Глава 7.

Весна — красивое время года. Природа словно просыпается после длительной спячки: на деревьях появляются первые листочки, птицы радуют нас своими голосами, лёгкий ветерок развевает волосы, солнце протягивает свои лучи и заботливо, ненавязчиво касается кожи, небо, голубое бескрайнее небо, такое далёкое, но будто бы вот-вот обнимет тебя, рядом идущего человека, город, страну и весь мир заодно. Смотрю в голубую бездну, смотрю долго и жду, когда же она посмотрит на меня в ответ. Перед глазами пролетает маленькое розовое пятнышко. Сакура почти прожила свой пик цветения и сейчас цветы медленно, но верно, начинают опадать, окрашивая серые каменные джунгли Токио нежными розовыми оттенками. Словно цветок пробившийся сквозь бетон, деревья сакуры расцветают и превращают вроде бы привычные улицы во что-то особенное, заставляющее на мгновение остановится, посмотреть на маленькое чудо природы. Цветение не продлится долго, более сильный порыв ветра, внезапно начавшийся дождь или даже одно неосторожное касание и хрупкие розовые цветочки оторвутся от веточки, опадая на землю. Говорят, что сакура, её цветение и быстрое увядание ассоциируется с быстротечностью человеческой жизни. Как цветок сакуры, человек появляется на свет, даря радость тем, кто находится рядом с ним, растет, становится старше и расцветает, на него смотрят, любуются и улыбаются, радуясь тому, каким он стал. И неожиданно цветок увядает — розовые лепестки падают на серый асфальт. Причина может оказаться любая, будь то нелепая случайность, стечение обстоятельств или же просто подошёл к концу срок его жизни. В конце концов, человек — цветок — умирает, оставляя после себя лишь воспоминания, приятные, тёплые и яркие, которые будут отдаваться фантомной болью в сердце. Пойдёт дождь, солёный, потому что из слёз. Мокрый асфальт, серое небо и маленький розовый лепесток воспоминаний, который ты бережно сжимаешь в руке, не желая отпускать, и хранишь, как самое дорогое сокровище, что у тебя есть. Отрываю взгляд от неба, наблюдая, как медленно падает на землю лепесток. В последний момент порыв ветра подхватывает его и уносит дальше, куда-то в траву. Позади раздаётся тихое шуршание и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы узнать, кто в такой прекрасный солнечный день бродит по этому навевающему тоску месту: — Привет, — аккуратно сажусь на корточки, убираю два завявших букетика и заменяю их на свежие, купленные в лавочке милой старушки на соседней улице, которая лишь завидев меня на пороге уже знает какие цветы мне нужны: гвоздика — их любимый цветок, белая хризантема, душистый горошек и колокольчик. — У меня всё как обычно, ничего нового. Разве что я теперь в третьем классе и, наверное, стоит задуматься в какую старшую школу пойти дальше, но дедушка говорил что-то про то, что у него есть на этот счёт какие-то свои мысли. Даже не знаю, начинать переживать или нет. Вы-то получше меня знаете, каким он упрямым иногда бывает, так что отказаться вряд ли получится, но, думаю, его выбор, как всегда, окажется правильным, его решения ещё никогда не приносили вреда, только пользу. Да даже то, когда он внезапно решил взяться учить меня борьбе, пару раз пригодилось. Вы не подумайте, ничего ужасного не произошло, просто какие-то идиоты пристали во время шопинга, вот и припугнула их, чтобы не лезли. А дед, кстати, до сих пор ворчит из-за того, что я бросила постоянные тренировки. Ещё и экзамены. Почему в Японии их так много? Свободного времени почти нет, а меня ещё и с какого-то хрена приняли в студсовет. Ненавижу ответственность, а там этого дофига и больше. Сплошные обязанности, дополнительная работа и слишком мало плюсов. Это Акира во всём виновата, она же в своей новой школе тоже в студсовете, вот и решила взять меня на слабо. И самое печальное, что у неё получилось. Она, когда узнала про это, долго смеялась. Медленно поднимаюсь, отряхиваю юбку от несуществующей пыли, и на прощание говорю: — В общем, мам, пап, у меня всё хорошо. Возможно, пару дней я заходить не смогу, сами понимаете, школа и всё такое, но, как появится время, обязательно приду. Подхватываю школьную сумку и не спеша иду к выходу с кладбища, рядом, выплывая откуда-то со стороны, летит Уро, а сзади шуршит ещё одно проклятие, к присутствию которого я уже привыкла. Он всё равно мне ничего не сделает, Уроборос не позволит, только и может, что следовать до самого выхода и смотреть, как я ухожу. Первые пару раз проклятие ещё порывалось напасть, но всегда терпело неудачу, моя милая змейка, неизвестно как успевшая подрасти почти до двух метров, с лёгкостью скручивала его и отпугивала. Могла бы