Глава 15. Больше, чем химия

***

Алиса сидела на подоконнике, обхватив колени руками. Спина болела от непривычной прямоты, а простор пугал больше, чем прежняя теснота. За окном тянулся апрель — серый, облезлый, как дворовый пёс. Снег сошел, оставив после себя только чёрные кости асфальта и жирную грязь, перемешанную с прошлогодними окурками. Вдоль дорог догнивали серые сугробы, похожие на кучи строительного мусора. Турбо не из тех, кто умеет проигрывать. Его ярость всегда была громкой, брызжущей слюной и битым стеклом. Учёба — вот что должно было стать её личным бункером. Тем местом, где всё логично и предсказуемый результат. Она подошла к столу, заваленному учебниками, которые последние месяцы служили скорее подставками для чашек, чем источниками знаний. Репетитор по химии, пожилая интеллигентная женщина, уже, наверное, и забыла, как выглядит её когда-то прилежная ученица. Три часа химии, два — биологии. Завтра с утра — к репетитору. «Окисление… восстановление…» — буквы плыли перед глазами. Зима. Кем она была для него? Лишь девчонкой, что дали задание быть «щитом» для его друга, чтобы в конечном счёте разочароваться и отказаться от этих условий. Ей никогда не быть по-настоящему нужной ему. Таким, как Зиме, не нужны те, кого надо спасать. Им нужны равные. Алиса выдохнула, глядя на конспект. Это огорчало, тупо и монотонно, где-то в районе солнечного сплетения. Но она тут же задавила это чувство. Всё в прошлом. Эти дворы, эти пацаны, этот холодный взгляд Зимы — всё это больше не должно её беспокоить. ​В дверь коротко, почти деликатно стукнули. Кончик ручки оставил на листе жирную кляксу. «Показалось…» Стук повторился. Громкий, ритмичный и требовательный. Алиса медленно встала, чувствуя, как по спине пробежал холод. Она вышла в коридор, не включая свет, и остановилась в паре метров от двери. Ноги стали ватными. Родители не могли приехать так скоро с Москвы, только если это не… ​— Валера, ты? ​За дверью не ответили. Прошла минута, другая. Она уже начала убеждать себя, что всё кончилось, как вдруг — тихий, медленный и какой-то неестественно спокойный стук снова раздался по ту сторону. Она рванула на себя задвижку и с силой распахнула дверь, даже не глядя в глазок. ​— Да как ты заебал меня, Валера! Поток матерных слов, которых она набралась за годы в «Универсаме», вылетел сам собой. Она стояла, тяжело дыша и вызывающе вскинув подбородок, готовая встретить ответный удар или яростный взгляд Турбо. Но вместо широких плеч и его вечно нахмуренного лба, она увидела синюю олимпийку и знакомое, вечно спокойное лицо. На плечах осели мелкие капли весенней измороси, которые не успели высохнуть. От него пахло этим сырым апрелем, дешёвым табаком и чем-то ещё — острым, уличным. Его обычно бледные, обветренные щёки горели нездоровым, лихорадочным румянцем, будто он не шёл, а бежал сюда, давя грязный лёд тяжёлыми ботинками. Дыхание его было сбитым, рваным; он едва заметно раздувал ноздри, пытаясь прийти в норму, но грудь под синтетикой всё равно ходила ходуном. Взгляд его, обычно тяжёлый и прямой, теперь метался по её лицу, цеплялся за её домашнюю одежду, за растрёпанные волосы. Зима коротко выдохнул, и облачко пара растаяло между ними. — Я это… — он на секунду запнулся, подыскивая слова, и это замешательство выдало его с потрохами — Поговорить надо. Можно? Алиса смотрела на него, и внутри что-то надсадно хрустнуло, как тонкий лёд под сапогом. Стало больно — тупо, горячо, совсем не вовремя. — Поговорить? — Алиса вскинула голову, чувствуя, как лицо обжигает обидой — И о чём мне с тобой говорить? О том, как ты целовался с этой… Слова застряли в горле. Алиса до боли прикусила губу, готовая провалиться сквозь этот чёртов коврик. Это было так глупо. Так по-детски. Она только что собственноручно вывалила перед ним свою ревность, выставила её на показ, как разбитую коленку. На секунду его лицо вытянулось, а