Часть 4

Солнечный свет заливал гостиную в доме Уизли отражаясь в медных кастрюлях и играя на волосах Гермионы, склонившейся над длинным листом бумаги. Рон сидел напротив, с маркером в руке и выражением глубочайшей концентрации на лице, будто планировал не вечеринку, а военную операцию. — Ладно, — сказала Гермиона, — Семья Уизли — это, само собой, все. Мама, папа, Джордж, Анджелина, маленькая Роксанна, Перси, Одри, Билл, Флер, Виктуар и Доминик, Чарли… — Чарли точно приедет? — перебил Рон, делая пометку. — Он же в Румынии, с драконами. — Он уже подтвердил, Рон, — терпеливо ответила Гермиона. — Прилетает завтра. Дальше. Гарри, само собой. — Он придет, — уверенно сказал Рон, как бы отгоняя сомнения. — Куда он денется. — Надеюсь, — пробормотала и быстро добавила: — Хагрид, профессор Макгонагалл, профессор Дамблдор, профессор Флитвик… Рон замер с маркером над пергаментом. — Подожди. Профессора? На домашней вечеринке? С шариками и тортом? — Они наши друзья , Рон! — возмутилась Гермиона. — Альбус сказал, что они с удовольствием придут, если не будет срочных дел в школе. Рон представил себе профессора Макгонагалл в свитере с оленями (подарок миссис Уизли), пытающуюся проколоть воздушный шар, и невольно фыркнул. Но спорить не стал. Гермиона в вопросах морального долга и правильного поведения была непоколебима. — Хорошо, хорошо, — сдался он. Они продолжили список: Кингсли Шеклболт, Невилл с Ханной, Луна со своим мужем-натуралистом, Ли Джордан… А Гарри в этот момент был в своем кабинете в Хогвартсе, безуспешно пытаясь сосредоточиться на планах уроков. Приглашение от Гермионы лежало перед ним, ярко-желтое и праздничное. И среди гостей, аккуратным почерком Гермионы, было вписано: «Профессор Минерва Макгонагалл». Он начал нервничать. Видеть ее здесь, в замке, где все было пронизано субординацией и прошлым, было мукой. Но видеть ее там? В уютном, шумном, семейном доме Уизли? Где пахнет не пергаментом, а пирогами, где все смеются и обнимаются? Где она будет не «заместителем директора», а просто гостьей? Возможно, даже снимет мантию… Эта мысль была самым сладким искушением. Увидеть ее в другом свете. Неформальную. Возможно, улыбающуюся. И при этом осознавать, что для всех вокруг, и в первую очередь для нее самой, он навсегда останется «мальчиком, который выжил», сидящим за тем же праздничным столом. Он откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Рн уже чувствовал тот далекий, теплый запах яблочной выпечки из дома Уизли. И ему страстно хотелось верить, что, смешавшись с ним, он сможет уловить и другой, тайный аромат — запах ее кожи, наконец-то свободный от строгости. Через пару часов — Гермиона, — обратился Гарри к ней, закусывая бутерброд из бекона. — Гарри? Что случилось? — Почему ты решила позвать Макгонагалл? — выпалил он, не в силах сдержаться. — Профессора Макгонагалл, на день рождения? Гермиона отставила графин на стол, ее брови поползли вверх. — Потому что она наша друг и наставница, Гарри. Что в этом странного? Ты сам говорил, что она к тебе хорошо относится. — Это не дело хорошего отношения! — он прошелся по кухне, сжав кулаки. — Это... это будет неловко. Для всех. Она же... она другой формат. — Другой формат? — Гермиона скрестила руки на груди. — Гарри, она уже не наш профессор. Мы все взрослые люди. Она придет как гость, как Минерва. Альбус будет там, Хагрид... Это будет просто дружеская встреча. «Минерва». Это имя, произнесенное вслух в таком контексте, обожгло его. Для Гермионы это был просто логичный шаг — включить уважаемого старшего товарища в круг общения. Для него же это было подбрасыванием дров в костер его личного ада. — Мы не будем в своей тарелке, — буркнул он, глядя в пол. — И она тоже. Представь: Перси будет обсуждать с ней поправки к уставу Министерства, ты — новейшие исследования, а мы... — он махнул рукой, включая в «мы» себя, Рона и Джинни, — будем