и убить, но проснувшийся во мне альтруист и исследователь не позволил ей этого сделать. Вот и бродит наш подопытный кругами, не зная, как ко мне подступиться и не напороться на Уро. Я не против, пусть делает, что хочет, я буду только смотреть и осторожно проверять, когда же он начнёт меня слушаться. А вот и выход. Жизнь снова кипит, люди спешат по своим делам, машины мчатся по дорогам и на тоску времени нет. Хмурюсь, слыша продолжающийся шорох, и быстро оглядываюсь по сторонам, убеждаясь, что никто на меня внимания не обращает. Резко разворачиваюсь и наотмашь бью сумкой проклятие по волосатой морде. Попадаю точно в цель и кажется, что безобразная рожа, с маленькими глазками, большим носом и непонятными трубочками на месте рта, становится ещё и опухшей. — И куда ты собрался? — Смотрю на проклятие и ворота кладбища, за которые он успел выйти. Осмелел, зараза, решил преследовать? Хрен тебе, обломишься, сиди на положенном месте и не смей рыпаться. — Я спросила, куда собрался? Подхожу ближе, убедившись, что Уро бдит и готова, если что спасать меня. — Я тебе что говорила? Правильно, если хочешь жить, даже не смей думать, если ты вообще умеешь это делать, о том, чтобы уходить отсюда. Решил, раз тебя больше не трогают то всё можно? Нет, это не так. Мы тебя не трогаем до тех пор пока ты делаешь то, что нам нужно. Как там было?.. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Всё. Уяснил? Наступаю на костлявую руку, обтянутую серым подобием кожи, и слышу какой-то тихий то ли скулёж, то ли писк. Удовлетворённо, едва заметно улыбаюсь. Жестом прошу Уро не вмешиваться, мне нужно самой кое в чём убедиться. Усиливаю давление на руку проклятия, оно начинает скребсти по земле пальцами, но ни нападать, ни выдернуть руку даже не пытается. Хм, это интересно. Оно больше меня, сильнее, выглядит куда опаснее со своими шипами на спине, но сейчас именно я возвышаюсь над ним, а ему остаётся только лежать на земле и терпеть, ждать, когда же мне надоест. Определённо, становится всё интереснее и интереснее. — Бобик, — на моё обращение не реагируют, но никто и не ждал, что это будет просто. — Бобик, я к тебе обращаюсь. Ещё раз посмеешь выйти за пределы кладбища и можешь даже не надеяться на лёгкую смерть, понял? Я тебя найду, где бы ты не спрятался, и буду медленно ломать твои кости, буду резать тебя по маленьким кусочкам, и ты тогда будешь ещё жив, уж я постараюсь, чтобы это было так, а потом скормлю первому попавшемуся проклятию. Возможно, даже Уро не откажется позабавиться с тобой. Ты меня понял? На свой страх и риск кладу руку на голову проклятия, провожу по жестким, грязным волосам, одновременно с этим убирая ногу с его руки. Набрасываться на меня оно не спешит и я более смело глажу его по голове. — Молодец, — отступаю на шаг, смотря как проклятие собирает конечности в кучу. — А теперь марш на место. И чтобы больше такого не было. Улыбаюсь, когда оно послушно разворачивается и медленно идёт обратно на кладбище, но я, чисто для профилактики, подгоняю его пинком, после которого проклятие живо скрывается среди могил. Киваю сама себе, убедившись, что метод «кнута и пряника» работает как нельзя лучше. Единственный минус — время, на дрессировку уходит слишком много времени, но, думаю, это тоже можно исправить, осталось только придумать способ и найти новое проклятие. Ловлю на себе недовольный взгляд Уро и чуть виновато улыбаюсь, извиняясь за, как ей кажется, необоснованные и лишние риски. Я же пытаюсь, как можно скорее разобраться со своими способностями и понять, в каких случаях я могу действовать свободно, а когда мне следует отступить, предоставив Уро самой разбираться с проблемами, в лице недружелюбно настроенных проклятий. Я не могу всё время полагаться на мою змейку, нужно и самой уметь хоть что-то, а то моё чувство собственного достоинства не выдержит, скончавшись в страшных муках. Уроборос быстро пролетает рядом с моим лицом и по щеке неприятно бьют семь пернатых крылышек, которые хоть и мягкие, но всё равно могут доставить неудобства в такие, как сейчас моменты. Это она так показывает, что обиделась и теперь мне обязательно нужно загладить свою вину, устроив ей дома сеанс почёсывания спинки и крылышек. Я не против, она забавно полу-шипит, полу-урчит, когда трогаешь у основания крыльев. Бросаю взгляд на новенькие, недавно купленные наручные часы и понимаю, что безбожно опаздываю и, если не потороплюсь, могу не успеть даже на второй урок, первый идёт уже минут двадцать как. Прибавляю шаг, а потом и вовсе перехожу на бег, обгоняя Уро, которой ничего не остаётся кроме того, чтобы тоже ускориться и последовать за мной.

