Часть 1. Там, где заканчивается доверие.

Хогвартс жил своей жизнью — шумной, насыщенной, вечно спешащей куда-то, полной голосов, шагов, магических всполохов и запахов пергамента. С наступлением вечера коридоры постепенно пустели: студенты отправлялись в гостиную, кто-то — на ужин, кто-то — в библиотеку. Но Гермиона Грейнджер, в этот вечер отклонилась от обычного маршрута который вел к библиотеке. Она знала, что Рон задержится на тренировке по квиддичу: Гарри снова устроил им «повышенные нагрузки», а значит, парни вернутся усталые, голодные и раздражённые. А Гермионе хотелось сделать ему приятное — просто встретить, сказать пару тёплых слов, поддержать. После всех их недавних ссор это казалось правильным. Маленьким шагом навстречу. Она не торопилась, задумчиво перебирая в пальцах ремешок сумки. На душе было странное волнение — будто она приближалась к чему-то важному, хотя сама не понимала к чему. Сделав несколько поворотов, она вышла к двери раздевалки и только тогда заметила, что внутри кто-то явно находится. Слышались тихие, приглушённые звуки. Не похожие на разговор. Не похожие на шутку. Не похожие… на что-то, что она должна была услышать. Нечто в глубине груди болезненно сжалось. Наверное, парни просто обсуждают тренировку, — попыталась успокоить себя Гермиона, но сердце отчего-то забилось быстрее. Она могла развернуться. Она должна была развернуться. Но любопытство — её верный друг и худший враг — мягко подтолкнуло её вперёд. Она приоткрыла дверь всего на несколько сантиметров, желая лишь убедиться… всего лишь на секунду… всего лишь мельком… И весь мир рухнул. В глубине раздевалки, в полосе света от единственного магического фонаря, Рон — её Рон, её глупый, тёплый, рыжий Рон — прижимал к себе темноволосую ведьму, жадно целуя её так, как Гермиону… как её он не целовал никогда. Руки его блуждали по чужому телу уверенно, жадно, так, будто это происходило далеко не в первый раз. Время не просто замедлилось — оно будто застыло. Гермиона стояла неподвижно, словно каменное изваяние. Она не могла дышать. Мир сузился до этой одной сцены, до этих двух тел, так тесно переплетённых. Она ждала, что проснётся. Она молилась, чтобы проснуться. Но кошмар не исчез. Первые секунды — шок. Следующие — боль. Потом — злость, горячая, рвущая изнутри. Глаза наполнились слезами, мешая сосредоточиться на том что она видела перед собой.Рука с палочкой задрожала — магия, чуткая к её эмоциям, откликнулась мгновенно. Искры прошили воздух, запахло озоном, и один из старых шкафчиков с оглушительным хлопком разлетелся в стороны. Этого оказалось достаточно. Рон резко отпрянул от девушки, испуганно оборачиваясь. — Миона?.. — голос сорвался. — Я… Ты всё не так поняла! Гермиона шагнула внутрь. Свет дрожал от магии, исходившей от её палочки. Лицо было бледным, глаза — полными слёз и ярости. Она казалась одновременно хрупкой и страшно опасной. Темноволосая ведьма, та самая, даже не взглянув на Гермиону, торопливо подхватила сорванную блузку, прикрыла дрожащими руками наготу и исчезла за дверью, едва не спотыкаясь. Дверь хлопнула с таким звуком, будто подводя черту. Они остались вдвоём. — Гермиона… — Рон судорожно застёгивал рубашку, сбивчиво поправлял волосы. — Это… это не то, что ты думаешь! Это просто ошибка. — Ошибка? — её голос прозвучал тихо, но в тишине раздевалки он отдался, как грозовой раскат. — Ты называешь это ошибкой? — Да! Ну… то есть… — он беспомощно замахал руками. — Мы просто… ну… расслаблялись. Ты же понимаешь, квиддич, нагрузки… — Не смей подходить ко мне — предупредила