сидеть и вспоминать, как она снимала с нас баллы за бег по коридору. Это будет невесело. Гермиона смотрела на него, и ее недоумение медленно сменялось догадкой. Но догадкой неверной. — О, Гарри... — ее голос смягчился. — Ты все еще видишь в ней строгого профессора? Ты не можешь переступить через это? Поверь мне, она способна на обычную светскую беседу. И мы все уже выросли из тех школьников. Даже Рон. Она подошла и положила руку ему на плечо. — Все будет хорошо. Она часть нашей жизни, нашей истории. И было бы невежливо ее не пригласить. Ты же не хочешь ее обидеть? Ха! Обидеть ее? Он готов был на коленях ползти, лишь бы не видеть в ее глазах разочарования или, что хуже, жалости. — Нет, — прошептал он, сдаваясь. — Конечно, нет. — Вот и отлично, — Гермиона улыбнулась, снова взяв графин. — Не волнуйся так. Все будет замечательно. Она вышла обратно в гостиную, к спорам и смеху. Он понимал, что для Гермионы «замечательно» — это теплая, немного сентиментальная встреча поколений. Для него же «замечательно» означало несколько часов близости, которая была одновременно райской мукой. Видеть ее смеющейся, возможно, с бокалом в руке. Видеть, как она расслабляется. И знать, что между ними навсегда останется невидимая, но непреодолимая стена — стена ее восприятия его как вечного ребенка, частью «нашей истории», которую нужно пригласить, чтобы не обидеть.

***

В своей спальне в Хогвартсе Минерва Макгонагалл стояла перед высоким зеркалом в строгой деревянной раме. В руках она держала два платья — классическое черное шерстяное и бордовое, из плотного бархатистого крепа, с длинными рукавами и скромным вырезом. Она колебалась уже пятнадцать минут, что для нее, обычно молниеносно принимающей решения, было немыслимо. Это просто юбилей Минерва, — сказала она себе наконец, отбрасывая ненужные сомнения. О чём я вообще думаю? Пойду в том, что мне нравится больше. Они там все мои друзья, не будут же они рассматривать эту старую ведьму. Она надела бордовое платье. И в тот момент, когда ткань скользнула по её телу, облегая его с неожиданной, молчаливой точностью, в зеркале отразилось нечто большее, чем просто пожилая профессор, собирающаяся на вечеринку. Тот, кто поклонялся бы её форме, увидел бы чудо, высеченное временем не в руины, а в совершенную, прекрасную статую. Платье, казалось, было создано для этой фигуры. Оно подчеркивало линию плеч — все еще резкую, сильную, несущую десятилетия непоколебимой прямоты. Ткань мягко облегала грудь — не пышную, но удивительно четкую и высокую для её лет, сохранившую благородную, изящную округлость. Оно струилось по талии — не осиной, конечно, но поразительно тонкой и очерченной, напоминающей о строгой дисциплине и негнущейся воле, собравшей тело в элегантный, неоспоримый силуэт. Талия резко и красиво переходила в бёдра — округлые, сильные, по-королевски широкие, несущие в себе отголоски той самой, знаменитой кошачьей грации её анимага. Задняя часть платья, когда она слегка повернулась, обрисовывала ягодицы — упругие, высоко посаженные, не утратившие формы, а, напротив, отточенные годами быстрых, бесшумных шагов по мраморным лестницам Хогвартса. Она поправила рукав, и взгляд упал на её руки — пожалуй, самое откровенное свидетельство возраста, с тонкой, почти прозрачной кожей на тыльной стороне ладоней и выступающими венами. Но для поклоняющегося взгляда это были не старые руки. Эти руки манящие, с длинными, изящными пальцами… —Мерлин, может я выгляжу слишком вульгарно? Глупости, — вслух сказала она своему отражению, — Вполне прилично. Она накинула легкий темный плащ, взяла сумочку и вышла из комнаты, не подозревая, что её «вполне прилично» для кого-то в этом вечере станет видением сокрушительной, невозможной красоты, от которой перехватит дыхание и сожмется сердце от безнадежного желания. В Норе Он видел, как она вошла. Бордовое платье было не просто одеждой. Оно