***
От нечего делать парни резались в карты. Особенно когда на улице ловить было нечего, а новые дела ещё не нарезали. Карты были старыми, с обтрепанными, потемневшими от пальцев углами.
Турбо сидел, оперевшись локтями о стол, и хмуро разглядывал свои шестёрки, лениво гоняя во рту спичку. Напротив него Марат с нарочитой, пацанской наглостью крутил в руке козырного туза, всем видом показывая, что партия уже у него в кармане. Остальные толпились рядом, сплёвывая на земляной пол и изредка отпуская плоские, хриплые шутки, чтобы хоть как-то убить это пустое, давящее безделье.
Обида на Алису начала тухнуть, оставляя после себя лишь серую, липкую золу. Чувства притупились, подёрнулись ледяной коркой, превращаясь во что-то тупое и монотонное.
Ему стало плевать.
Турбо уходил в себя всё глубже, замуровывая стены собственного подсознания изнутри. Он часами мог сидеть неподвижно, уставившись в одну точку на кирпичной кладке. Он медленно вынул изо рта размокшую спичку, разломил её надвое забинтованными пальцами и бросил под ноги. Марат с победным кличем шлёпнул на стол козырного туза, перекрывая последнюю надежду соперников. Игра была окончена.
— Да твою-ж… — выкрикнул обставивший всех до этого пацан, со злостью швырнув свои оставшиеся карты на стол. Они веером скользнули по засаленному дереву, задев чью-то пустую кружку.
Пацаны начали потихоньку расходиться, бочком-бочком продвигаясь ближе к выходу в серый коридор. Шум шагов и шуршание курток быстро стихли за тяжёлой дверью.
Марат шмыгнул носом, натягивая на лицо самую безобидную из своих ухмылок.
— Ты это… зла не держи. Карты — они же как девки, сегодня ко мне повернулись, завтра к тебе. Хочешь, сигарету из выигрыша верну? Чисто по-братски.
Турбо медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой среды, перевёл на него свой тяжёлый, застывший взгляд. Спичка под его ногами лежала разломанной надвое, и он, казалось, секунду вообще не понимал, кто перед ним стоит.
— Иди давай отсюда, пока я тебе этот туз обратно в колоду не заколотил. Вместе с пальцами.
— Понял, ушёл, — Марат мгновенно растерял остатки наглости, закивал и бочком выскользнул за тяжёлую дверь подвала, стараясь даже не скрипеть петлями.
Тяжёлая железная дверь со скрипом поддалась, и в душный полумрак котельной зашёл Зима. От него всё ещё пахло уличной прохладой, талым снегом и чем-то неуловимо чужим, не подвальным. Он прошёл внутрь, на ходу поправляя воротник своей неизменной синей олимпийки, и сел чуть поодаль на ящик, привычно потянувшись за сигаретой. Взгляд зафиксировал белые бинты на руках, его уставшее, осунувшееся лицо.
Внутри у Турбо шевельнулось воспоминание о том, как подло и жестоко он поступил с другом ещё совсем недавно.
Но вины не было.
Раньше пацанские понятия казались ему нерушимым монолитом, где всё было чётко: брат за брата, косяк за косяк. А сейчас внутри него правила какая-то другая, уродливая и выжженная философия. Турбо понимал, что поступил как последняя мразь, но его разлагающийся от паранойи разум услужливо подсовывал оправдания. Зачем чувствовать вину перед тем, кто, возможно, завтра сам сдаст тебя ради девчонки? Если мир катится к чертям, то глупо пытаться остаться святым.
Он вспомнил, что Адидас с утра просил о помощи с каким-то делом по гаражам. Работа — это просто. На работе не надо думать. Там надо делать.
Возле гаражного кооператива жгли на дальних пятачках костры, чтобы согреть руки. Пацаны стащили сюда пару старых автомобильных покрышек, организовав подобие тренировочной площадки. Вова Адидас куда-то отошёл с ключами к дальнему боксу, и старшие остались одни на открытом пространстве.
