Часть 3

— Гарри, дружище! Заходи, заходи! — Хагрид распахнул дверь, и его борода расцвела улыбкой. — Как оно, профессор? — Пока не пристрелили, — буркнул Гарри с искренней, горьковатой усмешкой, плюхаясь на массивную лавку. — А, да брось! — Хагрид поставил перед ним дымящуюся кружку чего-то очень крепкого. — Все сначала страшновато. Помнишь, я твоего первого урока боялся пуще огня? А ничего, справился! Гарри улыбнулся. Это была правда. С Хагридом все было просто. Честно. Не нужно было притворяться или скрывать что-то. — Помоги-ка мне с корытом, — сказал Хагрид, кивая в угол, где стояло огромное деревянное корыто, доверху наполненное какими-то скользкими, фиолетовыми клубнями. — Для новеньких скребунов. Питательная смесь. Надо почистить да порезать. Гарри с облегчением засучил рукава. Физическая работа была тем, что ему сейчас было нужно. Что-то грубое, простое, что займет руки и выбьет из головы навязчивые мысли. Они взяли ножи и принялись за дело. Тупые, тяжелые ножи, которые хорошо лежали в руке. Хагрид рассказывал о новой партии фестралов, о том, как Норберт (точнее, Норберта) прислал из Румынии чешую размером с дверцу, а Гарри молча резал и чистил, вкладывая в каждый удар всю свою растерянность и злость. — С Макгонагалл-то ладишь? — вдруг спросил Хагрид, не глядя на него, сосредоточенно выковыривая глазок из огромного клубня. Гарри чуть не порезал себе палец. — В… в каком смысле? — Ну, как заместитель директора. Она ж теперь у тебя над головой, по всем бумагам. Строгая она, Минерва, ой строгая, — Хагрид покачал головой, но в его голосе звучало неподдельное уважение. — Но сердце-то золотое. Помнит всё. Заботится. Хоть и не показывает. «Золотое сердце». Да. Оно было спрятано так глубоко под слоями долга, чести и ледяного самообладания, что до него, казалось, невозможно было добраться. Оно билось для школы, для учеников, но не для него. Не так, как ему хотелось. — Она ко мне хорошо относится, — сказал Гарри, повторяя вчерашнюю мантру. — По-доброму. — Еще бы! — хрюкнул Хагрид. — После всего, что вы вместе пережили… Она тебя как… — он поискал слово, — как большую ответственность свою считает. Своего рода. Чтобы с тобой всё было хорошо. «Большая ответственность». Не мужчина. Ответственность. Проект. Подопечный. Да, как ему это надоело! Гарри с такой силой вонзил нож в очередной клубень, что тот располосовался пополам. — Да, — выдавил он. — Я это чувствую. Они закончили с корытом, руки были липкими от фиолетового сока, но на душе у Гарри стало чуть легче. Здесь, в этой хижине, его безумие казалось далеким и нереальным. Хагрид видел в нем просто Гарри. Своего друга. — Спасибо, Хагрид, — сказал он на прощание, отряхивая руки. — Всегда пожалуйста, профессор! — Хагрид хлопнул его по плечу так, что Гарри качнуло. Он уже направился к двери, мысленно готовясь к вечерней пытке — сидеть за преподавательским столом, чувствуя на себе ее невозмутимый взгляд, пытаясь есть, когда комок стоит в горле. — Постой-ка, — вдруг сказал Хагрид, и его большая рука легла на плечо Гарри, мягко, разворачивая его назад. — Куда это ты собрался? — На ужин, — ответил Гарри, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало облегчения от этой задержки. — Фигушки, — просто и ясно заявил Хагрид. Его глаза, маленькие и блестящие, как угольки, смотрели на Гарри с внезапной проницательностью. — Вид у тебя, будто тебя глистом на ужин потчуют. Оставайся тут. Побудь в компании. Сегодня у меня очень хороший ужин. Без всякой этой магии. Он махнул рукой в сторону замка, словно отмахиваясь от всего того сложного, холодного и правильного, что там царило. — Хагрид, я не могу просто… пропустить… — начал Гарри. — Можешь! — парировал Хагрид, уже подходя к камину, где в чугунке что-то густо и ароматно булькало. — Скажешь, что задержался у меня по хозяйству. И это будет правдой! Нужно… э-э-э… бочки для тыкв проверить. После ужина. А пока — ужинаем. Аромат, поднимавшийся из котелка, был грубым, простым, земным. Жареное мясо, коренья, дым дубовых поленьев. Ничего общего с изысканными блюдами, появлявшимися на золотых тарелках в Большом зале. И уж тем более — с тонким запахом пергамента и лавандового