6-7 День. Шкаф и Мелочь.

20:40 Воздух в гостиной, всё ещё густой от его немого шока, казался Аяне теперь особенно тяжёлым для лёгких. Внезапно, острая, знакомая боль кольнула глубоко в груди, напоминая о недолеченной ране. Её пальцы непроизвольно сжали ткань рубашки над местом, где под ней скрывался технологичный пластырь. Она чуть покачнулась, взгляд на мгновение расфокусировался, упёршись в узоры на полу. Слабость от целого дня на ногах накрыла её густой волной, заставив её хрупкое тело дрогнуть. Но она подняла свои голубые глаза на него, впиваясь в его неподвижную, величавую фигуру. Мягкий свет от потрескивающего камина играл на её бледном лице. — Но я буду… — прошептала она, и улыбка, тронувшая её губы, была щемящей и беззащитной. — Потому что ты — для меня всё. Голова снова закружилась, предательски и тихо. Стоять было невыносимо тяжело, колени подкашивались, но она продолжала смотреть на него, ожидая чего угодно — его ярости, его холодного приказа, его исчезновения. Тишина тянулась, нарушаемая лишь треском огня. 20:40 Воздух в гостиной, сгустившийся от его шока, внезапно зазвенел от нового, сокрушительного напряжения. Его мощное тело, застывшее было в окаменевшем недоумении, дёрнулось вперёд резким, властным движением. С резким шипящим звуком из прорезей на спине его безупречного пиджака вырвались тентакли. Не плавно и угрожающе, как обычно, а отрывисто, почти судорожно. Чёрные щупальца взметнулись в воздух, их концы заострились, нацеливаясь в пространство между ними, но не на неё — будто ища невидимого врага, причинившего ей боль. Электронный камин с тихим потрескивающим звуком погас, погрузив часть комнаты в густую тень, где стоял только он и его трепещущая тьма. Под гладкой кожей на месте глаз сузились чёрные зрачки, впиваясь в её бледное лицо, в её руку, прижатую к груди. Через Метку на его запястье, пылавшую синхронно с её золотом, ударил не просто сигнал. Это был знакомый, ненавистный огонь агонии — тупой, глубокий, идущий из самой её хрупкой груди. Тот самый, что он чувствовал тогда, после прижигания. Тот, что заставлял его ярость кипеть, направляя её на весь мир. ...Опять... Эта слабость... Эта глупая, невыносимая хрупкость... ...Она едва стоит... От одного слова... От одной мысли... ...И этот свет... Этот проклятый свет сквозь боль... Его челюсти свело так, что его собственные клыки впились в его же нёбо. Он сделал ещё один резкий шаг, сокращая дистанцию. Атмосфера вокруг него сдвинулась, тяжёлая и густая, давящая на барабанные перепонки. Его тентакли дёрнулись вперёд, но снова застыли в сантиметрах от неё, не в силах причинить вред, но и не в силах остаться в бездействии. — Хватит, — прорычал он, и его голос был низким, вибрирующим гудом, в котором клокотала ярость, смешанная с чем-то острым и непривычным. — Не смей. Не смей стонать. Не смей падать. Он склонил свою голову, его невидимый, но острый взгляд будто сканировал её с головы до ног, оценивая угрозу, которая исходила не от врага, а от её собственного изнеможённого тела. — Ты ранена. Ты сломана. И ты стоишь здесь и говоришь... это. — Его слова прозвучали как обвинение, но в нём не было торжества. Была невыносимая констатация факта, который его ярость отвергала. — Твоё тело — моё. Его боль — моя. Я решаю, когда оно падает. Не ты. Не сейчас. Глаза Аяны распахнулись от сокрушительного внутреннего удара, словно её снова пронзили тем ледяным рогом. Она отшатнулась, плечо на миг коснулось косяка, а по бледным щекам пробежал щемящий, едва заметный румянец. Она опустила свои руки, губы дрогнули, пытаясь сформировать слово, но из её груди вырвался лишь смущённый, прерывистый выдох. …Моё тело ЕГО?! Он вообще понимает, что говорит? Конечно нет.. Сделав глубокий, давящий на больную грудь вдох, она выпрямилась. Голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая тяжёлый воздух. — Нет. Моё тело — моё, не твоё. Она