Турбо стоял возле копейки, лениво опёршись поясницей о крыло и засунув руки в карманы олимпийки. Его взгляд бесцельно блуждал по крышам соседних боксов, где лениво ворковали серые мартовские голуби. Паранойя и чернота, сжимавшие его изнутри в тёмном подвале, здесь, на свежем воздухе, немного отступили, сменившись тупой, сонной апатией.
— Вова чё-то долго там копается, — негромко пробормотал Валера, выпуская сизую струю вверх, к блёклому небу — Нашёл, блин, время карбюратор перебирать. Скоро темнеть начнёт, а мы тут как три тополя на Плющихе торчим.
— Да ладно тебе, пускай крутит, — очередной парень из группировки опёрся плечом о металлические ворота гаража, подставив лицо слабому весеннему солнцу — Куда спешить-то? На районе тихо, дела все раскидали ещё вчера. Нормально стоим, дышим. В подвале этом за день так башка забивается, что вылезти под небо — за счастье.
Турбо коротко хмыкнул, рассматривая мысок своего кроссовка, которым он лениво ковырял подтаявшую глину.
— Это точно. Там скоро мох в углах вырастет, — Валера сплюнул через зубы.
Густой чёрный дым лениво уходил в серое, выцветшее небо, а вокруг неровного рыжего пламени толпилась молодёжь, зябко пряча руки в карманы широких олимпиек и топчась на месте. Время от времени кто-то подкидывал в костёр куски колотых досок, и тогда вверх взлетал целый сноп искр, на секунду озаряя их хмурые, обветренные лица. Парни грелись жадно, подставляя закопчённые ладони к самому огню, перебрасывались короткими фразами, хохотали над какими-то своими дворовыми шутками и то и дело оборачивались на старших, сохраняя почтительную дистанцию.
Особое пацанское очарование — редкий момент легального безделья, когда никто никуда не бежал и не ждал подвоха с соседнего района.
Из-за угла бокса, лениво покачиваясь и засунув руки глубоко в карманы дорогой дублёнки, выплыл Кощей. Выглядел он на редкость довольным, даже лоснящимся: шапка-формовка сдвинута чуть набок, на губах играет снисходительная ухмылка, а в уголках глаз затаился хитрый блеск человека, который только что провернул очень выгодное дельце. Он неторопливо направился прямиком к костру, где грелась молодёжь.
— Ну чё, орлы, греетесь? Я не проверять вас пришёл. Рассказывайте давай, как дела на районе, что нового?
Естественно, никто не стал ему отвечать. Раскрывать рот перед авторитетом без прямого вопроса в лоб или лезть со своими глупыми дворовыми рассказами было равносильно неуважению и наглости. Ребята просто смущённо хихикнули, переглядываясь между собой, зябко поёжились в своих куртках, выказывая полную покорность старшему.
В этот момент со стороны дальнего бокса послышался глухой стук захлопнувшейся железной двери, и на пятачок вышел Адидас. В руках он держал тяжёлый замасленный ключ, а рукава его куртки были небрежно закатаны по локоть.
— Ба, какие люди в нашем болоте! Здорово, Кощей — зычно крикнул Адидас, подходя ближе и протягивая Кощею руку для крепкого пацанского рукопожатия.
Они обменялись коротким, крепким приветствием. Вова вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже едва заметный след от мазута.
— На сборах тебя не видно. Мы уж думали, ты в столицу подался или коммерсантов каких на дальних берегах трясёшь. Колись, колись, чё такой довольный?
— Столица подождёт, Вовчик. Там сейчас своих голодных ртов хватает…
Кощей резко посерьёзнел, ухмылка сползла с его лица, уступив место привычной деловой жёсткости. Он кивнул Вовке в сторону самого дальнего, тёмного бокса, куда не долетал свет от костра. Вова понимающе кивнул, обернулся на Турбо с Вахитом и сделал им короткий знак рукой — мол, оставайтесь на месте, караульте молодёжь.
