Часть 2. Поддержка

Гермиона медленно разлепила глаза, веки словно были пропитаны свинцом. Голова болела — не острая боль, а тягучая, тупая, отягощающая каждый вдох. К коже неприятно липла грязная одежда, ещё не высохшая после вчерашней грозы. Она лежала поверх одеяла, даже не помнив, как рухнула на кровать. В комнате было тихо, но тишина давила, будто отголоски вчерашней грозы всё ещё стучало по стенам. Сквозь окно пробивался утренний свет. Уже была суббота. И впервые за все годы обучения Гермиона была благодарна выходному. Ей не нужно было идти на занятия, отвечать перед преподавателями, объяснять что-то друзьям… Она не хотела ничего — ни читать, ни думать, ни даже подниматься с кровати. Её мысли были как мятая бумага — скомканные, рваные, нервные. Но оставаться лежать было хуже. Пересилив себя, она медленно поднялась, ощущая, как ноют мышцы от того, что всё тело сжалось в комок ночью. Шатаясь, словно после бессонной недели, она направилась в душ. На ходу стягивая испорченную одежду — грязь, рвущиеся нитки, заломы от того, как она ночевала прямо в форме. Даже сейчас от одежды тянулся запах мокрой земли и грозовой пыли. Оказавшись под струями горячей воды, Гермиона впервые за сутки позволила себе немного расслабиться. Горячие потоки стекали по коже, и она почувствовала, как в этот момент невидимая тяжесть хоть немного ослабевает. Но внутренняя грязь… та, что поселилась под рёбрами, будто въедалась в неё глубже. Она терла кожу мочалкой почти до красных следов, будто надеясь стереть прикосновения Рона, его руки, которыми он обнимал другие тела. Хотела смыть слова, сказанные вчера, смыть ощущение, будто её сделали виноватой в собственном унижении. Отмыть предательство невозможно. Но горячая вода немного притупила боль. Через какое-то время, уже закутавшись в мягкое полотенце, она увидела на часах, что утро давно прошло. Почти полдень. Завтрак она пропустила. Живот болезненно заурчал, но голод казался чем-то очень далёким, неважным. Всё тело будто пронизывала усталость, словно она всю ночь не спала, а бежала марафон. Одетая в простые джинсы и просторный серый свитер, она тихо вышла из комнаты. Сегодня ей не хотелось ничего объяснять. Даже себе самой. Гостиная Гриффиндора была почти пустой — пара младших учеников сидели возле камина, играя в миниатюрные волшебные шахматы, которые громко щёлкали фигурами. В субботу большинство предпочитали поспать подольше или проводить время с друзьями. Слово «друзья» болезненно кольнуло в груди. Как я скажу им? Джинни — сестра Рона. Гарри — его лучший друг. А если они… если они думают так же, как он? Если считают меня занудной, бесчувственной…? Мысли шли по кругу, не давая ни передышки, ни спасения. Коридоры Хогвартса встретили её запахом старого камня, воска и тихого шороха магии. Гермиона шла по ним медленно, ненадолго забываясь в памяти. Вспоминала, как они с Роном спорили из-за домашних заданий. Как он смешно хмурил брови, когда не мог решить простейшее заклинание. Как они смеялись втроём с Гарри… Как ругались. Как мирились. Как думала, что любит его. Мысли становились всё тяжелее, будто каждый шаг по коридору вёл её глубже в собственные сомнения. Она остановилась перед входом в Большой зал и посмотрела внутрь. К счастью, Рона она не увидела. Пара учеников, да Невилл, оживлённо обсуждающий что-то с Луной Лавгуд. Луна задумчиво махала руками, словно ловила невидимые нити. Обычно Гермиона бы улыбнулась, но сегодня улыбки не нашлось. Она прошла к самому краю стола и тихо присела, словно стараясь стать невидимой. Взяла тарелку, начала накладывать немного еды — хотя аппетита почти не было. Но Луна заметила её. Луна всегда замечала то, что другие пропускали. — Добрый день, Гермиона, — мягко сказала она, наклонив голову набок. — Сегодня над твоей головой летают очень шумные мозгошмыги. Они слетаются, когда мысли слишком громкие. Что-то случилось? Гермиона едва удержалась, чтобы не сжаться в комок от этих простых, но слишком точных слов. — Всё в порядке, Луна. Просто не выспалась, — тихо ответила она, уткнувшись в тарелку так, чтобы Луна поняла: разговаривать она не намерена. Но Луна, вздохнув, продолжила: — Странно. У Рона сегодня тоже слишком много мозгошмыгов. Словно кто-то разозлил их до невозможности. Таинственная улыбка тронула её губы, и она безмятежно вернулась к беседе с Невиллом, будто сказала что-то совершенно очевидное. Гермиона посмотрела на неё, как на загадку, которую невозможно разгадать. Луна всегда была странной, но временами казалось, что она видит больше, чем говорит. С трудом доев пару бутербродов, Гермиона завернула ещё один и допила остывший кофе. Она хотела уйти раньше, чем сюда придёт кто-то, кого она не готова видеть. Но едва она вышла из зала, как услышала быстрые шаги. И уже через секунду рука Джинни крепко ухватила её за локоть. — Гермиона! — Джинни была запыхавшаяся, щёки раскраснелись. — Я искала тебя все утро.Ты пугаешь меня и Гарри. Что случилось? Вчера ты пришла вечером… такая… — она замяла слово, будто не находя нужного. — Разбитая. Вы с Роном поссорились? Он что-то сделал? Гермиона отвела взгляд, пытаясь высвободиться. — Джинни, я сейчас не хочу это обсуждать. И уж точно не здесь, на виду у всей школы… Но Джинни была упрямой — иногда даже слишком. — Гермиона Джин Грейнджер, — сказала она тем самым голосом, которым Молли могла остановить любого из братьев. — Ты не будешь убегать от нас. Я не позволю тебе закрыться и мучить себя в одиночку. Мы идём в твою комнату. Я сделаю нам чай, и ты всё расскажешь. Поняла? Сопротивляться смысла не было. И сил тоже не было. Гермиона молча пошла рядом, позволяя младшей Уизли тащить себя вперёд. Если Джинни что-то решила, остановить её могла разве что Молли — и то не всегда. В гостиной их встретил Гарри. Он поднялся с кресла, с глазами в которых плескалось беспокойство. — Гермиона, всё нормально? — он начал было подходить ,но заметил суровый взгляд Джинни и осёкся, решив, что расспросы лучше оставить на девушку. Они вдвоем поднялись в комнату Гермионы. Джинни сразу засуетилась у её маленького заколдованного чайника, который всегда поддерживал воду горячей. Гарри остался в гостиной, понимая, что сейчас разговор не для него. Заварив две чашки зелёного чая, Джинни села на кровать рядом с Гермионой, поставила одну чашку перед ней и ободряюще положила руку ей на плечо. — Гермиона… — тихо начала она. — Я твоя подруга. Что бы ни произошло, я буду рядом. Скажи мне. Давай я помогу. Гермиона долго молчала. Внутри всё будто застыло — слова не желали выходить наружу. Но её треснувшая, уставшая душа тянулась хотя бы к кому-то. Она шмыгнула носом. — Он… изменил мне, Джин, — голос сорвался. — Он… я… я вчера зашла в раздевалку. А там… он и какая-то девушка… — слова дрогнули, и она закрыла лицо руками. — Тут уже ничего не исправить. Пару секунд Джинни не двигалась. А потом резко обняла её, прижимая к себе крепче, чем когда-либо. Гермиона выдохнула, и боль развернулась в груди, потоком рвущаяся наружу. Слёзы опять застлали глаза. — И я не хотела говорить… — всхлипнула она. — Ты ведь его сестра. А Гарри его лучший друг. Я думала… что вы… что все думают как он. Что я… бесчувственная. Что я занудная. Что сама виновата… Джинни сжала её крепче. — Гермиона. — Голос Джинни дрожал — но от ярости. — Как ты могла подумать, что я когда-нибудь поверю в такую чушь? То, что он сделал, — отвратительно. Он идиот. И трус. И слабак. И я настолько злюсь, что, возможно, завтра он будет бегать от моего летучемышиного сглаза по всему Хогвартсу. Гермиона судорожно втянула воздух, всхлипывая, но уже медленнее. Джинни продолжила поглаживать её по спине — успокаивающе, уверенно, так, как умела только она. — Я на твоей стороне. Всегда. И Гарри тоже. Не сомневайся ни секунды. Это вина Рона. Полностью. Гермиона ощутила, как будто что-то тяжёлое наконец исчезло из её груди. Не полностью — шрамы останутся. Но стало легче дышать. Легче жить. Она хрипло прошептала: — Джин… что мне теперь делать? Уизли отстранилась и — совершенно серьёзно — улыбнулась своей хищной, почти демонической улыбкой, от которой дрожали даже близнецы. — Конечно же… мстить, — сказала она торжественно. — Мой недалёкий брат ещё поймёт, кого он потерял. И в этот момент Гермиона впервые за сутки позволила себе слабую, совсем хрупкую, но настоящую улыбку.