облегало ее, как вторая кожа, и при свете теплых ламп и камина Гарри видел то, что раньше было скрыто строгими мантиями: женственный изгиб груди, тончайшую, но отчетливую линию талии, резко переходящую в округлые, сильные бедра. Каждое ее движение, когда она снимала плащ и передавала его мистеру Уизли, было исполнено той самой кошачьей грации, которая сводила его с ума. Она улыбалась, здороваясь с миссис Уизли и Альбусом, и мягкий свет падал на ее высокие скулы и серебристые волосы, делая ее не стареющей, а вечной. Совершенной. Он не мог отвести глаз. Он пил ее вид, как умирающий от жажды, чувствуя, как каждый нерв в его теле натянут до предела, а в груди разливается сладкая, удушающая боль. Именно в этот момент к нему наклонился Перси. Старший брат, всегда безупречно правильный, с бокалом безалкогольного сидра в руке, прошептал прямо в ухо Гарри, не сводя восхищенного взгляда с Макгонагалл: — Признаюсь, я не ожидал, что наша профессор Макгонагалл в свои-то годы такая… горячая женщина. Великолепно сохранилась. Просто великолепно. Гарри вздрогнул так сильно, что едва не расплескал свой собственный напиток. Кровь ударила ему в лицо, смешав стыд, ярость и сокрушительное согласие. Он нервно, почти панически взглянул на Перси, но не смог вымолвить ни слова. Что он мог сказать? «Как ты смеешь»? «Это неуместно»? Любой протест выдал бы его с головой. Он лишь прохрипел что-то невнятное и отвернулся. Вечер продолжался. Шум, смех, музыка. Гарри механически участвовал в общих разговорах, отвечал на вопросы, но его внимание было магнитом притянуто к ней. Он видел, как она спокойно беседовала с Альбусом и Кингсли, как вежливо улыбалась рассказам Хагрида. — Мистер Поттер. Он обернулся так резко, что едва не задел ее. Она стояла перед ним. Близко. В бордовом платье она казалась выше, ближе, реальнее. Ее глаза за стеклами очков смотрели на него с легким, вежливым вопрошанием. — Я искала вас, — продолжила она, и в ее тоне был лишь деловой интерес. — Мы с Альбусом хотели вместе с вами прийти на день рождения мисс Грейнджер. Но вас не было в вашем кабинете. Вы здесь… давно? Вопрос был простым. Но в его подтексте Гарри слышал все: «Почему вы избегали нашей компании? ». И в то же время — абсолютную, убийственную недогадку. Для нее это был лишь вопрос логистики. Для него — обвинение в том, что он сбежал, не в силах вынести мысль о том, чтобы идти рядом с ней по темной дороге, ощущая ее присутствие в считанных дюймах от себя. — Да, извините, — он заставил себя отмахнуться, сделав вид, что поправляет манжет несуществующей рубашки. — Забежал к Хагриду по пути, задержался. Совсем забыл о времени. Ложь прозвучала плоско и неубедительно, но Минерва лишь слегка приподняла бровь — жест, который он знал как «я тебе не верю, но не буду настаивать». Она кивнула, вежливо, отстраненно. — Ясно. Приятного вечера, мистер Поттер. И она удалилась, смешавшись с гостями. После этого Гарри нашел спасение на том единственном фронте, где можно было потерять сознание, но не лицо — у стола с напитками. Он пил. Не стаканами, а каким-то тусклым, методичным способом, как будто пытался залить изнутри тлеющий пожар. Вино, крепкий сидр, снова вино. Шум вокруг стал приглушенным, лица расплывчатыми. Единственное, что оставалось в фокусе с пугающей четкостью — это она. Под звуки какой-то старой, мелодичной волшебной пластинки Перси Уизли, раскрасневшийся и явно тоже позволивший себе лишнего, с церемонным поклоном подошел к Минерве и что-то сказал, жестом приглашая на танец. И она улыбнулась, кивнула и положила свою руку на ладонь Перси. — С удовольствием, мистер Уизли, — прозвучал ее голос. Он видел, как ее рука легла на плечо Перси, как его рука осторожно обхватила ее талию — ту самую линию, которую Гарри мысленно обводил тысячу раз. Они закружились. Она двигалась с удивительной, естественной грацией. Платье облегало ее