Лишившись давящего присутствия главного авторитета, пацаны снова расслабились, начали толкать друг друга локтями и подкидывать в огонь свежие щепки. Капель с крыш звенела всё реже, уступая место лёгкому вечернему морозцу, который уже начинал стягивать подсохшую за день глину.
Турбо проводил старших тяжёлым взглядом, а потом медленно перевёл его на Вахита, который всё так же флегматично подпирал плечом ворота «копейки». Внутри у Валеры всё ещё ворочалась та липкая, тёмная паранойя, но вид безмятежно курящего друга и весёлый треск костра рядом действовали странно.
Его это раздражало. То, как вёл себя Зима. После той их жёсткой стычки Зима даже не подумал подойти, не попытался как-то поговорить или извиниться. Он просто включил полный игнор, делая вид, что Турбо — это пустое место, какой-то случайный кусок мусора под ногами. И это после стольких лет пацанской дружбы, после всего, что они вместе прошли на этих улицах?
Да, Турбо
понимал тогда, на эмоциях, сильно погорячился. Да,
возможно, поступил по-свински, перегнул палку и выставил друга не в лучшем свете. Но это, блять, не повод вести себя так, будто его вообще не существует в этой котельной, в этих гаражах, в этой жизни.
— Слышь, Вахит, — Турбо вдруг хмыкнул, и в его голосе прорезалась старая, знакомая парням наглость — Сидят, носы повесили, греются. Мы в их годы в такой мороз на кулаках грелись, а не у костра жопы просиживали.
Он размашисто скинул куртку прямо на багажник, оставшись в одной плотной мастерке, и шагнул на утоптанный пятачок между покрышками. Покрутил плечами, встал в открытую, явно шутливую боксёрскую стойку, задорно подмигнув Зиме.
— Давай, поднимай свой забинтованный каркас. Постоим в парах, чисто на скорость, до первого чистого касания в корпус.
Парни у костра дружно загоготали, заулыбались и задвигались, оживляясь: «О-о-о, давай, Зима! Турбо, покажи класс!»
Его взгляд был намертво прикован к другу. Да, именно этого он и хотел — вывести наконец Зиму из себя, сорвать эту дурацкую, ледяную маску безразличия, заставить хоть как-то отреагировать.
Зима в свою очередь был откровенно недоволен. Внутри у него всё так и перекосило от раздражения. С какого, спрашивается, фига Турбо вообще заговорил с ним, да ещё и так весело, будто ничего не произошло? Устраивает тут цирк перед малолетками, козыряет пацанской удалью после того, как сам же всё растоптал.
Сжав зубы, Зима рванул замок своей олимпийки, широким взмахом скинул её и небрежно кинул прямо на заплеванный капот «копейки», оставшись в одной белой майке. Тонкая ткань обтянула его крепкие плечи, а белые бинты на сбитых кулаках в свете костра выглядели зловеще. Он неторопливо шагнул на глиняный пятачок и встал в жёсткую, глухую стойку.
— Кто я такой, чтобы тебе отказать, Валер?
Турбо это лишь только устроило. Зима попал в его сеть, повёлся на слабо, а значит, холодный игнор наконец-то был сломан. Теперь всё пойдёт по его правилам.
Пацаны тут же, как по команде, оживились и разбились на два неформальных фронта. Младшие, которые помладше и послабее, интуитивно жались ближе к Турбо, выкрикивая подбадривающее: «Турбо, держи дистанцию! Пробей его!», в то время как пацаны постарше, ценившие суровую силу Зимы, сгруппировались с другой стороны пятачка, глухо гудя: «Зима, прижми его к капоту! В корпус бей!»
Турбо пошёл первым — резко, с наскока, выкинув хлёсткий левый прямо в челюсть Зиме. Тот среагировал мгновенно: уклонился, пропуская кулак в притирку со скулой, и тут же ответил тяжёлым, размашистым боковым по рёбрам. Удар плоти о плоть. Они начали кружить по скользкому глиняному пятачку, обмениваясь короткими, жёсткими сериями. Это был честный, злой пацанский спарринг, где каждый доказывал свою правоту силой кулака.