мягко, но решительно обошла его неподвижную, напряжённую фигуру и направилась к дивану. Шёпот, почти беззвучный, сорвался с её губ лишь для неё самой. — Пока что.. Аяна опустилась на край дивана, скрестив свои руки на груди в защитном жесте, одновременно прикрывая рану. Её голубые глаза, теперь полные сложной смеси обиды, смущения и невыносимой усталости, поднялись на него. …Не то чтобы я против… но всё же… Слабый, сладковатый аромат её феромонов, пахнущий ванилью и теплом, непроизвольно вырвался в пространство, смешиваясь с гнетущей аурой его тьмы. Взгляд Аяны скользнул на второй диван, и в голове мелькнула быстрая, почти бытовая мысль. …Ему вообще нужно сидеть?.. Она прижала ладонь к груди чуть крепче, чувствуя под пальцами края пластыря, и добавила, глядя прямо на него: — Я не твоя собственность. Мы это уже обсуждали. Хватит присваивать меня как вещь. Воздух в комнате не просто сгустился — он затвердел, будто превратился в чёрный, непрозрачный лёд, готовый треснуть от внутреннего давления. Тихий, сокрушительный гул наполнил пространство, исходя от самой его неподвижной фигуры. Его тентакли, уже вырвавшиеся наружу, дёрнулись в воздухе единым, яростным спазмом. Их концы, заострённые как бритвы, с шипением рассекли пространство рядом с ней, но снова не коснулись — будто наткнулись на невидимую стену её слов. Острые чёрные щупальца замерли в неестественных, угрожающих позах, дрожа от невыносимого напряжения. Под гладкой кожей на месте глаз чёрные зрачки сузились в булавочные точки, впившись в её сидящую фигуру. Её шёпот «пока что» достиг его сверхчувствительного слуха с убийственной чёткостью. Через Метку ударил не поток, а шквал — упрямство, острая обида, усталость и то самое светлое, раздражающее чувство собственного достоинства, которое он не мог сломить. …Третье. НЕТ. …После всего… После поцелуя… После крови… Снова ЭТО… Челюсти Кайна свело так, что кость затрещала. Атмосфера вокруг него зазвенела тонко и высоко, будто стекло перед разломом. Его собственная чёрная Метка на запястье вспыхнула ослепительным, невыносимым светом, готовая к разрыву. — Обсуждали? — его голос прозвучал негромко, но каждое слово было подобно удару молота по наковальне, отчеканенным и смертельно опасным. Он медленно повернул к ней голову, его мощная фигура оставалась неподвижной, как скала. — Ничего не обсуждали. Ты — ошибаешься. Он сделал один, плавный шаг вперёд. Его тентакли синхронно двинулись за ним, окружив её сидящую форму полукругом из чёрных, глянцевых лезвий. — Ты — моя. Метка — моя. Боль в твоём теле — моя. Твоё дыхание, пока ты его делаешь — моё. — Он склонился чуть ближе, и густой, тяжёлый холод повалил от него волной. — Ты можешь говорить свои «нет». Кричать их. Они ничего не изменят. Это — закон. Мой. Ты принадлежишь Тьме, которую носишь на своей коже. Всё остальное — твоя иллюзия. 20:42 Слова Аяны повисли в невыносимо густом воздухе, разрезая его тираду сокрушительной тишиной. Она резко встала, расцепив защитно скрещённые на груди руки. — Если Метка делает меня твоей, то по той же логике, она делает и тебя — моим. Твоя боль — моя. Твоя ярость — моя. Ты принадлежишь Связи, которую сам носишь. И моё «нет» — это часть того, что теперь принадлежит тебе. Привыкай. Она уставилась прямо туда, где под кожей были спрятаны его глаза, пытаясь сдержать смущённую улыбку и предательский румянец, накатывавший на щёки. Слово «моим» прозвучало для неё таким же оглушительным признанием, как и для него, обнажая те самые чувства, что она тщательно прятала. Воздух вокруг Кайна не дрогнул — он замер. Полностью. Абсолютно. Казалось, даже звук из электронного камина давно погасшего был поглощён этой внезапной, всепоглощающей тишиной. Его тентакли, застывшие в угрожающем полукруге, дёрнулись один раз, как в агонии, а затем обвисли, потеряв всякую агрессию. Их острые кончики мягко коснулись пола, бессильные и