Часть 3

Серое утро ворвалось в комнату без всякой милости, разливаясь холодным светом по грязному линолеуму и смятым простыням. Будильник на телефоне Эндрю затрещал, безжалостный и резкий, как выстрел. Нил, который на самом деле не спал, а лишь проваливался в короткие, тревожные забытья, вздрогнул и зажмурился. Он слышал, как Эндрю поднялся с кровати. Никакого стона, никакой потягушки — лишь тихий, эффективный звук движения. Как будто прошлой ночи и не было. Как будто он не прижимал Нила к матрасу, не оставлял на его коже синяков в форме своих пальцев. Нил притворился спящим, слушая, как Эндрю собирается. Скрип шкафчика, шелест ткани, щелчок застежки на наручах. Обыденные звуки, которые сейчас казались оглушительными. Он ждал, что Эндрю скажет что-то. Колкость. Угрозу. Приказ. Но слышал только его шаги, удаляющиеся к двери. Захлопнувшаяся дверь прозвучала громче, чем будильник. Тишина, наступившая после, была тяжелой и густой. Нил лежал, глядя в потолок, чувствуя, как каждое место, которого касался Эндрю, пульсирует — и бедра, и запястье, которое он схватил ночью. «Спи, Нил». Голос без привычной насмешки, почти… усталый. Это было хуже любой жестокости. Это заставляло думать. Сомневаться. С трудом поднявшись, он почувствовал знакомую одеревенелость в мышцах и глубокую, сокровенную боль. В душе он стоял под почти кипятком, пытаясь смыть с себя запах Эндрю, пота и секса. Вода стекала по синякам, и он сжал зубы, глядя, как капли отскакивают от старого шрама на груди. Два поврежденных организма, нашедшие друг в друге самое гнилое место для соединения. На тренировке царило гнетущее настроение после вчерашнего поражения. Уинки отчитывал их ледяным тоном. Кевин молчал, его лицо было каменным. Нил пытался уйти в знакомый ритм бега, в стук клюшки о мяч, но его тело было тяжелым и непослушным. И все его чувства были прикованы к воротам. Эндрю стоял там, безмятежный и непроницаемый, как всегда. Его форма была безупречной, движения — выверенными до миллиметра. Он ловил мячи с той же безразличной эффективностью, с какой пил виски прошлой ночью. Ни один взгляд не скользнул в сторону Нила. Ни одного намека на то, что между ними что-то произошло. Это сводило с ума. Во время перерыва Нил, не выдержав, подошел к нему. Он стоял, опершись о штангу ворот, глядя прямо перед собой. «Что?» — произнес Эндрю, не глядя на него. «Ничего», — выдавил Нил. «Тогда иди отсюда. Ты мешаешь обзору». Это был их обычный формат. Колкость. Отстраненность. Но сегодня за этими словами ничего не было. Пустота. Как будто Нил стал для него невидимкой. Как будто та ночь стерла даже ту минимальную связь, что у них была. Вечером, вернувшись в комнату, Нил не выдержал. «Почему ты так себя ведешь?» — выпалил он, как только дверь закрылась. Эндрю, снимавший кроссовки, медленно поднял на него взгляд. Его глаза были плоскими, как монеты. «Как именно?» «Как будто ничего не случилось!» «А что случилось, Джостен?» — Эндрю встал и сделал шаг к нему. В его голосе снова появились знакомые стальные нотки. — «Ты хочешь поговорить о своих чувствах? Обсудить, что ты почувствовал?» Нил чувствовал, как закипает гнев. Гнев был проще. Проще, чем этот клубок стыда, боли и чего-то еще, чего он не мог назвать. «Я хочу понять правила!» — крикнул он. — «Ты либо бьешь меня, либо игнорируешь! Реши уже!» Эндрю рассмеялся. Коротко, сухо. «Правила просты. Ты мой, когда я этого хочу. А сейчас я не хочу. Это так сложно для твоего промытого экзистенциальным ужасом мозга?» Он прошел мимо него к своему столу, доставая пачку сигарет. Разговор был окончен. Но Нил не отступил. Он видел крошечную трещину. Микроскопическое напряжение в плечах Эндрю, когда он повернулся к нему спиной. «Ты боишься», — тихо сказал Нил. Плечи Эндрю замерли. «Ты боишься, что это не только про контроль. Ты боишься, что я... что я что-то для тебя значу». Эндрю медленно повернулся. На его лице не было ни злобы, ни насмешки. Было нечто худшее — холодная, безжалостная ясность. «Ты — напоминание», — произнес он, и каждое слово падало, как капля ледяной воды. — «Напоминание о том, что я могу сломаться. Что во мне еще есть что-то, что может хотеть... прикасаться. И это отвратительно. Ты — моя слабость, Нил. И я ненавижу слабости». Он вышел на балкон, хлопнув стеклянной дверью. Нил остался стоять посреди комнаты, смотря на его одинокую фигуру в ореоле табачного дыма на фоне темнеющего неба. И впервые он все понял. Это была не игра. Не сделка. Это была война, которую Эндрю вел против самого себя. А Нил был всего лишь полем боя. И самым ужасным было осознание того, что он добровольно лег на это поле, и уходить с него не собирался.