В разгар этого махача, когда оба парня уже тяжело дышали, а пот крупными каплями катился по лицу Зимы, пацан из «фронта поддержки Турбо» решил прыгнуть выше головы и подзадорить своего фаворита. Глупый, не знающий всей подноготной малолетка, желая высказаться поострее, громко крикнул на все гаражи:
— Турбо, хорош! Давай! Сделай его, как ту девку, Алиску! Помнишь, как она…
Договорить он не успел — его кто-то резко дёрнул за капюшон назад, затыкая рот.
Турбо в секунду перемкнуло. Шуточный, дружеский настрой вылетело из его головы, будто его и не было, уступая место той самой чёрной, гнилой паранойе. В глазах потемнело, сознание уродливо заклинило на этом имени, а лицо перекосило от бешеной, неконтролируемой злобы. Он резко опустил руки, разрывая дистанцию, и бешено заорал, глядя прямо в побелевшее лицо Зимы, брызжа слюной:
— Да нахрен она мне сдалась, шлюха эта подзаборная! Даром не нужна!
Под белой майкой мгновенно взмок загривок. Алиса была единственным, ради чего он вообще просыпался по утрам в этой серой, залитой мазутом и кровью реальности. Он помнил тепло рук, беззащитную улыбку в утренних сумерках комнаты, запах, который до сих пор помнили пальцы. А теперь этот ублюдок топтал её имя в грязи перед толпой малолеток.
Зима не собирался этого прощать. Никому. Даже Турбо, с которым они делили одну краюху хлеба на двоих, прятались в одних подвалах от ментов и прикрывали друг другу спины в самых глухих замесах последние несколько лет.
Заткнуть эту тварь. Любой ценой.
Зима качнулся назад, симулируя растерянность, и опустил плечи. Турбо повёлся — шагнул вперёд, продолжая орать, и в этот же миг Зима рванул на перехват. Он разорвал дистанцию в одно движение, с ходу уйдя вниз, в корпус. Удар снёс Турбо всем весом, лишая опоры. Турбо рухнул спиной на землю, ловя ртом воздух, а Зима уже навалился сверху, намертво блокируя его бёдра коленями. Белая майка мгновенно пропиталась бурой грязью. Забинтованный кулак взлетел вверх. Зима тяжело, хрипло дышал прямо в лицо Турбо — тот застыл, не успев закрыться, — и занёс руку для удара, целясь точно в зубы.
В один мощный рывок Адидас подлетел к дерущимся, мёртвой хваткой вцепился в плечи Зимы и с силой отшвырнул его назад, сдёргивая с лежащего на лопатках Турбо. Зима тяжело задышал, едва удержавшись на ногах на скользкой глине, а его дикий, ледяной взгляд всё ещё был прикован к Турбо.
Рядом, лениво покачиваясь, вырос Кощей. Он медленно перевёл взгляд с испачканного в грязи Зимы на помятого Турбо и резко, с отвращением сплюнул себе под ноги.
— Старшие отвернулись на пять минут и вы, два барана, друг другу глотки грызёте? На глазах у малолеток!
Турбо, утирая рукавом мастерки разбитую губу, зло зыркнул из-под лба, но перечить Адидасу и Кощею не посмел — авторитет старших давил бетонной плитой. Дурацкий, грязный конфликт был загнан внутрь.
Адидас мотнул головой в сторону тёмного гаражного бокса, из которого они только что вышли с Кощеем.
— Шагом марш оба, — ледяным тоном скомандовал он, даже не глядя на парней — Живо.
Едва железная створка бокса с тяжёлым грохотом захлопнулась, отрезая их от испуганных взглядов скорлупы, Вова сорвался. В замкнутом, пахнущем сыростью и мазутом пространстве его голос гремел. На них орали долго, жёстко, не выбирая выражений…
***
Весь школьный день превратился для Алисы в одну бесконечную, тягучую пытку.
Зима обещал зайти. Обещал проведать её после школы.