брови удивлённо поползли вверх. Дошло. Он понял, о чём она. Удивление в его глазах сменилось чем-то сухим и колючим. Неуверенность, с которой он стоял на пороге секунду назад, испарилась, уступив место привычной маске отчуждения. — Да, я целовался с ней. Мне тебя надо вечно ждать, Алиса? До самого гроба? Слова повисли в тесном коридоре, тяжёлые и грязные. В груди уже шевельнулось гадкое чувство — он понял, что сморозил тупость. Слишком резко, слишком равнодушно. Слишком «по-пацански» там, где нужно было быть просто человеком. В горле мгновенно встал колючий, распирающий ком, от которого стало ей трудно дышать. Обида была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками. — Пошёл к чёрту. Со своим Универсамом и со всеми своими шлюхами. Алисе хотелось одного: чтобы этот кусок дерева и металла снова разделил их миры. Его рефлексы сработали быстрее, чем её ярость. Он резко выбросил руку вперёд, буквально вбивая ладонь и плечо в узкую щель. Тяжёлая дверь с глухим, костистым стуком врезалась в его пальцы. Звук был такой тошный, что Алиса невольно вздрогнула, а по лицу Вахита на секунду пробежала судорога — губы сжались в узкую нитку, а в глазах полыхнуло что-то тёмное. Но он даже не отшатнулся. Наоборот, навалился всем весом, не давая ей завершить этот рывок. — Можешь мне хоть руку этой дверью сломать, Алиса. Я всё равно останусь здесь. Алиса смотрела на его пальцы, зажатые между дверью и косяком, и на мгновение ей стало душно от его упёртости. Этот человек был сделан из какого-то другого теста — непрошибаемый, колючий, привыкший брать своё силой или измором. — Отпусти! — выкрикнула она, бросая ручку и упираясь ладонями ему в грудь. Она начала толкать его, не разбирая куда — в плечи, в грудь, пытаясь вышвырнуть его обратно. Он стоял, принимая её удары, как тяжёлый мешок, только чуть глубже вбивая подошвы ботинок в пол. Его лицо оставалось всё таким же бледным, а челюсть была сведена так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он лишь слегка подался вперёд, сокращая расстояние, пока её кулаки не упёрлись в него окончательно. — Прекрати. Алиса прошу… — глухо бросил он, но его голос утонул в её криках. На лестничной клетке послышались тяжёлые шаги. Кто-то остановился. Алиса услышала характерный щелчок — сосед сверху, вечно недовольный отставник, явно прислушивался, пытаясь понять, кого там убивают. — Вы там совсем берега попутали?! Живо притихнете!... Зима резко, почти грубо перехватил запястья Алисы, обрывая её очередной замах. Его пальцы, всё ещё пульсирующие болью от удара дверью, стальными обручами сомкнулись на её коже. Алиса не успела даже глотка воздуха сделать, как Зима мощным, коротким рывком попёр вперёд, буквально вминая её внутрь квартиры. Алиса споткнулась, теряя равновесие, но он не дал ей упасть — просто затащил глубже в коридор. Свободной ногой он с грохотом захлопнул дверь, и звук замка, вставшего на место, отсёк их от ворчания соседа. Он отпустил её руки только тогда, когда Алиса спиной впечаталась в край своего стола, едва не смахнув стопку учебников. В полумраке его глаза казались абсолютно чёрными, а желваки так и гуляли под бледной кожей. — Наоралась? Довольна? Ещё чуть-чуть, и нас бы здесь повязали. Алиса стояла, прижатая к столу, и чувствовала, как от края столешницы в поясницу упирается холодное дерево. Дыхание всё ещё было рваным, а сердце колотилось где-то в самом горле. Она нервным, дёрганым движением поправила край растянутой домашней кофты, стараясь не смотреть ему в лицо. Взгляд помимо воли упал на его руку. Пальцы Зимы, те самые, которыми он только что блокировал дверь, выглядели жутко. Кожа на суставах лопнула, фаланги налились багровой синевой и заметно опухли. Рука мелко подрагивала, но он продолжал сжимать кулак, будто пытаясь силой воли задавить пульсирующую боль. Ярость никуда не делась, она просто осела на дно тяжёлым