бедра, подчеркивая каждый поворот. Она что-то говорила, и Перси отвечал, сияя от гордости. Гарри осушил свой бокал до дна и потянулся за следующим. Больше он не мог на это смотреть, но и отвести взгляд был не в силах. Это была самая изощренная пытка — видеть ее в объятиях другого, пусть даже этот «другой» был просто вежливым бывшим учеником, и знать, что для нее это ничего не значит. Он не заметил, как из тени у камина за ним наблюдала Джинни. Она не танцевала. Ее взгляд, обычно такой прямой и горячий, теперь был пристальным и печальным. Она видела, как взгляд Гарри прилип к паре на импровизированной танцплощадке, как его челюсть напряглась, как он пьет, не обращая внимания ни на что вокруг. Она видела боль на его лице — ту самую боль, которую он никогда не показывал ей. И в ее сердце, рядом с давней обидой, шевельнулось леденящее понимание. Это была не просто зацикленность на прошлом или странная меланхолия. Он оперся о косяк двери, чувствуя, как пол уходит из-под ног. В ушах звенело. Именно в этот момент мимо него, хихикая, прошли двое младших Уизли — вероятно, друзья Джорджа или Чарли. Один из них, кивнув в сторону танцующих, громко шепотом процедил другому: — Смотри-ка, Перси хитрец! Зажигает с нашим ледяным директором! А Поттер? Он на неё пялится весь вечер, как придур… Минерва отпустила Перси, извинившись кивком, и повернулась. Её лицо, еще секунду назад смягченное улыбкой, застыло. Её взгляд, острый как скальпель, прошелся по хихикающей парочке, и те моментально смолкли, растворяясь в толпе. Потом этот взгляд нашёл Гарри. Она шла к нему быстрой походкой. — Мистер Поттер, — её голос прозвучал тихо, — Вы совершенно не в себе. Что это за безобразие? Он смотрел на неё, и пьяный туман на миг рассеялся, обнажив всю его боль. — Безобразие? — он горько усмехнулся. — Я просто… отдыхаю. Вы же развлекаетесь. Танцуете. — Я веду себя как взрослый человек на светском мероприятии, — отрезала она, её глаза сузились. — А вы стоите здесь, шатаясь, и позволяете себе… — она запнулась, не желая даже произносить ту глупую сплетню вслух. — Вы молодой человек, у вас вся жизнь впереди. Почему вы позволяете алкоголю так над собой издеваться? «Молодой человек». «Вся жизнь впереди». Эти слова были последней каплей. — Я давно не ребенок, профессор, — прошипел он, наклоняясь к ней так близко, что почувствовал её запах, смешанный теперь с ароматом торта и её легкими духами. И никто за меня не несёт ответственность. Никто. Я сам решаю, где и сколько выпить. И я… — он сделал паузу, его пьяный взгляд скользнул по её лицу, по упрямому подбородку, по губам, которые он никогда не коснётся, — я так хочу. Идите. Развлекайтесь дальше. С директором. С кем хотите. Он намекал? Да. Но он намекал на пропасть своих чувств, а она слышала лишь дерзость пьяного выскочки. — Вы перешли все границы, Поттер, — произнесла она — Вы оскорбляете и себя, и окружающих. Вам нужно немедленно протрезветь. Или удалиться. Пока вы не сделали чего-то, о чем будете жалеть. Она повернулась к нему спиной. И всё, чего он добился — это заставил её увидеть в нём не мужчину, а жалкого, невоспитанного мальчишку. Он хотел расплакаться. От стыда, от невыносимой боли, которую она, сама того не ведая, наносила ему каждый раз. Но он не позволил себе этого. Не здесь. Не сейчас. Он оттолкнулся от косяка и, почти не видя дороги, пошатываясь, проковылял к выходу. За спиной он слышал смутный гул веселья, музыку, смех. Её мир. Мир, в котором ему не было места. Не так, как он хотел. Холодный ночной воздух ударил ему в лицо. Он сделал несколько неровных шагов по саду, подальше от освещённых окон, и прислонился к холодному стволу старой яблони. — Я не маленький мальчик, — прошипел он в темноту. — Для всех я вырос. Для Рона, для Гермионы, для всего проклятого волшебного мира — я взрослый мужчина. Победитель. Профессор. А для тебя… Он замолк, глотая спазм в