Глава 5: Истина, сильнее вакцины

      Их поместили в отдельный, скромный дом на нейтральной территории, у подножия заснеженных гор. Это не была тюрьма, но и свободой это назвать было нельзя. Каждый их вздох, каждый шаг находился под пристальным взглядом часовых от Верстании и ГНДР. Но для Кэтрин и Пугода эти месяцы стали самым странным и самым прекрасным временем в их жизни.       Страх стал их тихим спутником, но он отступил перед чудом, что происходило с Пугодом. Его тело, всегда собранное и подтянутое, менялось, округлялось, наполняясь новой, тихой силой. По ночам Кэтрин прижималась ухом к его животу, слушая таинственную, новую жизнь, и её собственное, некогда чужеродное тело, отвечало ей тихой, умиротворяющей пульсацией. Они были двумя половинками одного целого, двумя сторонами одной аномалии, породившей чудо. - Он толкается, - шептал Пугод однажды вечером, положив её руку себе на живот. Его глаза, такие яркие и серьёзные, сейчас светились безмятежным счастьем.       Кэтрин чувствовала под ладонью лёгкий, настойчивый толчок. И в этот миг не было ни вируса, ни вражды, ни страха перед будущим. Была только она, он и их ещё не рождённый малыш. Они наслаждались каждым мгновением этой вынужденной идиллии, копя воспоминания, как драгоценности, зная, что скоро их сердца могут быть опустошены безжалостной вакциной, которая сотрёт всю любовь.       День, когда у Пугода отошли воды, стал днём тихой паники. В дом ворвались лекари и наблюдатели. Кэтрин, сжав кулаки, стояла в стороне, не в силах помочь, вынужденная лишь смотреть, как лицо её возлюбленного искажается гримасой боли. Она ловила его взгляд, пытаясь передать всю свою силу, всю свою любовь в одном взгляде. Его пальцы впивались в простыни, он стиснул зубы, и в тишине комнаты рванулся его сдавленный крик, а затем - пронзительный, чистый плач новорождённого.       Слёзы без звука потекли по лицу Кэтрин. Это был её сын. Их сын!       Но не было времени на умиление. Едва Пугод, бледный и обессиленный, прижал к груди завёрнутый в пелёнки крошечный свёрточек, как в комнате появились Секби и Веназар. В руках у лекаря сверкнули два шприца, наполненных жидкостью цвета морской волны. - Теперь, - сурово произнёс Секби, избегая смотреть на ребёнка. - Ваша часть договора. Кэтрин и Пугод обменялись одним единственным взглядом. В нём была вся горечь прощания, вся боль от неизбежного. Они знали, что это конец. Конец их безумию, их страсти, их странному, чудесному единству. - Пожалуйста... - тихо прошептал Пугод, прижимая к себе сына.       Но просьбы были уже неуместны. Лекарь быстрым, профессиональным движением ввёл вакцину сначала ему, затем Кэтрин. Укол был холодным и безжалостным.       Они замерли, ожидая. Кэтрин сжала руку Пугода, готовясь почувствовать, как стены возводятся в её душе вновь, как нежность в её сердце сменяется привычной холодной расчётливостью. Она ждала, что её взгляд на него станет взглядом врага. Она ждала, что физическое влечение, эта ось их мира, бесследно исчезнет…       …но ничего не происходило.       Только странная тяжесть внизу живота Кэтрин растаяла, словно её и не было. Лёгкость была непривычной, почти пугающей. Но всё остальное... всё остальное осталось. Она смотрела на Пугода - на его усталое, осунувшееся лицо, на его руки, так бережно держащие их сына, - и в её груди не вспыхнула ненависть. Вспыхнула та же, знакомая, всепоглощающая волна нежности, защиты и любви. Та самая, что заставляла её бросаться в бой, ломать устои и не бояться всеобщего осуждения.       Пугод поднял на неё взгляд, и она увидела в его глазах то же самое - не пустоту и не отчуждение, а лёгкое, почти робкое удивление, которое медленно, как рассвет, сменялось сияющей, безоговорочной радостью. - Кэтрин... - его голос дрогнул.       Она не сдержала улыбки. Широкой, сияющей, самой счастливой улыбки в своей жизни. Она шагнула к кровати, села на край и, не говоря ни слова, прикоснулась к щеке своего сына, а затем к щеке его отца. - Всё в порядке, - прошептала она. - Всё в порядке. Эти чувства никуда не ушли.       Оказалось, что вирус был лишь ключом. Он открыл потайную дверь в их душах, сломал барьеры, которые они сами возвели. Но то, что они нашли за этой дверью - настоящая, глубокая, всепобеждающая любовь, - принадлежала только им. Она была сильнее любого зелья, любой болезни, любой вражды.       Молодые родители, наконец свободные от чужого влияния, склонились над своим спящим сыном. Снаружи всё ещё стояли часовые, но они больше не имели значения. Их война закончилась. Началась жизнь.