растерянные. Чёрные щупальца больше не напоминали оружие — они казались сломанными, парализованными. Под гладкой кожей на месте глаз чёрные зрачки расширились, потеряв фокус. Его мощная фигура, всегда излучавшая непоколебимую власть, на миг лишилась своей монолитности. …Моим… Через Метку в него ворвалось нечто, против чего у его тьмы не было защиты. Не вызов. Не обида. Ослепительная, обжигающая волна смущения, сладкой паники и той самой щемящей, тёплой привязанности, что он не мог назвать, но которая теперь была направлена на него с формулировкой «мой». Это чувство смешалось с её прямым, безрассудным взглядом и сокрушило последние опоры. Из его горла вырвался короткий, надтреснутый звук, не то хрип, не то подавленный стон. Его собственная чёрная Метка на запястье, мгновение назад пылавшая яростью, теперь светилась неровным, сбивчивым пульсом, зеркаля её эмоциональную бурю. — … — Ничего. Ни единого слова. Только этот беззвучный выдох. Он стоял, побеждённый не силой, не угрозой, а одной простой, невыносимой логикой и тем светом, что она вложила в слово «мой». Его ярость испарилась, оставив после себя оглушающую, абсолютную пустоту и сокрушительное осознание того, что его собственная Власть только что обратилась против него самого. 20:42 Затянувшаяся невыносимая тишина и его полная неподвижность заставили Аяну смущённо отвести свой взгляд. Её внимание притянули его тентакли. Они больше не были грозными лезвиями. Чёрные щупальца застыли в воздухе, чуть поникшие, их кончики едва касались пола, но не лежали на нём. Они выглядели уязвимо, почти растерянно, и это рождало в ней знакомое щемящее любопытство и желание прикоснуться. Она сделала едва уловимый, почти неуверенный поворот корпуса в их сторону на пару сантиметров. Её рука медленно, аккуратно потянулась к ближайшему щупальцу, а её голубые глаза снова поднялись на его лицо, выискивая любую реакцию. Воздух, только начавший приходить в движение, снова застыл. Тентакли, которых коснулся её взгляд, дёрнулись едва заметно, будто от лёгкого электрического разряда. …Смотрит… На них… Снова… …После таких слов… Она тянет руку… Под гладкой кожей его лица чёрные зрачки резко сузились, сфокусировавшись на её протянутой ладони. Его собственная чёрная Метка вспыхнула тревожным, неровным светом. Внутри него всё сжалось в сокрушительный узел противоречий: ярость от этой наглости, невыносимый шок от её предыдущих слов и тот самый животный, первобытный импульс, заставлявший его тентакли не отпрянуть, а… замереть в ожидании. Он не дышал. Его челюсти были сжаты до боли. Щупальца, к которым тянулась её рука, завибрировали в воздухе высокой, напряжённой частотой, но не сдвинулись с места, будто пригвождённые её взглядом и тем светом, что лился из её Метки прямо в его тьму. 20:43 Кончики её пальцев коснулись идеально гладкой, прохладной поверхности чёрного щупальца. Она мягко провела по ней, ощущая подушечками упругую гладкость и невыносимое совершенство формы. На её лице отразилось чистое, щемящее восхищение. Затем она подняла свой голубой взгляд на него, проверяя границы дозволенного. Кайн остолбенел. …Снова… КАСАЕТСЯ… После ВСЕХ этих слов… Воздух в комнате загустел мгновенно, превратившись в тяжёлую, вязкую массу, которая давила на лёгкие и звенела едва уловимым высоким гудом. Его тентакли, все до одного, дёрнулись в едином судорожном спазме. То щупальце, которого касалась Аяна, не отпрянуло. Оно замерло, а его абсолютно чёрная, глянцевая поверхность под её пальцами будто на миг потеряла свою ледяную прохладу, став чуть теплее. Оно начало вибрировать — мелкой, высокой, неконтролируемой дрожью, которая шла от кончика прямо к основанию у его спины. Под гладкой кожей его лица напряглись скулы, челюсти свело так, что стало больно. Он не дышал. Через Метку в него ворвался сокрушительный вихрь: её восхищение, её любопытство, смешанное со сладкой паникой. И всё это