горле. — Для тебя, Минерва, я вечно тот самый несчастный одиннадцатилетний сирота в слишком большой мантии. Или дерзкий пятнадцатилетний, лезущий на рожон. Или… или пьяный дебошир, который позорит себя на твоих глазах. Он с силой ударил кулаком по шершавой коре дерева, не чувствуя боли. — Да я с ума схожу уже от этой жизни! — его крик, приглушённый расстоянием и листвой, был полон отчаяния. — Каждый день. Каждый раз, когда я вижу тебя. Каждый раз, когда ты смотришь на меня этими своими… этими голубыми глазами. Я задыхаюсь! Ты понимаешь? Я ЗА-ДЫ-ХА-Ю-СЬ! Он опустился на землю, прислонившись спиной к дереву, и уставился в черноту сада. Внутри была пустота, холодная и бездонная, как ночное небо. Он говорил ей горькие слова, а она даже не поняла, о чём он. Она думала, что он просто напился и ведёт себя недостойно. Она никогда не узнает, что её «мальчик» сходит с ума по ней. Что его пьяный бунт — это крик загнанного в угол зверя, которому показали рай, но навесили на клетку невидимый, несокрушимый замок. Он сидел так долго, пока слёзы не высохли, а тело не начало коченеть от холода. Из дома доносились приглушённые звуки вечеринки, которая, казалось, продолжалась в другой вселенной. Гарри не помнил, как добрался до камина в гостиной Уизли и набрал в горсть порошка. В памяти всплывали лишь обрывки: зелёное пламя, ощущение стремительного вращения, холодный каминный зал Хогвартса, пустой и безмолвный в ночи. Он не видел ни призраков, ни Филча. Он шёл по коридорам, как автомат, пока не добрался до своей комнаты в башне преподавателей. Он не раздевался. Просто скинул мантию, повалился на кровать лицом в подушку, и мгновенно провалился в тяжёлый, беспросветный сон. Тем временем в Норе , день рождения Гермионы продолжался, но для некоторых он был уже испорчен. Гермиона, закончив танцевать с Виктором Крамом, который заглянул на пару часов, оглядела комнату. Её праздничное настроение сменилось беспокойством. — Рон, ты не видел Гарри? Он куда-то пропал. Рон, с набитым ртом эклером, пожал плечами, оглядываясь. — Не видел. Наверное, на улице, воздухом дышит. Перебрал, наверное, малость. Вернётся. Но Гарри не возвращался. Тревога Гермионы росла. Она заметила, как профессор Макгонагалл, стоя у камина, беседует с Альбусом, но её лицо кажется ещё более замкнутым и строгим, чем обычно. А затем её взгляд упал на Джинни. Сестра Рона стояла в стороне от всеобщего веселья, прислонившись к стене и смотря в пустоту. Гермиона подошла к ней. — Джинни? Ты не знаешь, где Гарри? Она посмотрела на Гермиону, потом перевела взгляд на фигуру Макгонагалл у камина. — Он ушёл, — тихо сказала Джинни. — Ушёл? Куда? Почему? — Гермиона нахмурилась. — Не знаю куда. Но... — Джинни замялась, — Он очень много выпил. После того как... поговорил с профессором Макгонагалл. Я видела, как она подошла к нему. Они о ч-то говорили. Он выглядел... ну, очень злым. И пьяным. Потом он просто развернулся и вышел. Я не слышала, что они говорили. Но ему было... плохо. Гермиона почувствовала, как в её животе похолодело. Разговор с Макгонагалл. Она вспомнила его странную реакцию на приглашение профессора, его напряжение весь вечер. Что мог такого сказать ему Макгонагалл, чтобы он напился в стельку и сбежал? Выговор за поведение? Но здесь же не школа... Её взгляд снова метнулся к заместителю директора. Та ловила её взгляд и на мгновение задержала его. В глазах Минервы Макгонагалл Гермиона прочла озадаченность? Разочарование? Или... лёгкую тень беспокойства, которую та тут же скрыла, вежливо кивнув и вернувшись к беседе с Дамблдором. — Он, наверное, трансгрессировал в Хогвартс, — тихо сказала Гермиона, —Надо будет завтра проверить, как он... Гермиона понимала, что дело не просто в выпивке. Что-то было очень не так. И она, с её логичным умом, пока не могла сложить пазл, где центральными фрагментами были её лучший друг и их бывший профессор.