мыла. Гарри сдался. Он снова опустился на лавку, чувствуя, как с плеч спадает невидимое, но невыносимое бремя. Ужин был именно таким, каким его описал Хагрид: очень хорошим и без магии. Они ели грубый, еще теплый хлеб, макая его в густой соус, и пили не тыквенный сок, а темное пиво собственного приготовления Хагрида. Они говорили о глупостях: о том, как Фанг до сих пор боится кошек миссис Норрис, о новых трюках, которые вытворяли скребуны, о смешных случаях на уроках Ухода за магическими существами. Когда тарелки опустели, а огонь в камине потух до углей, Хагрид откинулся на спинку своего огромного стула и посмотрел на Гарри исподлобья и пустился в воспоминания, которые заставили Гарри на время забыть о своих терзаниях. Он рассказывал о том, как пытался приручить тролля, приняв его за капризного великана, о том, как первая гиппогрифья пара, привезенная в Хогвартс, устроила побег и неделю гоняла Пожирателей Смерти из учебника по защите от темных искусств по всему Запретному лесу. Гарри смеялся искренне, от души, чувствуя, как узлы в желудке понемногу развязываются. Он тоже делился историями — о том, как на тренировке Авроров его напарник так усердно пытался применить немое заклинание, что вместо этого случайно запел гимн Министерства фальцетом. Хагрид хохотал так, что хижина содрогалась. В этот момент, когда смех еще стоял в душном, пропахшем дымом и пивом воздухе, раздался резкий, отчетливый стук в дверь. Хагрид бросил на Гарри быстрый, неловкий взгляд, кряхтя поднялся и засеменил к двери. Он открыл ее, и в проеме, залитая серебристым светом почти полной луны, стояла она. — Рубеус, добрый вечер, — ее голос был ровным, как поверхность озера в безветрие. — Прошу прощения за поздний визит. — Ничего, ничего, профессор Макгонагалл! — засуетился Хагрид, загораживая проем своим телом больше обычного. — Входите, пожалуйста! Чайку? У меня как раз... — Благодарю, нет, — она мягко, но недвусмысленно прервала его. Ее взгляд, острый и оценивающий, скользнул за спину Хагрида и нашел Гарри, сидящего за столом с недопитой кружкой в окаменевших пальцах. — Я вижу, мистер Поттер здесь. Не «Гарри». «Мистер Поттер». Ледяной, профессиональный шифтер. Гарри почувствовал, как его сердце упало куда-то в сапоги. — Я пришла по поводу дисциплинарного протокола, который вы должны были сдать после инцидента со скребунами, — продолжила она, обращаясь к Хагриду, но ее глаза все еще были прикованы к Гарри. В них читалось не беспокойство, а холодное, безжалостное любопытство. И что-то еще... Разочарование? — Он должен был быть на моем столе два дня назад. Поскольку вы не появились на ужине, я решила проверить, не забыли ли вы о нем совсем, учитывая... вашу приятную компанию. Ее слова висели в воздухе. Она не спрашивала, где Гарри. Ей было все равно. У нее были дела. Бумаги. Протоколы. Порядок. — Ох, черт возьми, протокол! — искренне ахнул Хагрид, хлопая себя по лбу. — Я совсем, профессор, головой закружился! Сейчас, я... я его где-то тут... Он засеменил к заваленному бумагами комоду, начиная лихорадочно в них копаться. В хижине воцарилась тишина. Гарри сидел, не в силах пошевелиться, под тяжестью ее взгляда. — Извините, профессор Макгонагалл, — наконец выдавил он, глядя в свою кружку. — Это я задержал Хагрида. Мы... обсуждали кое-что по учебному плану. Она медленно перевела взгляд на него. — Надеюсь, это обсуждение было продуктивным, мистер Поттер, — сказала она, и в ее голосе зазвучала та самая, знакомая с первого класса, сталь. — Но в будущем я бы предпочла, чтобы внеурочные консультации не мешали выполнению административных обязанностей. Это касается всех сотрудников. Она взяла заветную папку, которую нашел Хагрид, кивнула им обоим ледяным, вежливым кивком. — Спокойной ночи, Рубеус. Мистер Поттер. Дверь закрылась за ней, оставив после себя лишь стужу и запах ночного воздуха, смешанный с едва уловимым шлейфом лаванды. Хагрид тяжело вздохнул. — Ну, ты и влип, дружище. Гарри не ответил. Он смотрел на закрытую дверь. Она пришла не искать его. Не беспокоиться. Она пришла за бумагой. И нашла его — сидящим в грязи, избегающим своих обязанностей. Он же солгал ей, а она это сразу учуяла.