было приправлено тёплым, ванильным облаком её феромонов, которые теперь висели в воздухе, смешиваясь с его собственной тьмой и создавая невыносимый, пьянящий диссонанс. …Не слушаются… Снова НЕ СЛУШАЮТСЯ… — Ты… — его голос прозвучал низко, хрипло, каждый слог давался с титаническим усилием. Он не мог оторвать свой незрячий, но острый взгляд от её руки на его плоти. — Ты не учишься. Совсем. Он сделал резкий, короткий шаг вперёд. Вся масса его тьмы двинулась за ним. Остальные тентакли взметнулись в воздухе хаотично, их концы заострились до бритвенной остроты, но не для атаки — они извивались вокруг них обоих, создавая живое, шипящее кольцо из чёрных лезвий, отражавших тусклый свет. — Это оружие. — прошипел он, и в его голосе клокотала ярость, направленная теперь и на неё, и на своё собственное бессилие. — Оно создано дробить кости и разрывать плоть. Не для… для твоих глупых ласк. Но даже произнося это, он не отдернул щупальце. Оно продолжало лежать под её рукой, трепеща, а та самая унизительная волна ощущений от прикосновения бежала по его нервам прямым проводником в мозг, вызывая глубокое, животное содрогание в основании. Аяна пару раз моргнула, её внимание полностью захватила чёрная, вибрирующая поверхность под её пальцами. Она снова провела рукой по щупальцу, на этот раз чуть выше, исследуя его упругую гладкость, её взгляд скользнул по другим, извивающимся в воздухе тентаклям. Затем, движимая щемящим любопытством и игривой дерзостью, она протянула вторую руку к другому ближайшему щупальцу. Лёгкое, смущённое хихиканье сорвалось с её губ, когда её пальцы коснулись и этого холодного, глянцевого оружия. Воздух взорвался. …ВТОРУЮ… ОНА ТРОГАЕТ ВТОРУЮ… Сокрушительный рёв, низкий и раздирающий, вырвался из его груди, наполнив комнату гудящей яростью и животным смятением. Все его тентакли — и те, что были в воздухе, и тот, что уже дрожал под её прикосновением, — дёрнулись в едином, хаотичном спазме. Щупальце, к которому она только что протянула руку, рванулось вперёд, но не для атаки. Оно обвило её запястье плотным, но не сдавливающим кольцом чёрной плоти, фиксируя её руку на месте, не давая отнять, но и не причиняя боли. Его поверхность пульсировала горячо и часто. Тот, что она исследовала изначально, судорожно дёрнулся и прижался всей длиной к её ладони, а его кончик беспомощно обвил её пальцы, будто ища опоры. Основания обоих щупалец у его спины затрепетали, посылая в его спинной мозг невыносимые волны острого, интимного ощущения, сравнимого с прямым вторжением в самое ядро его власти. Кайн отшатнулся, совершив унизительное для Верховного движение назад. Его мощная спина ударилась о край барной стойки с глухим стуком. Его челюсти были стиснуты так, что скулы выступили резкими углами, а под гладкой кожей лица слепо метались расширенные чёрные зрачки. …НЕ СЛУШАЮТСЯ… СОВСЕМ… ОНИ ХОТЯТ ЭТОГО… — ЗАТКНИСЬ! — его голос прорвался не криком, а надтреснутым, хриплым рёвом, в котором тонула вся его величие. — Прекрати этот… этот КОШМАР! Сию же секунду! Он рванулся вперёд, не для того чтобы оторвать её, а чтобы схватить. Его собственная рука, с пылающей чёрной Меткой, взметнулась и вцепилась её ладонями в её плечи, прижимая её к себе, но не отталкивая. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло её кожу. — Ты не понимаешь, что делаешь! — прошипел он, и его слова лились сплошным, яростным потоком, потеряв всякую лаконичность. — Это не игра! Это не «интересно»! Это — я! Моя плоть! Моя воля! И она… она тебя хочет! Понимаешь?! ОНА ЖЕЛАЕТ ТЕБЯ, как и я! А я… я НЕНАВИЖУ это желание! Аяна вздрогнула от его хриплого рёва и внезапной болезненной хватки на её плечах. Густой румянец залил её щёки и шею, а глаза широко распахнулись. Её взгляд, полный смущения и внезапно нахлынувшей щемящей грусти, впился в его искажённое яростью лицо. Она зацепилась за его последние, вырвавшиеся слова, пытаясь