Эпилог

      Владимир стоял перед знакомой дверью. Свежей, деревянной, выкрашенной в тёмно-коричневый цвет, но уже с облупившейся по краям краской и потёртой латунной ручкой. Та же самая дверь. Ничего не изменилось.       В парадной было тихо. Сквозь высокое окно с мелкой расстекловкой лилось мягкое закатное солнце, раскрашивая стены тёплыми медовыми полосами. Пылинки лениво плавали в золотом воздухе, как крошечные светящиеся насекомые.       Здесь всегда было тепло. Даже в самые холодные дни. В этом была какая-то мистика, потому что Сергей, например, не замечал отличия температуры от стандартной.       Он сунул руку в карман новенького качественного костюма. Ткань была плотной, дорогой, — было не привычно носить одежду, которая сидит на нём настолько хорошо. Пальцы коснулись холодного металла. Он вытащил связку ключей и на секунду задержал её на раскрытой ладони. Металл блеснул в луче солнца. Брелок-медвежонок — потёртый, с облупившейся краской — тихо качнулся. Владимир провёл по нему большим пальцем, привычно нащупывая крошечную трещину на ухе.       Он всегда носил с собой эти ключи. Всегда. Машинально перебирал их в кармане в течение дня, когда думал о чём-то важном. Проводил пальцами по гладкому металлу, по маленьким царапинам. Знал на ощупь каждый зубец, каждую бороздку. Эти ключи — связь с ней. Символ той короткой жизни, когда он был абсолютно счастлив. Символ их близости, их любви. И того, что он был принят со всей своей дикой природой.        Однажды, он думал, что выронил их на одном из заданий. Они с Сергеем рыскали по по всему микрорайону в поисках утерянной связки, обшаривали подъезды, дворы и газоны. В итоге связка нашлась в машине под сидением. Мончинский даже не стал задавать лишних вопросов, только упорно помогал с поисками.       Он не умер тогда, в доках, хоть и был на грани. Прохор — маленький смелый див, проснулся, почувствовав кровь хозяина. Он разгромил всю комнату, в попытке выбраться, разбудил мать Мончинского. Она побоялась открывать дверь, но Управление приехало быстро. Все стены в спальне колдуна были исписаны корявым «хозRин» и «бида», а когда карандаш которым он писал сломался, то он выцарапал это когтями по штукатурке.       Когда дверь открыли, он, обезумевший, вырвался в квартиру, разметая всё на своем пути. Див, что был с колдуном едва успел его выловить. Прохор довел до доков где и обнаружили бессознательного Мончинского. Он потерял очень много крови, врачи боролись еще сутки за его жизнь, но он справился. И первое же, о чем спросил после пробуждения, это где Владимир.       Владимир вставил ключ в замок и провернул.       Дверь открылась бесшумно, сразу окутывая его уютным облаком знакомого запаха и тишины.       В квартире — её квартире — всё было так же, как и всегда. Солнце заливало гостиную густым золотым светом. Большая кровать стояла у стены, аккуратно застеленная. Занавески медленно колыхались от приоткрытой форточки. На подоконнике осталась забытая кружка.       Див втянул воздух, прикрыв глаза.       Её запах был повсюду. Сладкий, знакомый, такой близкий. Он отпечатался в каждой детали небольшой квартиры — затерялся в подушках, остался на покрывале, завис в воздухе.       Он бесшумно прошел в комнату и остановился у журнального столика. В небольшой стеклянной вазе стояли полевые цветы — совсем высохшие, побледневшие, с ломкими стеблями, склонившимися под собственной хрупкостью. Лепестки давно потеряли цвет и стали почти прозрачными. Воды в вазе, похоже, не было уже очень давно — на дне лишь тонкое мутное кольцо, оставшееся от испарившейся влаги.        