осадком, уступив место привычному инстинкту — спасать. Она подошла к шкафу, резко дёрнула дверцу и вытащила потрёпанную металлическую коробку с красным крестом. Она вернулась к столу, отодвинула в сторону учебник биологии — тот самый мир, который он только что растоптал своими ботинками — и с силой поставила аптечку на свободное место. — Руку давай, — приказала она, не глядя на него. Дерево под его весом жалобно скрипнуло. Он смотрел сверху вниз на её макушку, на тонкие пряди волос, которые выбились из причёски во время их потасовки в коридоре. Она взяла его тяжёлую, сбитую кисть в свои ладони, и этот контраст был почти болезненным: его кожа, грубая, обветренная, пахнущая улицей, и её — тёплая и пугающе мягкая. Когда ватка, пропитанная перекисью, коснулась содранных суставов, Зима невольно дёрнул рукой, но Алиса удержала его, чуть крепче сжав ладонь. Внутри у него всё переворачивалось. Он привык, что руки ему в этой жизни только ломали или заломляли при задержании, но никто никогда не держал их так — бережно, стараясь не причинить лишней боли. — Тебе когда нибудь говорили, что ты упёртый баран? Алиса спросила это, не поднимая головы, но Вахит почувствовал, как она специально чуть сильнее, чем нужно, надавила на самый распухший сустав. Боль прошила руку до самого плеча, заставляя его вздрогнуть. — Говорили, — он смотрел на то, как её пальцы всё ещё медлят, не решаясь окончательно отпустить его руку — Ты и говорила. Алиса аккуратно расправила края бинта. Теперь, когда рана была скрыта под белой тканью, его рука казалась какой-то беспомощной, почти чужой. Она завязала мягкий узел — на этот раз без боли, едва касаясь кожи кончиками пальцев. — Можешь идти. Сосед… он поворчит и успокоится. Не обидит. Иди к своим. Она начала подниматься, опираясь ладонью о край стола, всем своим видом показывая, что этот разговор — и эта случайная близость — окончены. Но Алиса не успела сделать и шага. Своей здоровой рукой он резко перехватил её за запястье, не давая отстраниться. Пальцы сомкнулись крепко, но без той былой грубости. В этот момент звучали слова Адидаса — про мечты, за которые надо бороться, даже если цена вывернет тебя наизнанку. Даже если придётся платить одиночеством. Найти своё счастье… Его счастье не статус, не сила и не уважение двора. Это вот эта колючая, злая девчонка, которая пахнет домом и старыми книгами. Всё живое, что в нём ещё осталось, всё то, что он старательно прятал и запирал в себе на несколько лет, сейчас сосредоточено в её пульсе под его ладонью. Если он сейчас разожмёт пальцы, если позволит ей закрыть эту дверь… Он навсегда останется той самой ледяной статуей, мертвецом с пустыми глазами, которым он так долго пытался казаться. Это был его последний шанс остаться человеком. — Алиса, — его голос надломился, стал непривычно низким, почти чужим — Прошу… дай поговорить. Пожалуйста. Алиса не поднимала головы. Она упрямо смотрела на его пальцы, сжимающие её запястье, словно эта хватка была единственным, что удерживало её от падения. Она поджала губы, пытаясь сдержать новый подступ боли, но Вахит не дал ей спрятаться. Он коротко, настойчиво дёрнул её за руку. — Посмотри на меня. Она медленно подняла взгляд. В полумраке комнаты его лицо казалось измождённым. Он сглотнул, и Алиса увидела, как дёрнулся его кадык. — Тогда на ДК… Поступил как последний придурок. Не смог ничего объяснить, позволил тебе уйти. С Айлин… это было ошибкой с самого начала. Тупой, ненужной. Он на мгновение закрыл глаза, подбирая слова, которые никогда раньше не произносил. — Начинать что-то чувствовать к тебе — это позор в сторону друга. Так не должно быть. По нашим понятиям засматриваться на девушку друга — это крысятничество. Я сам себя за это ненавидел, Алиса. Каждую минуту. Он замолчал, и тишина стала невыносимо густой. Вахит смотрел на неё, и в этом взгляде была такая неприкрытая, голая правда, от