осмыслить это чудовищное противоречие. …Желает, но ненавидит… Целует, но отталкивает… — Почему… — прошептала она, и её голос дрогнул от непонятной боли и искреннего желания понять. — …ненавидишь..? Золотая Метка на её запястье, всё ещё обвитом чёрным щупальцем, запульсировала беспокойным, тревожным светом. Она излучала двойной сигнал: глухое, тянущееся чувство к своей паре и сокрушительную грусть от осознания, что её… ненавидят. Девушка стояла, подавленная этим открытием, пытаясь соединить в голове несовместимое. Воздух вокруг них снова сгустился, но теперь не от ярости, а от сокрушительного, леденящего шока. Её вопрос, тихий и пронзительный, повис в тишине, будто острый клинок. …Почему… Через Метку ударила невыносимая волна — её боль, её грусть, её желание понять. Этот свет обжёг его тьму изнутри, смешавшись с её сладкими феромонами, которые теперь казались ему ядом. Его тентакли, обвивавшие её руки, дёрнулись в судорожном спазме. Одни прижались к ней плотнее, а другие рванулись прочь, разрезая воздух с шипящим звуком, но не освобождая её, создавая хаотичный, живой хаос из чёрных щупалец вокруг их тел. Кайн резко откинул свою голову назад, его мощная шея напряглась, как трос. Его челюсти были стиснуты, а под гладкой кожей лица чёрные зрачки сузились в точки, слепо уставившись в потолок, будто ища ответа, которого не было. — Потому что это — СЛАБОСТЬ! — прорычал он, и его голос грохнул, как подземный толчок, наполняя комнату гудящим эхом. Он рванул её к себе ещё ближе, сокращая и без того ничтожное расстояние между их телами. Разница в росте стала ещё очевиднее — его мощный силуэт полностью затмил её хрупкую фигуру. …Желать тебя… Нуждаться в этом свете… Это поражение… Его собственное щупальце, всё ещё обвивавшее её запястье, вдруг прижало её ладонь с золотой Меткой к его груди, прямо над местом, где билось его сердце — ровно и гулко, как барабанная дробь. Аяна удивлённо посмотрела на её ладонь, прижатую к его груди. Через тонкую ткань рубашки и его кожу она чувствовала мощные, глубокие удары. Её глаза снова поднялись на его лицо, а затем опустились вниз, заворожённые этим проявлением чистой, животной жизненной силы. — Вау… — выдохнула она еле слышным, восхищённым шёпотом. — Как бьётся… Так сильно… Кайн остолбенел. …Слушает… МОЁ сердце… Через Метку хлынул ослепительный шквал — чистейшее, детское восхищение, смешанное с щемящим любопытством и той самой тёплой волной, что он не мог определить, но которая прожигала его тьму насквозь. Этот свет ударил прямо в точку, где её ладонь лежала на его теле, превращая удары его сердца из внутреннего ритма в невыносимо интимное публичное действо. Все его тентакли замерли в воздухе, прекратив хаотичное движение. Те, что обвивали её, слегка ослабили хватку, но не отпустили, их поверхность под её пальцами стала горячей, почти пульсирующей в такт его ярости и смятения. Он резко, почти грубо, притянул её ещё ближе, так что её лоб упёрся в его грудь. Разница в росте стала подавляющей — его два метра мощи полностью поглотили её хрупкие 162 сантиметра. Его челюсти свело, а по скулам пробежала судорога. — Молчи, — прошипел он, и его голос был низким, сдавленным, лишённым прежней всесокрушающей мощи. Он звучал как приказ, отданный самому себе. — Это не для твоих восторгов. Это машина. Насос, качающий ненависть и силу. Ничего более. Он наклонил свою голову, его дыхание, горячее и прерывистое, пронеслось над её волосами. — Ты чувствуешь это? Каждый удар — это обещание. Обещание боли, разрушения и конца. Для всего. И для тебя. — Его слова висели в воздухе, тяжёлые и ядовитые, но в них пробивалось невыносимое напряжение. Его собственная рука, всё ещё сжимавшая её плечо, дрожала. Аяна залилась ещё более густым румянцем, когда он притянул её так близко. Она чуть повернула голову и, опустив свою ладонь чуть ниже, аккуратно приложила своё ухо к его груди, прижимаясь