Владимир склонил голову на бок и едва слышно вздохнул. Он осторожно вынул сухой букет. Стебли тихо захрустели в пальцах, будто протестуя против движения. Несколько лепестков сорвались и плавно опустились на стол. Он на секунду задержал цветы в руке — словно не решаясь выбросить — потом отнёс их на кухню, обновил воду и вернулся. Развернул плотную бумагу, высвобождая свежий букет. Крупные розовые розы раскрылись мягким, густым ароматом — свежим, прохладным, немного сладковатым. Лепестки были плотные, живые, ещё немного смятые после транспортированной коробки.       Он аккуратно поставил их в вазу. Он не знал, любила ли она розы. Но однажды она сказала, что собранные им цветы очень красивые и теперь он приносил их сюда весь год. Так часто, как мог. Покупать их в магазине он не мог — денег у него не было. А зимой добыть хоть какую-то растительность становилось почти невозможным. Тогда он приносил еловые ветки или в единственный выходной отпрашивался у Аверина и исчезал почти на сутки. Он летал в южные регионы, чтобы там собрать свежую зелень. Конечно, проще было бы просто поросить денег у хозяина, почему-то Владимир не сомневался, что Аверин отнесётся с пониманием, но он ни за что не стал бы унижаться до попрошайничества. Особенно, для женщины. Он чувствовал, что это должно быть только между ним и ней.       Сегодня всё было иначе. Сегодня он получил свою первую зарплату. После прогулки с Кузей по магазинам одежды — тот долго уговаривал его «выглядеть как нормальный человек» — Владимир зашёл в цветочный. Стоял у витрины дольше, чем собирался, разглядывая букеты. Примерял, какие бутоны из всего разнообразия подошли бы ей больше. Страстные, как красные розы, нежные, как пионы. Солнечные, как подсолнухи или дерзкие, как огромные ароматные лилии. И в конце концов купил всё же розы. Не красные, а ярко-розовые. Как малиновый закат, в лучах которого он однажды видел её.       Эти цветы достойны её.       А она, наверное, была достойна вообще всех цветов этого мира.       Владимир провёл пальцем по стеблям, проверяя остались ли на них шипы. Один всё же остался и див, почувствовав лёгкий укол, аккуратно обломал его.       В голове яркими образами воскресли воспоминания, что произошли ровно год назад. Не смотря на то, что дивы запоминают все события так же, как если бы это была запись на камеру, тот день он помнил только урывками. Вернее, он помнил всё, до того момента, как Полина с разорванным горлом умирала у него на руках.       Каждый раз, когда он возвращался к этим воспоминаниям, они распадались на мутные, рваные вспышки. Не столько события — сколько ощущения. Он прокручивал их снова и снова. Сотни раз. Может, тысячи. И каждый раз по спине пробегал холодок, а во рту и в носу появлялся металлический привкус крови. Он помнил, что видел только судорожно сжимающие шею пальцы, через которые струилась густая алая кровь, стекала по запястьям, капала на его ладони.       Красный. Так много красного.       И голод.       Бешеный, невыносимый, животный голод, который поднимался изнутри, захлёстывал сознание и сводил с ума. Он ревел в голове, как шторм, требуя одного — её. Её крови, её тела, её силы.        Он так крепко сжимал зубы, что некоторые из них искрошились. Клыками впивался в собственную руку, чтобы боль хоть немного отрезвила его. Но даже она едва пробивалась сквозь голод. Он кусал себя снова и снова, чувствуя, как тёплая собственная кровь наполняет рот. Пальцы дрожали. Мышцы сводило судорогой от напряжения. От неимоверного сопротивления по краям зрения стали сгущаться тени, а изображение перед глазами плыть.       И под всем этим бушевал невообразимого размера страх. Паника. Его трясло от одной мысли о том, что её жизнь уходит с каждой секундой, буквально вытекает сквозь его пальцы, а он ничего не может сделать. Потому что все силы уходили на одно — удержать собственного зверя. Он чувствовал, как тот рвётся наружу. Как когтями скребёт изнутри, требуя уступить. Требуя взять то, что так близко. И Владимир понимал — он проигрывает эту битву.       