которой становилось страшно. Он шёл против всего, во что верил годами, против каждого пацана в «Универсаме», против самого Турбо. — Но понятия, видимо, не про меня, — хрипло продолжил он — Я пошёл против них, как только встретил тебя. Всё посыпалось. Я пытался быть этим чёртовым Зимой, которому плевать на всё, кроме улицы. Но не получается. С тобой — не получается. Ему было физически тяжело говорить. — Алиса… — он потянул её ещё ближе, так, что их колени соприкоснулись — Я боюсь тебя потерять. По-настоящему боюсь. Потому что я люблю тебя. Алису будто накрыло взрывной волной — беззвучной, но такой мощной, что в ушах зазвенело. Если она сейчас сделает вдох, эта хрупкая, безумная реальность рассыплется в пыль. «Люблю тебя» Эти слова, выплюнутые им так тяжело, почти с отвращением к собственной слабости, эхом бились о стены её стерильного, выдуманного мира, которыми она пыталась отгородиться от боли, но одно мгновение превратилось в жалкие бумажные декорации. Алиса почувствовала, как по лицу разливается невыносимый, обжигающий жар. Краска залила щёки, доползла до кончиков ушей, выдавая её с головой. По щекам покатились редкие, тяжёлые слёзы, а потом её плечи затряслись, и она заплакала — сначала тихо, давясь всхлипами, а потом всё более надрывно. Её руки, всё ещё зажатые в его ладонях, задрожали так сильно, что бинты на пальцах Зимы начали разматываться от этого тремора. — Ты так поиздеваться надо мной захотел, Вахит? — Алиса почти выкрикнула это ему в лицо, качая головой — Ты же врёшь! Хочешь проверить, насколько я дура, да? Она не верила. Каждое нервное окончание в её теле вопило о том, что это ловушка, что так просто не бывает: чтобы «Зима» из Универсама вдруг стал человеком, который умеет чувствовать что-то, кроме преданности стае. Она плакала от этого страшного несоответствия: его тёплых, разбитых рук и той ледяной лжи, которую она сама себе придумала, чтобы выжить. Его угнетало это её неверие. Оно было закономерным, заслуженным, но от этого не менее тошнотворным. Вахит понимал: он сам выстроил эту стену между ними, он сам приучил её к тому, что от Зимы нельзя ждать ничего, кроме холода и резкости. И теперь, когда он стоял перед ней с вывернутой наизнанку душой, она видела в этом лишь новую изощрённую пытку. — Алиса, — позвал он, но она лишь сильнее замотала головой, захлёбываясь слезами. Тогда он встал. Медленно, тяжело, как будто на его плечи навалилась вся тяжесть прожитых в «Универсаме» лет. Стул снова скрипнул, отлетая назад. Вахит шагнул в её пространство, окончательно стирая те жалкие сантиметры, что их разделяли. Он протянул свои перебинтованные, ноющие руки и осторожно, почти боясь сломать, взял её лицо в ладони. Кожа Алисы была огненной от слёз и стыда, а его пальцы — прохладными от уличного воздуха. Зима склонился и накрыл её рот своим поцелуем. Это было неуклюже, совсем не так, как в красивом кино, которое она наверняка смотрела. Он отвык от этого. За годы драк и «понятий» его губы разучились быть мягкими, они привыкли сжиматься в узкую линию или сплёвывать кровь. Он слишком долго не позволял себе даже думать о нежности, и теперь его движения были порывистыми, чересчур сильными. Алиса сначала замерла, её пальцы судорожно вцепились в его олимпийку, сминая синтетику. Но через секунду она обмякла, её надрывный плач перешёл в тихий, прерывистый стон, и она ответила — так же неумело, дрожащими губами, отдавая ему всю свою боль и всё своё накопленное одиночество. Зима медленно отстранился. Он не убирал ладоней от её лица, продолжая удерживать её взгляд. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, а на губах всё ещё горело ощущение её дрожащего ответа. — Теперь веришь? Весь мир сузился до этого мгновения. До побитых пальцев в белых бинтах, до этой колючей щетины и резкого запаха улицы. Мысль обожгла её внезапно: это был её первый поцелуй. Первый. И он принадлежал этому человеку, который только что буквально ворвался в её жизнь, ломая все двери. Горло всё ещё сдавливал спазм, а язык будто прирос к нёбу. Вместо ответа Алиса просто подалась вперёд. Уткнулась лбом в его плечо, чувствуя под щекой холодную и скользкую ткань олимпийки. Её руки сами собой скользнули по его спине, крепко обнимая, пальцы впились в его плечи, стараясь притянуть его ещё ближе, чтобы между ними не осталось даже миллиметра этого проклятого воздуха. Алиса закрыла глаза, слушая, как бешено и неровно колотится сердце Зимы прямо у её уха. Это было лучше любых заверений. То самое «живое», ради чего он сегодня рискнул всем. Небо за окном наливалось жемчужным, молочно-белым светом, который мягко просачивался сквозь тонкие занавески, стирая острые углы в комнате. Алиса спала глубоко и спокойно, впервые за долгое время не сжимая кулаки во сне. Тонкое одеяло очерчивало её плечо, а лицо в этом рассветном мареве казалось совсем юным, почти детским. Вечерняя буря, звонок родителей, их короткое «не приедем сегодня» и её судорожный, тихий шёпот: «Останься… пожалуйста» — всё это осталось в той, вчерашней темноте. Зима сидел рядом на стуле, всё в той же синей олимпийке, которая теперь казалась здесь инородным телом. Он не сомкнул глаз. Весь остаток ночи он провёл неподвижно, боясь даже скрипнуть половицей. Он смотрел на неё, и в груди у него всё ещё ворочалось то самое странное, непривычное чувство, от которого было тесно под рёбрами. Зима ловил себя на том, что рассматривает её ресницы, то, как смешно она подкладывает ладонь под щеку, и тут же густо, по-мальчишески краснел, поспешно отводя взгляд в окно. Там, за стеклом, просыпался город. Дворники шуршали мётлами, где-то вдалеке надрывно заводился «Москвич», но для него всё это было за бесконечной чертой. Алиса шевельнулась, когда первый по-настоящему яркий луч солнца разрезал комнату пополам, заставив пылинки танцевать над ковром. Она приоткрыла глаза, щурясь от света, и несколько секунд просто смотрела в потолок, возвращаясь в реальность. — Ты почему не прилёг? — голос Алисы прозвучал хрипло, со сна. Она приподнялась на локтях, глядя на него с искренним недоумением — Всю ночь так просидел. Тебе же неудобно, Вахит. Зима коротко дёрнул плечом, отводя взгляд обратно к стеклу. Он привычным жестом попытался поправить ворот олимпийки, но забинтованные пальцы напомнили о себе тупой болью. Он едва заметно поморщился, но тут же нацепил свою привычную маску невозмутимости. — Я привык, бывает — добавил он тише, наконец снова посмотрев на неё — Спи давай, рано ещё. Он не стал добавлять, что «бывает» — это когда ты сидишь в тёмном подъезде на стрёме, прислушиваясь к каждому шороху, или когда ждёшь на корточках в холодном подвале, пока стихнут сирены. Он не хотел тащить этот мусор в её светлую комнату. Для него сидеть вот так на жёстком стуле, охраняя её сон, было самой комфортной и безопасной ночью за последние несколько лет. Даже если затекла спина и глаза жгло от бессонницы. Алиса окончательно сбросила с себя сонное оцепенение и села на кровати, поправляя смятую футболку. Сон улетучился, оставив после себя странную, звенящую лёгкость в теле. Она смотрела на него — на этого хмурого, невыспавшегося парня, который всю ночь караулил её покой, как будто это была самая важная миссия в его жизни. Алиса медленно, почти невесомо улыбнулась. — Я так рада, что ты остался, — прошептала она. Голос её звучал удивительно нежно, обволакивая его, как утренний туман. Она будто признала: «Да, мне было страшно, и да, мне был нужен именно ты». Он неловко кашлянул, пытаясь спрятать смущение за привычной суровостью, но глаза выдавали его с потрохами. — Ну… я же обещал. Куда я денусь — буркнул он, отводя глаза к окну, где солнце уже вовсю золотило крыши хрущёвок. Зима посидел ещё минуту, слушая, как город за окном окончательно проснулся, а затем решился