Когда прозвенел последний звонок, школьный коридор взорвался от топота и криков сотни учеников. Алиса намеренно медленно собирала сумку, застёгивала пуговицы на пальто, ловя ушами каждый шорох на крыльце. Она вышла на школьный двор, села на старую, облупившуюся деревянную скамейку под голым клёном и стала ждать. Мимо проносились шумные стайки одноклассников, двор постепенно пустел, пока совсем не затих, покрываясь вечерними сизыми сумерками.
«Почему он не пришёл? Может, Турбо снова что-то устроил? Или он пожалел о том, что было утром? Передумал? Решил, что я не стою этих проблем с пацанами?»
Она вспомнила его суровое, но такое надёжное лицо, его забинтованные пальцы, которые так аккуратно заправляли прядь волос ей за ухо. Нельзя делать поспешных выводов. У него банда, сборы, бесконечные пацанские разборки и дела на районе, о которых он никогда не рассказывает, чтобы защитить её.
— Долго ты ещё тут сидеть собираешься, Алис?
Подруга стояла чуть позади скамейки, зябко кутаясь в длинное драповое пальто и пряча нос в пушистый мохеровый шарф. Из-под вязаной шапки выбились непослушные пряди, а на ресницах застыли мелкие капли.
— Надо ещё немного подождать, Рит… Вдруг он сейчас придёт? Буквально минут десять, ну пожалуйста. Он же обещал.
— Ты мне это ещё два часа назад говорила, когда мы только из дверей школы вышли. «Ещё пять минут, Рит, ещё десять». Сумерки уже вон, глянь, на заборы ложатся. Если бы мог — прибежал бы давно.
Алиса на секунду прикусила губу, чувствуя, как слова подруги колют прямо в сердце своей очевидной правотой.
— А ты-то сама… почему ещё не дома?
Рита подошла ближе, мягко положила руку в шерстяной варежке на плечо Алисы.
— Ну не оставлять же тебя тут одну. Домой пошли, Алис. Ты посмотри на себя — уже мёрзнешь вся, губы посинели.
Рита шагнула вперёд, перехватила озябшие пальцы Алисы и упрямо потянула её со скамейки в сторону открытой школьной калитки. Под этим напором Алиса подчинилась — спорить больше не хотелось. Ветер швырял в лицо сухой сор, выдувая последнее тепло из-под воротника куртки и заставляя двигаться быстрее. Обернувшись в последний раз на тёмные окна школы, Алиса послушно пошла следом.
Рита принялась в лицах расписывать, как сегодня на химии Колька из параллельного умудрился перепутать пробирки и чуть не устроил в кабинете локальную дымовую завесу, отчего у химички парижская укладка встала дыбом. Слушая, как подруга уморительно пищит, изображая разгневанную учительницу, Алиса сначала робко улыбнулась, а потом и вовсе не выдержала. Смех прорвался сам собой, громкий и неожиданный, разбивая остатки накопившегося за два часа напряжения.
— О чем думаешь Алис?
Алиса посмотрела на свои сапоги, глубоко увязающие в свежей каше из снега и грязи.
— Скоро весна, экзамены. А потом — всё. Другая жизнь. Удивительно, как же время быстро пролетело.
Рита скользнула по ней быстрым, потяжелевшим взглядом. Прежний весёлый настрой сошёл с лица, оставив только жёсткую складку у губ. Она упрямо, до самого носа натянула колючую шерсть шарфа, защищаясь от ветра, и ответила без прежней мягкости:
— Да, так оно и есть. Мы уже давно не дети, Алис. Сказка кончилась.
Алиса, не заметив резкой перемены в настроении подруги, повернулась к ней и с искренним воодушевлением спросила:
— А ты сама-то решила уже, куда поступать будешь?
Рита промолчала. Она остановилась посреди раскисшей дорожки и отвела взгляд в сторону тёмных, облезлых гаражей за школьным забором. Её пальцы в шерстяных варежках сжались на ручках старенькой сумки так, что побелели суставы, а плечи надломленно опустились. Этот ломаный, суетливый жест выдал её с головой. Лицо подруги осунулось, взгляд застыл, и у Алисы внутри всё пережало от нехорошего предчувствия.