Тюль вдруг надулась от внезапного сквозняка, ветер щекотнул его по щеке. Владимир выпрямился, прислушиваясь к тихим шагам позади.       —М-м-м, какая красота, — руки оплели его талию, а к спине прижалось миниатюрное тело. Он улыбнулся. — Но те, что ты приносишь обычно тоже мне нравились.       — Ты совсем не следишь за ними,  — див повернул голову через плечо. —  Я только что выкинул засушенный веник.       — Прости, малыш. Я была вся в делах, — Полина потёрлась щекой о его спину. —  Просто нужно чтобы ты был здесь чаще, чем пару раз в месяц и напоминал мне о бытовых делах.       Владимир повернулся и прижал Полину к себе, склонив голову на бок.       — Это не сложная процедура.       Она фыркнула и закатила глаза.       — Я уже извинилась.       Полина захотела вырваться из захвата, но он не позволил, притянув её за талию. Карие глаза больше не были скрыты стёклами очков. Он смотрел в их коньячную глубину и губы невольно расплылись в едва уловимой улыбке.       Последнее, что он помнил — это как его взгляд упал на лежащую в траве пробирку, что выпала из рук Полины. Он не знал, что нужно было с ней делать, лишь помнил, что она говорила о том, как близка к завершению исследования. Не долго думая, рискнул наугад и влил остатки жидкости ей в рот.       Через несколько секунд он скорее почувствовал, чем увидел, что нечто поменялось. Она перестала хрипеть, дыхание выровнялось. Владимир провёл по её горлу в месте ранения, но кровь просто размазалась по стремительно заживающему порезу. Через секунду подбежали колдуны и взглянув на его обезумевшие глаза быстро поняли, что див себя едва держит. Его связали колдовскими путами так сильно, что он не мог даже пальцем шелохнуть. Владимир не сопротивлялся.       — Гермес Аркадьевич сделал меня следователем.       Глаза Полины расширились от удивления. Она хлопала ресницами, рот приоткрылся от удивления, но слова не находились.       — Он… что?       — Теперь я не просто див. Теперь я работаю один, — Владимир провёл по её щеке, убирая за ухо прядь волос.       — Боже, — шепотом выдохнула Полина.       В глазах блеснули слёзы и она прижалась к его груди.       — Ты никогда не был просто дивом, — тихо сказала она, крепче сжимая объятия.       Владимир опустил голову и уткнулся носом в её волосы.       — Для всех был, — негромко ответил он.       — Не для меня, — пробормотала она.       Она немного отстранилась, заглядывая ему в лицо.       — Подожди… — Полина нахмурилась. — Это значит, у тебя теперь есть настоящий кабинет?       — Есть.       — С письменным столом?       — Да.       — И папками?       — Очень много папок.       — И даже зарплата? — Полина подозрительно покосилась на него.       — Даже зарплата, — подтвердил див.       Она тихо рассмеялась.       — Невероятно, — Полина положила ладонь на его щеку, рассматривая яркие голубые глаза. — То есть, розы — это не разовая акция?       — Нет.       — И ты теперь можешь жить… один?       Во взгляде Полины что-то поменялось. Словно проскочило едва заметное беспокойство. Владимир склонился чуть ниже и провёл носом по её виску.       — Могу, — прошептал он. — Но мой доход будет полностью уходить на самые лучшие цветы, поэтому я рассчитывал арендовать комнату в пригороде. В Петергофе, например. Не знаешь кого-нибудь, кто мог бы предложить?       Полина тихо рассмеялась, поддаваясь трепетной ласке.       — Мы что-нибудь придумаем, — деловито сообщила она. — У меня есть одна знакомая, с огромным поместьем, там точно найдётся место для такого красавчика.       Губы соприкоснулись в лёгком поцелуе.       — Я горжусь тобой, — прошептала она, глядя в небесные глаза.       — Я люблю тебя, — ответил он, утопая в гречишном меду.