встать. Суставы отозвались сухим треском, а спина — тупой болью. Однако, стоило ему выпрямиться, как он почувствовал что-то неладное. На боку, прямо под ребром, синтетика олимпийки неприятно липла к коже. Он опустил взгляд и негромко выругался под нос. Видимо, когда он вчера вваливался в квартиру и задевал косяк или когда они с соседом «бодались» дверями, он зацепил какую-то дрянь. На синем боку красовалось пятно — то ли мазут из подъезда, то ли побелка, смешанная с грязью, которая теперь подсохла и противно стягивала ткань. Алиса, уже окончательно проснувшаяся, тут же заметила его заминку. Она подалась вперёд, вглядываясь в пятно. — Вахит, у тебя кофта грязная… — в её голосе прорезалось беспокойство. Она уже скинула одеяло, собираясь вскочить — Дай я посмотрю, может, застирать надо или… — Сиди. Сам справлюсь. Не проблема — отрезал он, выставляя свободную руку в защитном жесте, не давая ей встать. Он не хотел, чтобы она возилась с его грязными шмотками. Это было как-то… неправильно. Слишком интимно и в то же время слишком обыденно для них нынешних. — Где ванная? — коротко бросил он. Зима на ходу начал расстёгивать молнию. Ему было невыносимо чувствовать липкую грязь на себе в её чистом доме. Тяжёлая синяя ткань скользнула вниз, обнажая его в одной лишь белой майке. Тонкая ткань плотно облегала тело, подчёркивая узлы мышц на широких плечах, рельеф пресса и ямку между ключицами. На бледной, почти мраморной коже, не знавшей пляжного солнца, ярко выделялись старые, белесые шрамы — следы от порезов и ожогов, каждый из которых имел свою тёмную, уличную историю. Алиса впервые по-настоящему видела человека в мягком свете этого утра. Её взгляд медленно скользнул по нему с ног до головы. Она рассматривала его плечи — тяжёлые, по-мужски широкие. Взгляд задержался на руках. Пальцы, способные сжиматься в сокрушительный кулак, сейчас были расслаблены. Под кожей проступали чёткие линии вен и костяшки, хранившие следы прошлых драк. В нём была особая «северная» красота — в этой скованности, вечно напряжённой челюсти и холодности, которая раньше казалась бронёй. Внизу живота что-то сладко и тревожно потянуло, заставляя дыхание сбиться. Это было какое-то тягучее, обволакивающее чувство, от которого кружилась голова и хотелось подойти еще ближе, чтобы почувствовать этот запах табака и морозного воздуха, исходящий от его кожи. Этот внезапный спазм сладости и тревоги внизу живота напугал Алису. Её зрачки расширились, а на бледных щеках проступил лихорадочный румянец. Ей хотелось… она сама не понимала, чего ей хотелось. Зима, почувствовав её пристальный взгляд, неловко переступил с ноги на ногу. Его уши, обычно скрытые шапкой, густо покраснели. Он быстро опустил глаза на грязное пятно на олимпийке, стараясь скрыть своё смущение. — Алис, где ванная-то? Помыть надо, а то засохнет — не отдерёшь потом. Она посмотрела куда-то в пол, на ножку стула, лишь бы не видеть его в этой майке. — Прямо по коридору и налево. Вторая дверь, — голос подвёл, сорвавшись на какой-то совсем уж «тупой» интонации, отчего ей самой стало неловко — там замок заедает, так что посильнее нажми. Смешно, да? Живу здесь, а дверь починить некому. Зима кивнул, но как-то рассеянно, невпопад. Он даже не улыбнулся на её шутку — сейчас все его мысли были заняты тем, чтобы поскорее выйти из-под этого обжигающего взгляда, от которого внутри всё переворачивалось. — Понял. Налево, вторая, нажму, — повторил он, будто заучивая сложный пароль. Он подхватил свою олимпийку, стараясь не задеть забинтованными пальцами её руку, и почти по-военному развернулся. Его широкая спина в белой майке на мгновение перекрыла свет из окна, и Вахит вышел из комнаты, оставляя Алису наедине с её бешено колотящимся сердцем и запахом улицы, который он принёс в её чистый, стерильный мир. В коридоре послышался глухой стук двери и тот самый «заедающий» щелчок замка.