— Рит, ты чего? Что случилось-то?..
— Да никуда я не смогу поступить, Алис. Семья не желает мне студенческую жизнь обеспечивать. Мать вчера так и сказала: «Денег на твою учёбу нет, кормить тебя ещё четыре года никто не нанимался». Братьев вон обувать надо, отец пьёт… В общем, пойду работать сразу же после выпускного. На фабрику или в продмаг учеником продавца, куда возьмут.
Оставить Риту здесь? Одну?..
Алиса слишком хорошо знала местную изнанку. Безликие улицы не прощали ошибок. Сегодня ты возвращаешься после вечерней смены на фабрике, а завтра тебя затаскивают в тёмный палисадник, раздевают в грязи или находят по весне за теми самыми гаражами, когда стает лёд. Мысль о том, что весёлую, преданную Ритку пустят в этот уличный расход, сдавила горло колючим спазмом. Воротник куртки мгновенно стал липким, а в глазах зарябило от серого бетона — стены словно сдвинулись, сжимая пространство вокруг.
Нет. Ни за что на свете она не оставит здесь подругу. Они выберутся отсюда вместе. Должны выбраться.
Алиса сделала шаг вперёд, наплевав на раскисшую грязь под ногами.
— Ни на какую фабрику ты не пойдёшь. И здесь ты не останешься, поняла меня? Я тебя тут не брошу. Мы прорвёмся. На кого ты хочешь поступить?
Рите было больно даже вслух произносить то, о чём она втайне мечтала по ночам, листая старые учебники, пока дома все спали.
— Ну… на историю я хотела, — наконец едва слышно выдавила она, словно признавалась в чём-то постыдном.
— Значит, будет исторический. Мы с тобой на бюджет пойдём. Я тебе сдать всё помогу.
Лицо Риты уродливо исказилось. Она шагнула вперёд, теряя равновесие, и навалилась всем весом, утыкаясь мокрым носом в жёсткую ткань чужого воротника. Опора исчезла. Рита просто хрипела, соскальзывая вниз, её плечи ходили ходуном под тонкой курткой, а из горла вырывались тяжёлые, сухие звуки.
— Алис, я не хочу здесь оставаться! — Рита закричала прямо в плечо, срываясь на хрип — Отец решил замуж отдать! Уже с соседом договорился, с Лёхой из тридцать второй. Сказал, мужик взрослый, при деньгах, долги его закроет… Он же торчок, Алис! Меня просто как скотину какую-то продать хотят! Алиса, миленькая, не бросай меня… Я сдохну здесь, они меня сожрут и не замечут!
Алиса крепче перехватила подругу, утыкаясь подбородком в её вязаную шапку, и сама почувствовала, как по щекам потекли горячие, злые слёзы. Она гладила Риту по вздрагивающей спине, а внутри неё закипала бешеная ярость на весь этот проклятый город, на этих отцов-алкашей, на калечащие людские жизни.
— Клянусь тебе, Рит, не брошу, — твёрдо зашептала Алиса, укачивая подругу прямо на раскисшей дорожке.
Прежде чем зайти в подъезд, она решила заглянуть в местный продуктовый: хотелось купить хоть чего-то сладкого, чтобы заглушить этот горький привкус районного кошмара, да и маме к чаю не помешало бы. За стеклянными прилавками лениво дремали полупустые лотки, а тусклый люминесцентный свет неприятно гудел. Народу почти не было — лишь какая-то женщина у кассы тихо спорила с продавщицей из-за сдачи.
Алиса прошла вглубь зала, поближе к кондитерскому отделу, и принялась разглядывать сиротливые ряды карамели и заветренных пряников. Настроение было паршивым.
По затылку пробежал неприятный холодок.
Алиса ещё ничего не услышала и не увидела ничьей тени на заляпанном кафельном полу, но спиной почувствовала чужой силуэт. Кто-то подошёл слишком близко. Настолько, что сквозь монотонное гудение ламп уловилось шуршание чужой куртки. По загривку мгновенно покатился липкий пот, во рту пересохло, а старенькая сумка в руках вдруг стала неподъёмно тяжёлой. Время поплыло, и любая попытка обернуться теперь требовала слишком много усилий.