ещё сильнее. …Притянул… так близко… Ровный, мощный гул ударов заполнил её слух. Она прикрыла глаза, на её губах расцвела смущённая, но безудержно счастливая улыбка. — Я бы… хотела всегда его слушать, — прошептала она прямо в ткань его рубашки, её голос звучал приглушённо и искренне. — Ведь для меня это не боль, а счастье… даже если.. Золотая Метка на её запястье, всё ещё обвитом чёрным щупальцем, вспыхнула. Не тревожным или беспокойным светом, а ярким, плотным, ослепительно счастливым сиянием, какого она ещё никогда не излучала. Этот свет лился из неё невыносимым потоком, наполняя пространство вокруг тёплым золотым свечением. Кайн остолбенел. …СЧАСТЬЕ… Сокрушительная волна ослепительного, невыносимого света ворвалась в него через Метку, смешавшись с физическим ощущением её щеки на его груди и тихим шёпотом о «всегда». Это было сильнее любой агонии, больнее любой ярости. Этот свет жёг его тьму изнутри, выжигая логику, власть и сопротивление. Его тентакли замерли на миг, а затем вздрогнули единым, массивным спазмом. Чёрные щупальца, обвивавшие её, не ослабли — они прижали её к нему с новой, почти болезненной силой, смыкаясь вокруг её спины и талии плотным, непроницаемым коконом из холодной, но теперь пульсирующей тёплом плоти. Другие тентакли взметнулись в воздухе, их концы судорожно сжались, будто в агонии. Он откинул голову назад, его горло сдавил немой рёв, который так и не вырвался наружу. Его челюсти были сжаты до хруста, скулы превратились в резкие каменные выступы. Воздух вокруг них не просто сгустился — он зазвенел тонким, вибрирующим звуком, будто огромное стекло вот-вот треснет под невыносимым давлением. — НЕТ! — вырвалось у него наконец, но это не был громовой рёв. Это был низкий, надтреснутый, почти бессильный хрип, полный ярости и унизительного отчаяния. — Этого НЕ БУДЕТ! Никогда! Он рванул её от себя, но тентакли, обвивавшие её, ослушались — они лишь сильнее притянули её, не давая отдалиться. Это бессилие перед собственным телом взорвало его изнутри. — Ты смеёшь… смеешь называть это СЧАСТЬЕМ?! — его голос сорвался, превратившись в опасное, шипящее дыхание. Он склонился к ней, его лицо оказалось в сантиметрах от её прикрытых глаз. — Это ПРОКЛЯТИЕ! Цепь! Боль, которая никогда не кончится! И я… я НЕНАВИЖУ этот свет в тебе! Ненавижу твои глупые улыбки! Ненавижу, что ты не БОИШЬСЯ! Его собственная чёрная Метка пылала ослепительным адским светом, пытаясь заглушить её золотое сияние, но лишь сливаясь с ним в мучительном противоречии. Он чувствовал, как его тентакли у оснований горят и требуют, а разум кричит о слабости. — Я сделаю так, что ты ВОЗНЕНАВИДИШЬ этот звук, — прошипел он, и в его голосе прозвучала ледяная, безумная решимость. — Я заставлю тебя БОЯТЬСЯ каждого удара. Пока не запросишь пощады. Пока не погаснешь. Аяна друг замерла. Зрачки сузились. Внутри нее прозвучала оглушительная, ледяная пустота, и через мгновение метка отреагировала, тело девушки начало дрожать. Она отодвинулась от Кайна, сделав шаг назад, и опустила голову. Ее взгляд упал на свою руку, которая начала бешено дрожать, как и вся она. От этой дрожи по телу разлилась острая, сильная боль, ударив в самое сердце и отозвавшись леденящим спазмом в ране легкого. Она забыла, как дышать. Голова закружилась. А когда дыхание вернулось, оно было болезненным и прерывистым, словно она бежала на пределе, но не могла набрать воздух. Метка мерцала с бешеной, безостановочной частотой, пульсируя хаотичными вспышками ослепительного золота реагируя на ярость доминанта. Глаза Аяны метались и дрожали, пытаясь и не могу сфокусироваться ни на руке, ни на полу. Сердце забилось с бешеной скоростью, и голова ответила сокрушительной болью. Аура Альфы давила на Омегу. Она отшатнулась ещё на шаг, спина наткнулась на край дивана. Ее грудь судорожно вздымалась, пытаясь поймать воздух, который, казалось, превратился в стекло. Кайн