***

В школьных коридорах стоял привычный гул, от которого у Алисы сегодня особенно сильно раскалывалась голова. Она сидела за своей партой в пустом классе истории, тупо глядя в открытый учебник, где даты крестовых походов расплывались в серые пятна. Алиса пыталась что-то законспектировать, но её пальцы так сильно сжимали ручку, что костяшки побелели. Она строчила быстро, нервно, почти прорывая бумагу острым пером, переводя взгляд с учебника на тетрадь и обратно, словно в этих цифрах был скрыт шифр к её собственному спасению. Напротив неё, оседлав стул задом наперёд, сидела Рита. Она крутила в пальцах незажжённую сигарету — дерзость даже для пустого класса — и внимательно, слишком внимательно изучала лицо подруги. Рита видела всё: и странный румянец, который не сходил с лица Алисы, и то, как та вздрагивает от каждого резкого звука в коридоре. Рита вытянула ногу и мягко, но настойчиво толкнула Алису мыском туфли под партой, прерывая этот бешеный ритм письма. — Я, конечно, понимаю, что предмет сложный и всё такое. Но убиваться так не стоит, Алис. Перемена создана для того, чтобы отдыхать, а не чтобы дыры в тетрадках протирать. Рассеянный взор скользнул по исписанным страницам и замер на Рите. Только сейчас до неё дошло, что подруга не просто крутит сигарету в пальцах, а уже вовсю тянет из неё горький дым, даже не пытаясь пригнуться к подоконнику или спрятаться за шкафом. — Ты когда курить-то начала? Прямо в классе… тебя же выкинут из школы, если увидят. Рита закатила глаза так выразительно, будто Алиса только что спросила, зачем людям нужно дышать. Она небрежно крутанула сигарету между пальцами, даже не пытаясь её спрятать. — Очнись, подруга, — хмыкнула она с какой-то горькой усмешкой — Я уже год как курю. Минимум. Алиса замолчала, чувствуя, как внутри разливается странное чувство стыда. Она столько лет считала Риту своей единственной близкой душой, но, оказывается, не видела того, что было у неё под самым носом. Из-за своих проблем Алиса почувствовала, что вообще не замечает свою подругу. — Прости, я правда какая-то невнимательная. — Да ладно, забей, — Рита махнула рукой, но взгляд её остался проницательным — Сейчас не обо мне речь. Ты мне зубы не заговаривай своими нравоучениями. Что с тобой? Рита придвинулась ближе, её голос упал до заговорщицкого шепота, перекрывая отдаленный гул перемены в коридоре. Алиса на мгновение зажмурилась. Перед глазами тут же вспыхнула картинка: смятая простыня, край его олимпийки и то, как Зима накрыл её ладони своими. Она снова ощутила тот тягучий, пугающий спазм внизу живота, который заставлял ноги слабеть. — А что бывает с людьми… ну, когда они любят? Сигарета чуть не выпала из её пальцев. Очень медленно до неё начал доходить истинный смысл этого вопроса. Рита даже стул к ней придвинула поближе, скрипнув ножками по паркету. — Ты что, реально не знаешь? Тебе же восемнадцать лет. Родители врачи в конце концов. Алиса резко отвела взгляд в сторону, разглядывая пылинки, танцующие в луче света над пустой партой. — Ты знаешь мою семью, Рит. Мне всё объясняли с научной точки зрения. Сухо, по фактам. Но про близость… про то, что чувствуют мужчина и женщина, в нашем доме всегда молчали. Рита медленно выпустила струю дыма, глядя на Алису с каким-то странным, почти материнским сочувствием, смешанным с горькой иронией. — Рискую тебя добить. Ты про самоудовлетворение хоть что-нибудь слышала? Ну, когда сама себе помогаешь, если прижмёт? — Это… как? — шепотом выдохнула Алиса, в зрачках отразился первобытный, чистый ужас. Рита замолчала вдруг поняла, что зашла на территорию, где её обычный цинизм не работает. Она небрежно отбросила сигарету на парту и подалась вперед, став непривычно серьезной. — Давай по существу. Вы с Валерой вместе не первый месяц, он за тобой хвостом ходит. Неужели тебя к нему никогда не тянуло? Пульс в висках начал затихать. Алиса вспомнила его грубые руки, что сжимали её в тисках. Его самоуверенность, которой не было конца. И его неотёсанность, которая всегда бесила её. — Я любила Валеру, — ответила она ровно, почти отстранёно — Но тяги к нему не было. Мы даже не целовались толком — только в щёку. Сама знаешь, он помешан на том, чтобы беречь меня как зеницу ока. Рита нахмурилась, озадаченно постукивая пальцами по столу. Для неё, выросшей в реалиях двора, такое отношение было слегка странным. — Тогда откуда это всё взялось сейчас? — Рита в упор посмотрела на неё. Алиса рассказала всё. О том, как Вахит пришел вчера, когда в квартире не было никого, кроме них двоих. Как он поцеловал её, доказывая в своих искренних намерениях. Рассказала, как он