Гермиона, увидев, что он сделал шаг. Он замер, как будто перед ним стояла не девушка, а дикий зверь, готовый броситься. — Сколько это длится? — тихо спросила она. — Сколько времени ты… развлекался за моей спиной? — Да нет же! Это… Я просто хотел снять стресс! Ты всегда занята! Ты никогда… — Не смей, — палочка вздрогнула в её руке. — Не смей даже пытаться обвинить меня. Но он уже потерял контроль. — А кто? Кто должен был догадаться о моих потребностях?! — выкрикнул Рон, багровея. — Я парень, Гермиона! Я тоже хочу близости! Ты думаешь только о своих учебниках! Что мне было делать? На моём месте любой нормальный парень… Её боль на мгновение уступила место ледяной ярости. — «Нормальный парень» не изменяет, — отчеканила она. — Нормальный парень говорит. Нормальный парень не предаёт. Но Рон словно не слышал. — Ты сама во всём виновата! Ты холодная, ты занята только собой! Я не железный! И да, я не собираюсь извиняться за то, что хотел… — Всё. — Она сделала глубокий вдох. — Хватит. Она развернулась, сердце будто рвалось на части. — Я не прощу этого, Рональд, — сказала она ровным голосом, в котором не осталось дрожи. — Никогда. Она почти дошла до выхода, когда услышала за спиной его последний, отчаянно-глупый выпад: — Ты и месяца без меня не протянешь! Кто тебя вообще полюбит? Ты бесчувственная, как камень! Любой парень сбежит, едва услышав твой заумный бред! Эти слова ударили больнее, чем всё остальное. Больнее, чем поцелуй, чем предательство. Словно нож, вонзившийся в то, что осталось от её сердца. Гермиона не оглянулась. Она просто побежала прочь — сквозь коридоры, мимо лестниц, не слыша собственных шагов. Слёзы текли сами, смешиваясь с дождём, который хлестал по щекам, когда она выбежала наружу. Гроза над Хогвартсом бушевала яростно. Молнии освещали замок, как гигантские рваные вспышки от фотографий, делая всё слишком резким, резким до боли. Но Гермиона ничего не видела. Она шла, шла вслепую, по памяти, будто под действием заклинания. Её руки дрожали, одежда прилипала к телу, волосы путались и липли к лицу. Мир вокруг потерял контуры, стал серым и размытым. Как она добралась до Гриффиндорской башни — она не помнила. На автопилоте произнесла пароль, на автопилоте прошла мимо удивлённой Джинни, которая уже открывала рот, чтобы спросить, что произошло. Но Гермиона даже не услышала её. Просто прошла мимо, будто призрак. Слава Мерлину, что у старост была собственная комната. Слава Мерлину, что ей не нужно было объяснять, не нужно было лгать, не нужно было делать вид, что она в порядке. Дверь закрылась. Заклинание тишины легло на стены. И мир рухнул окончательно. Гермиона упала на кровать и впервые за долгое время позволила себе заплакать — по-настоящему, не пытаясь сдерживаться, не пытаясь выглядеть сильной. Слёзы текли без остановки, горячие, солёные, громкие. Она рыдала так, будто могла этим смыть весь ужас вечера, всю боль, всю пустоту. Мысли резали по живому: «Он сказал, что я бесчувственная…» «Он сказал, что нормальный парень не стал бы ждать…» «Он… Он правда так думал обо мне?» Она считала себя умной. Сильной. Проницательной. Но, возможно… она ошибалась. Неужели я правда такая? Неужели настолько невыносимая? Голова болела, грудь сжимала тяжесть, как будто кто-то поставил на неё каменную плиту. И где-то посреди рыданий, посреди звенящей в ушах тишины, она незаметно провалилась в сон — тёмный, тревожный, полный обрывков фраз, лиц, смеха Рона и той девушки… Сон, где боль повторялась снова и снова. Гроза за окном продолжала бушевать, как будто отражая шторм, поднявшийся внутри неё.