Тело откликнулось раньше, чем рассудок смог его остановить, сокращая и так небольшое расстояние до пугающе малого.       Их губы остановились почти вплотную — доля дыхания, тонкая прослойка воздуха, натянутая до предела. Мир сузился до этого зазора: до сбившегося ритма сердца, до жара, который исходил от него и ощущался тысячами вставших по всему телу волосков.       Владимир не двигался. Он замер, такой напряженный, словно натянутая струна. Пальцы вцепились в край подоконника и побелели. Он сжал их ещё крепче, чтобы тупое, почти спасительное ощущение боли помогало не думать о другом — о том, как близко она теперь была.       Он не смотрел на неё — знал, что не выдержит. Вместо этого чувствовал: напряжение в плечах, жар под кожей, дрожь, которую приходилось гасить усилием, почти физическим. Желание поднималось медленно, не как вспышка, а как давление, нарастающее изнутри, лишающее равновесия. И чем сильнее оно становилось, тем неподвижнее он был.       Владимир считал секунды, сам не зная зачем. Одна. Другая.       Ещё немного — и она либо отступит, либо они оба потеряют это хрупкое, выстраданное за последние дни равновесие.       Мысль об этом прошла сквозь него, холодная и ясная, и он вцепился в неё так же отчаянно, как в край подоконника.       Полина резко отстранилась.       — Прости. Я… — она подобралась, подтянула ноги к груди и торопливо провела ладонями по щекам, стирая влагу. — Я, кажется, перебрала.       Она отвернулась к окну, словно там было проще дышать, зажмурилась, поджав губы до боли.       Владимир медленно выдохнул.       Сделал шаг назад.       Он снова чуть не попался в эту ловушку. Снова чуть не преступил грань, которую они обозначили.       Провёл рукой по волосам, заметил, как сильно она дрожит и сжал её в кулак, пытаясь утихомирить озноб.       Лучше бы ему сейчас уйти.       Он сделал несколько шагов назад.       — Спокойной ночи, — его голос был чуть хриплым.       Владимир развернулся и зашагал к выходу.       — Спокойной ночи, — тихо ответила Полина. И добавила: — и спасибо.       Владимир обернулся и посмотрел на нее в последний раз.       Она прижалась лбом к холодному окну. В отражении окна блеснул свет фар проезжающей машины и вместе с ним одинокая слеза на ее щеке.