лежал рядом с ней на кровати — не пытаясь ничего сделать, просто присутствуя в её пространстве так плотно, что воздух вокруг него казался наэлектризованным. С каждым словом глаза Риты округлялись всё больше. Когда Алиса дошла до поцелуя и того, как Зима лежал рядом с ней, Рита оттолкнулась от парты, и её стул с грохотом едва не опрокинулся. — Да ладно?! — взвизгнула Рита на весь пустой класс, всплеснув руками — Наша правильная девочка, гордость школы целовалась с Зимой прямо у себя в квартире! Она сорвалась с места и буквально запрыгала вокруг Алисы, не обращая внимания на то, что их могут услышать в коридоре. Её лицо светилось восторгом, а от былой серьезности не осталось и следа. Алиса втянула голову в плечи, пытаясь унять восторженный пыл подруги, но в глубине души ей стало чуть легче. Этот безумный восторг Риты будто легализовал её чувства, сделал их менее «грязными» и более человечными. — Рита, тише, пожалуйста. Нас же услышат — взмолилась Алиса, хотя на её губах против воли промелькнула слабая улыбка. Рита вдруг замолчала. Её возбуждение угасло так же быстро, как и вспыхнуло, оставив после себя странную, тяжелую проницательность. Она медленно опустилась на стул прямо напротив Алисы, почти вплотную, и заглянула ей в глаза. — То, что ты почувствовала — это всё химия. Тело кричит, что хочет большего. Это называется секс, Алиса — Рита задержала на ней взгляд — Рано или поздно это со всеми случается. Это будет больно, странно, грязно и в то же время ради чего люди сходят с ума. «Больно, странно, грязно… то, ради чего сходят с ума» Алиса посмотрела на Риту — на её подведенные глаза, на эту дурацкую сигарету в пальцах — и почувствовала такую волну нежности, какой не чувствовала никогда. Она резко подалась вперед, сокращая дистанцию, и крепко, до хруста, обняла подругу, уткнувшись носом в её плечо, пахнущее дешевым лаком для волос и табаком. — Прости меня, Рит. Я была дурой — заперлась в коконе и не видела, что происходит рядом. Даже не знала, чем ты живешь. Теперь рассказывай мне всё. Я хочу быть тебе подругой. Настоящей. Рита, которая явно не ожидала такого порыва, неловко, но крепко прижала Алису к себе в ответ. — Буду просвещать тебя по полной программе. Только чур потом не жаловаться, что я порчу твою светлую душу — шмыгнула носом Рита. Звонок на урок разрезал тишину коридора, возвращая их в серую школьную реальность. Но для Алисы и Риты этот звук больше ничего не значил.

Домашний ужин прошёл под аккомпанемент мерного звона серебряных ложек о фарфор. Отец рассуждал о новой методике в кардиохирургии, мать привычно кивала, а Алиса сидела напротив них, чувствуя себя самозванкой. Она смотрела на их чистые, ухоженные руки и думала о том, что эти руки никогда не касались ничего «неправильного». В этой квартире всё было пропитано стерильностью — от накрахмаленных скатертей до мыслей, которые полагалось иметь приличной девушке. — Ты сегодня тихая, Алиса. Устала в школе? — мягко спросила мать, поправляя идеально уложенную прядь. — Да, мам. Тяжелый день, — ответила она, заставляя себя улыбнуться. Едва дождавшись окончания ужина, Алиса скрылась в своей комнате, прижавшись спиной к закрытой двери. Бледный отблеск уличного фонаря прорезал темноту, ложась на клавиши пианино и край идеально заправленной постели. Алиса медленно разделась, аккуратно повесив одежду на плечики. Прохладная ткань простыней не принесла облегчения. Наоборот, она лишь подчеркнула тот внутренний жар, который не утихал со вчерашнего вечера. Алиса закрыла глаза, и темнота тут же заполнилась Зимой. Его хриплым голосом, запахом табака, тем, как его ладонь — тяжелая и горячая — накрывала её живот. Её пальцы непроизвольно сжали край одеяла. Ей было стыдно — так стыдно, что хотелось провалиться сквозь паркет, прямо туда, в подвал, к «универсамовским». Но это чувство стыда странным образом сплеталось с невыносимой потребностью унять ту тягучую, ноющую пустоту внизу живота, о которой так безжалостно рассказала подруга. Она коснулась своей кожи — осторожно, почти испуганно. Колючий взгляд, шрам, очертания губ, когда он произносил её имя. Каждое воспоминание отзывалось в теле новой волной, и Алиса с удивлением почувствовала, что страх уходит. На его место пришло нечто иное — тягучее, темное удовольствие, от которого кружилась голова. Ей начало это нравиться. Нравиться то, как её собственное тело отвечает на мысли о «плохом» парне из другого мира. Когда всё закончилось, Алиса лежала неподвижно, широко открытыми глазами глядя в потолок, где дрожали тени от ветвей деревьев за окном. — Вахит… — едва слышно прошептала она в пустоту комнаты.