***

Ну, на второй урок мы успели. Правда, для этого пришлось перелезать через забор, чтобы не наткнуться у ворот на охранника, который готов каждого опоздавшего лично отвести к директору, а мне такие проблемы сейчас вообще ни к чему. Забор был высокий, сопротивлялся, но против летающей Уро ничего противопоставить не мог, благодаря чему я оказалась на территории школы даже не попортив форму. Надеюсь, никто ничего не видел. Переодеваю обувь и, закинув сумку на плечо, иду к своему классу. В коридоре туда-сюда бродят ученики, кто-то просто стоит у окон, разговаривая с друзьями. Я делаю невозмутимый вид, словно нахожусь в школе с самого утра, а не буквально пять минут назад пробралась через забор, до этого пробежав марафон на огромной скорости. По пути вижу несколько знакомых мне девочек, моих кохаев из художественного клуба, они весело щебечут о каком-то новом аниме, о том какой главный герой красавчик и как бы они хотели оказаться на месте его девушки. Они, завидев меня, здороваются и спрашивают, смогу ли я прийти сегодня в клуб. Приходится их расстроить, мне сегодня надо в студсовет и это, к величайшему сожалению, отложить на потом нельзя, как бы мне ни хотелось. Наконец, перед самым звонком, захожу в класс и не обращая внимания на провожающие меня взгляды одноклассников сажусь за свою парту у окна. Вопросов мне задать никто не успевает, звенит звонок и через пару секунд заходит учитель, добрейшей души старичок с блестящей лысиной на затылке. Ага, значит у нас литература и я вполне могу отдохнуть или заняться своими делами. Весь урок в итоге я делала наброски проклятий, которых мельком видела на этой неделе и по какой-то причине не успела внести в основной дневник. За последние пару лет у меня накопилась куча рисунков, набросков на клочках бумаги и ещё примерно столько же можно найти на полях тетрадей, так что я уже достаточно хорошо набила руку, чтобы рисовать проклятия чуть ли не на ходу. И, конечно же, все, кто хоть раз видел мои художества, не понимают, почему я рисую монстриков, всегда, везде и постоянно, а не нарисую какой-нибудь пейзаж или портрет. Я могу, отвечаю им, но это не интересно. Большинство соглашаются, говоря, что у меня очень богатая фантазия, а я посмеиваюсь, рисуя новое проклятие, которое вижу у них за плечом, на голове или просто случайно замеченное в школе, на улице и вообще где угодно. Вновь звенит звонок и я поднимаю голову. Как раз вовремя, ко мне уже идёт Хироши, староста класса, и Хана, его девушка и по совместительству моя главная заноза в одном месте на протяжении двух лет, с которой мы ещё на первом году не поделили парту у окна, а потом ещё что-то, и ещё, и ещё-ещё-ещё. У нас с ней взаимная неприязнь с первого взгляда и слова, так сказать. Едва удерживаюсь от того, чтобы скорчить кислую мину, да такую, чтоб у них полностью отпало желание подходить ко мне ближе, чем на три метра. Но нет, я воспитанная девочка и потому пытаюсь отогнать их взглядом «свалите, свалите, свалите, СВАЛИТЕ и не подходите». И естественно они его не замечают, или только делают вид, что не замечают. — Где ты была на первом уроке? Опять шлялась возле того квартала? — без приветствия начала эта… стерва, скрестив руки под грудью и окидывая меня пренебрежительным взглядом. Намеренно игнорирую её и жду, когда в дело вступит Хироши, он, на мой скромный взгляд, более адекватен. — Доброе утро, — он чуть наклонил голову, я повторила его действие. — Почему ты отсутствовала на первом уроке? — Я была занята и совсем не следила за временем, — Хана вздёрнула нос и фыркнула, видимо собираясь в очередной раз обвинить меня в какой-то глупости, вроде той, где она видела меня рядом с Кабуки-тё, кварталом развлечений в Синдзюку, но ничего не говорит, остановленная своим парнем, которому, видимо, нужны подробности, чем именно я занималась. — Навещала родителей. Хироши кивает, понял сложившуюся ситуацию, но всё равно просит в следующий раз быть более внимательной ко времени или ходить после уроков. Я покорно соглашаюсь, хоть и знаю, что ничего не изменится и я так же буду ходить по утрам, только на первый урок, возможно, буду приходить вовремя, сегодня просто возникли непредвиденные обстоятельства, из-за чего я и задержалась дольше обычного. Хана благоразумно молчит, хотя по её лицу сразу понятно, что сказать ей хочется очень много и приятного там будет мало. Знаешь, я бы тоже хотела вслух высказать всё, что о тебе думаю, но, как я уже говорила, я воспитанная. Именно поэтому молча окидываю её презрительным взглядом и демонстративно отворачиваюсь к окну, показывая, что наш разговор закончен. Хорошая сегодня погода, как бы дождь не пошёл.