Повеяло резким холодом, звякнуло стекло, и кто-то неторопливо достал оттуда бутылку пива.
— Поговорим, Алиса?
Тёмная олимпийка была сплошь покрыта разводами засохшей бурой глины, на коленях брюк виднелись грязные пятна, словно его волочили по земле, а костяшки пальцев были содраны в кровь. Но хуже всего было лицо: над припухшей губой темнел свежий, сочащийся сукровицей порез, а в широко раскрытых глазах горел тот самый безумный, дикий огонёк паранойи, от которого у неё внутри всё сжалось. Турбо тяжело дышал, глядя на неё в упор, словно хищник, который наконец загнал жертву в угол.
Турбо даже не подумал спрятать бутылку. Он крутил её в покалеченных пальцах, не сводя своего страшного, лихорадочного взгляда.
Алиса изо всех сил попыталась взять себя в руки. Ей было невыносимо смотреть на своего бывшего друга — избитого, грязного, растерявшего всю свою прежнюю весёлость и
человечность.
— Я думала, мы уже всё выяснили на ДК. Нам нет смысла дальше общаться.
Она сделала попытку обойти его, намереваясь быстрым шагом направиться к выходу. Тяжёлый шаг — и перед самым лицом встало грязное плечо, перекрывая обзор. Пивное стекло с тяжёлым деревянным весом припечаталось к прилавку, пена брызнула на кафель.
— Куда попёрла?! Стоять, я сказал!
Безумный огонёк в его глазах на секунду погас, уступая место какой-то жалкой, изломанной растерянности.
— Ну не уходи, прошу тебя. Посмотри на меня… Дай мне шанс, Алис. Ты только выслушай меня.
На смену сковывающему страху пришла тяжёлая жалость. Как ни крути, она испытывала её к нему.
Ведь когда-то он был её самым близким другом. Самым дорогим человеком в её жизни.
— Хорошо. Но не здесь. Пойдём выйдем.
Тяжёлая железная дверь гастронома со скрипом отворилась, пропуская их наружу. Вечерние сумерки плотно легли на пустырь. Алиса остановилась у щербатой бетонной ступени, глубже пряча ладони в карманы пальто.
Турбо встал чуть сбоку. Парень перемялся с ноги на ногу. Дикий огонёк в глазах уступил место какой-то тупой, изломанной растерянности. Порез над губой снова закровоточил, прочертив тонкую красную полосу по подбородку.
— Алис… — голос прозвучал неестественно тихо, почти хрипло.
Она не повернула головы, продолжая смотреть на облупившуюся краску магазинной вывески.
— Я слушаю, Валера, — ответила она, сбавляя громкость до минимума — Говори, зачем пришёл.
Турбо дёрнул плечом, пытаясь вернуть голосу прежнюю, вкрадчивую мягкость, но внутри него явно клокотал сумасшедший уличный азарт.
— Я ведь думал — это я дурак. Виноват перед тобой, не так подошёл, не те слова выбрал. Сижу на гаражах, локти кусаю… Всё из-за того, что я вину эту из головы вытряхнуть не мог. Думал, не заслужил тебя.
Турбо резко вытянул свободную руку вперёд, но к Алисе не прикоснулся — пальцы зависли в воздухе, подрагивая.
— А теперь здесь стою и понимаю… Нет моей вины, Алис. Ни в чём я не виноват. Это ты мою любовь взяла и обесценила. Растоптала всё, что я ради нас строил, как мусор копеечный.
Жалость, которую она испытывала пару секунд назад, начала увядать. Вот она, пацанская логика во всей красе. Если у него что-то шло не по плану, виноват всегда был кто-то другой: чушпаны, менты, обнаглевшие пацаны из соседней коробки или девчонка, которая посмела сказать «нет». Раз он снизошёл до предложения, раз выделил её среди остальных, принёс кольцо и обозначил своей перед районом — она автоматически стала его должницей. Её чувства, планы на жизнь, страхи — всё это в его голове обнулялось. Он искренне считал, что за свои «страдания» и разбитые на гаражах кулаки имеет полное право требовать с неё компенсацию.
— Вот для чего ты пришёл? В твоём мире за предательство или за «нет» вычеркивают навсегда. Так зачем ты здесь?
Он смотрел сверху вниз — жёстко, не мигая, словно столкнулся с абсолютной, непроходимой тупостью. Как можно быть такой глупой и не понимать очевидного?
— Да потому что люблю я тебя, Алиса! — рявкнул он прямо ей в лицо, и вена на его виске вздулась от напряжения — Люблю, дура ты набитая! Кроме меня, рядом с тобой я вообще больше никого не вижу. Не существует никого! Я из-за тебя кровь проливаю, с пацанами лаюсь, авторитет свой на районе плаху ставлю!
Его рука, тяжелая и горячая, мертвой хваткой впилась в её талию, рывком притягивая к себе. Алиса охнула, упершись ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть этот живой кусок стали, но он даже не пошевелился.
— Пусти! Валера, больно! — выдохнула она, чувствуя, как его пальцы впиваются в кожу сквозь пальто.
— Я всё прощу. Слышишь? Ту твою выходку, это «нет», всё забудем. Просто вернись.
Он на мгновение замолк, и его хватка стала чуть слабее, но взгляд стал еще тяжелее, почти безумным.
— Но если не вернешься, Алис. Если окончательно решишь уйти. Я за себя не ручаюсь. Сделаю что-нибудь с собой. На рожон полезу, под пули… И ты будешь знать, что это из-за тебя. Ты этого хочешь? Чтобы я из-за тебя в яму лёг?
Алиса рванулась так сильно, что едва не потеряла равновесие на скользком полу беседки. Её глаза горели настоящей ненавистью.
— Ты сумасшедший, Валера! Совсем голову потерял?! — Алиса задыхалась от гнева, отчаянно упираясь локтями в его каменную грудь — Пойми ты это наконец! Не люблю, не хочу и не буду с тобой. Хоть в яму ложись, хоть под пули — это твой выбор, а не мой! Ты мне не хозяин!
Корпус резко подался вперёд, плечи напружинились под грязной курткой — животный, слепой рефлекс требовал немедленно прекратить этот звук. Заткнуть этот поганый, тявкающий рот, вогнать слова обратно в глотку, чтобы она захлебнулась ими. Вес его тела уже пошёл по траектории, уходя в жёсткий наклон, готовый раздавить любое сопротивление.
«Ты не понимаешь, никогда…»
— Алиса! Дочка, это ты там?
Голос донесся со стороны подъезда. Мать Алисы накинула на плечи старое пальто, тревожно озираясь по сторонам в синих сумерках двора.
Турбо резко отступил назад, пряча лицо в тени козырька беседки, и его хватка на талии Алисы исчезла, оставив лишь ощущение жгучего холода.
— Алиса, почему так долго? Я уже извелась вся, — мать сделала пару шагов к ним, прищуриваясь — Ой, Валера? Здравствуйте… А вы чего это тут, на морозе-то?
Турбо выдавил из себя подобие кривой усмешки, но в глаза женщине не посмотрел.
— Да вот, проводил. Случайно встретились, — голос его был глухим и чужим — Я пойду уже. До свидания.
Он прошел мимо Алисы, едва не задев её плечом, и скрылся в темноте двора, даже не обернувшись.
— Давай-давай, Алис, заходи быстрее, — мама мягко подтолкнула её в спину, закрывая тяжелую дверь подъезда — Ветер вон какой поднялся, и Валера этот… бледный какой-то. Случилось чего?
— Всё нормально, мам. Просто замерзли, — Алиса старалась, чтобы голос не дрожал.
Она начала подниматься по лестнице, и с каждой ступенькой, с каждым пролетом внутри неё крепла одна-единственная мысль.
«Скорее. Уехать. Навсегда»