***

Без стука открываю дверь, за что получаю неодобрительный взгляд, но не больше. Такеши, можно сказать, привык к тому, что иногда я могу полностью игнорировать правила, хотя минут десять назад сама же отчитывала кохаев за нарушение дисциплины, и реагирует уже не так явно, как было в первый год нашего знакомства. Мне тогда приходилось выслушивать целые лекции на темы правил поведения в обществе, этикета и соблюдения порядка в школе. Сначала это было даже забавно и порой я специально могла сделать что-то не так, правда, спустя пятнадцать минут у меня уши вяли от его монотонного голоса. Такеши такой человек, который старается следовать всем правилам, избегать проблем на ровном месте, решать эти самые проблемы, если они вдруг появятся, как можно быстрее и качественнее, а люди, которые не следуют правилам, вызывают у него недоумение напополам с неодобрением, ведь правила сделаны для более удобной жизни и он не понимает зачем создавать себе лишние хлопоты. Честно сказать, познакомилась я с ним намеренно, рассчитывая на его помощь с учёбой. Он был прилежным учеником, находился в хороших отношениях со многими учителями и вообще я думала, что завести себе друга-отличника моя самая гениальная идея из всех. Уже представляла, как он будет решать за меня все эти страшные уравнения, где букв больше, чем цифр, но вынуждена была жёстко обломаться. Подружиться мы подружились, пусть на это и ушёл почти месяц, а вот дальше случилось то, чего я не предусмотрела — вместо того чтобы сделать вместо меня он начал объяснять мне всю тему заново и стоял над душой, пока я мучилась с этими уравнениями. После этого я попала по полной. Он проверял выполнила ли я домашнее задание, как усвоила новую тему и не забыла ли старую, периодически давая мне листочки с задачками или примерами. Мне казалось, будто я сама себя загнала в ад, а мой чёрт с каменной рожей стоит за спиной, сверкая стёклами очков, и периодически качает головой, указывая на ошибки. — Ты сегодня опоздала, — вяло отмахиваюсь от его слов, растекаясь лужицей по столу. Такеши садится на своё место во главе стола, как-никак он у нас президент студсовета, и поправляет очки, причём делает с какой-то долей пафоса, что самой хотелось бы попробовать повторить. — Перейдём сразу к делу, ты сегодня, вроде бы, куда-то собиралась, потому я скажу тебе твои обязанности и можешь идти, остальным я расскажу всё сам. — он отвлёкся от тетради с заметками и встретился с моим сияюще-благодарным взглядом, после чего быстро вернулся к записям. Ути-пути, какой же он лапочка, когда проявляет такую свою заботу в мелочах. — Для тебя заданий не так много: надо договориться с художественным клубом насчёт плакатов, собрать и проверить бланки о вступлении в клуб, всё же ты сейчас там за старшую, и, желательно, найти того, кто заменит тебя на должности после выпуска, следует озаботиться этим заранее и подготовить кандидата. В принципе, это всё, остальное либо не так важно, либо к тебе не относится. Вопросы? Киваю и уточняю, так ли нужно уже сейчас искать себе замену, целый год же ещё впереди, но в итоге получаю мини-лекцию на тему «готовь сани летом». Да-да, я поняла, нужно думать наперёд, позаботиться о будущем уже сейчас и вообще быть более ответственной, не первый раз уже слышу. Хочу спросить о том, насколько мы свободны в выборе дизайна плакатов, но успеваю только открыть рот, как дверь резко открывается и в кабинет буквально пулей влетают две чем-то встревоженные девочки из моего клуба. — Семпай! — в два голоса говорят они — Там… мы не хотели!.. случайно… Киоко пыталась, но… Простите! Из их сбивчивых объяснений я абсолютно ничего не поняла, а оглянувшись на Такеши увидела на его лице то же непонимание, что и у меня, только он ещё и хмурился, скорее всего, из-за того, что они ворвались так внезапно и не постучали. — Успокойтесь, — удивительно, как Такеши удаётся одним лишь словом угомонить девочек, которые встали перед столом, уперев виноватый взгляд в пол. — Теперь, пусть кто-нибудь один чётко скажет, что случилось. Они быстро переглянулись, но всё же решили, кто будет говорить.  — Сейкатсу-семпай, мы правда не хотели чтобы так произошло. Это вышло случайно. Мы заговорились, а она подошла слишком неожиданно и мы испугались. Краска попала, небольшое пятнышко, мы хотели попробовать всё исправить, но ничего не получилось. Простите, — девчонки синхронно поклонились, а до меня так и не дошло, что такого ужасного произошло, уверена всё не так плохо, как им кажется… — мы испортили вашу картину. Секунда на осознание сказанного и я срываюсь с места в направлении клубной комнаты. Игнорирую встрепенувшегося Такеши, девчонок-кохаев и на полной скорости несусь по коридорам, огибая препятствия в виде немногочисленных учеников и ещё более немногочисленных учителей, чувствуя, как сильно бьётся сердце, как оно сжимается от страха, при одной лишь мысли, что что-то могло случиться с той картиной. Врываюсь в кабинет, сразу же направляясь к самому дальнему углу, где располагается моя зона с той самой неприкосновенной картиной, на которую я запретила даже дышать всем кроме себя, но и я стараюсь делать это через раз. Боковым зрением улавливаю какое-то движение справа и отстранёно думаю, что бы могло понадобиться здесь Хане. В следующее мгновение этот вопрос меня интересует уже меньше всего. На холсте изображёна какая-то улица вечернего Токио. Яркая, красочная, с множеством вывесок и безликой толпой случайных прохожих, на которых даже взгляд не задерживается. Всё внимание было обращено на спину идущего сквозь эту толпу мужчины, люди на картине словно расступались перед ним, и он ни капли не сомневаясь шёл вперёд. Он мог бы стать таким же безликим, как и остальные люди, но цеплял взгляд крепкой, широкой спиной, короткими прядями чёрных волос, сильными руками и подтянутыми бедрами. Всё в нём чем-то да отличалось от обычных людей, заставляло смотреть на гордо удаляющегося мужчину, как на нечто особенное. Выделялось пятнышко. Действительно маленькое, бледно-жёлтое пятнышко. Оно было как раз на небольшом участке свободного пространства на асфальте за спиной мужчины и портило всю суть картины, привлекая внимание. Хотелось выть от отчаяния, заламывать руки, биться головой обо все ближайшие поверхности. Хотелось, очень сильно хотелось, но приходилось сдерживаться, здесь были мои кохаи и они не поймут, если я сейчас начну истерику. Крепче сжимаю губы, давя в себе крики, и пытаюсь воззвать к здравому смыслу, который может подсказать ответ на главный вопрос: как всё исправить? — Эм, семпай, — осторожно зовут за спиной, но я раздражённо машу рукой, чтоб не мешали мне думать. — Может вам просто закрасить его или как-нибудь обыграть, — неуверенно прозвучал тихий голос. Почти вижу как рядом с моей головой загорается лампочка и быстро хватаю краски и тонкую кисточку, надеясь, что успею осуществить задуманное до того как вдохновение вновь канет в небытие на неизвестный срок. Спустя десять минут кропотливой работы, отступаю на шаг, сдувая с лица выбившиеся из хвоста пряди, и придирчиво смотрю на картину, над которой работаю последние два года. Пятнышко превратилось в изящный цветок, одиноко лежащий на асфальте посреди оживлённой улицы, оставленный кем-то случайно или намеренно. Видел ли уходящий мужчина цветок или же нет — остаётся только гадать. Для меня это даже не так важно, нарцисс прочно занял своё место на картине.