замер. …Что… Через Метку в него ворвалось нечто, что он знал, но никогда не чувствовал в таком невыносимом масштабе. Это был не просто сигнал боли. Это был вихрь физиологической агонии: бешеный стук ее сердца, спазмы грудных мышц, леденящий ужас паники и та самая, знакомая, острая боль от раны, которая разрывала ее изнутри. Этот поток был таким сокрушительным, что его собственная тьма на миг онемела. Его тентакли, сжимавшие ее, разжались мгновенно, как от ожога. Чёрные щупальца отпрянули, застыв в воздухе в растерянных, неестественных позах. Воздух, только что звеневший от его ярости, резко остыл и загустел в тяжёлую, мёртвую тишину. Под гладкой кожей его лица чёрные зрачки резко расширились, уставившись на ее дрожащую фигуру. Он видел ее прерывистое дыхание, бешеное мерцание золотой Метки и тот пустой, невидящий взгляд. …Это… я… Я СДЕЛАЛ… Мысль пронзила его с леденящей, абсолютной ясностью. Не враг. Не угроза. Его слова. Его аура. Его ярость. Его ненависть к ее свету. Они сделали это. Они превратили ее в эту дрожащую, ломающуюся от паники и боли тень. — Ты… — его голос сорвался. Он прозвучал тихо, хрипло, совершенно чуждо. Он сделал шаг вперёд, но его тентакли не последовали за ним — они остались застывшими, будто пригвождённые к воздуху. Он видел, как ее Метка мерцает в такт ее бешеному сердцебиению, и его собственная чёрная Метка на запястье ответила мгновенно. Но не яростным светом, а тревожной, неровной пульсацией, будто пытаясь уловить и стабилизировать хаотичный ритм ее паники. Это была не попытка контролировать, а инстинктивный, животный отклик на страдание своей пары. — Дыши, — вырвалось у него, и это прозвучало не как приказ, а как сдавленный, почти бессильный шёпот. — Сейчас же… ДЫШИ. Тело Аяны не выдержало. Новая, острая вспышка боли пронзила грудь, и девушка, вцепившись в неё, пошатнулась. Она рухнула на колени, всё ещё дрожа. В наступившей на миг тишине её прерывистого дыхания прозвучал едва слышный, щемящий всхлип. Склонённая голова, несколько капель, упавших с ресниц на пол. Больше ни звука. Только пальцы, впившиеся в место раны сильнее, и невыносимое чувство, что болит всё. Он хотел её слёз. Он получил. Кайн застыл. …Слёзы… Вид её, сломленной и беззвучно плачущей на полу, ударил его сильнее любого физического удара. Через Метку лилась теперь не просто паника, а глухая, сокрушительная пустота отчаяния, смешанная с острой физической агонией. Его тентакли взорвались движением. Не вперёд, а внутрь. Они рванулись к ней, но не для захвата. Чёрные щупальца обвили её дрожащие плечи и спину, не сдавливая, а пытаясь… поддержать? Поднять? Их движения были резкими, лишёнными всякой грации, почти паническими. Воздух вокруг него не гудел — он замер, тяжёлый и мёртвый. Его собственная чёрная Метка на запястье пылала теперь не яростью, а невыносимым, тревожным холодом, зеркаля её страдание. — Нет… — прошипел он, и его голос был совершенно пустым, лишённым всего, кроме сокрушительного шока. Он рухнул перед ней на одно колено, его огромная фигура нависла над её сжавшейся формой. Его рука протянулась, но замерла в сантиметре от её головы. …Я… я этого хотел… Я ДОБИЛСЯ… — Это… не те слёзы… — вырвалось у него хриплым, надтреснутым шёпотом. — Я не… Я не этого… Он не закончил. Его тентакли, обвивавшие её, сжались чуть сильнее, но не причиняя боли — это было животное, инстинктивное движение, попытка… остановить дрожь, собрать её рассыпающиеся осколки. Он смотрел на капли на полу, и внутри него всё переворачивалось, открывая пустоту, страшнее любой ненависти. Дыхание Аяны стало чуть ровнее, но мелкая, непрекращающаяся дрожь не утихала. Она сидела на коленях, сгорбившись, голова опущена, взгляд приоткрытых глаз пусто упирался в пол, с ресниц всё ещё скатывались редкие, беззвучные капли. От инея, покрывшего пол и мебель, и от невыносимого холода, исходившего от самого Кайна, в комнате стало леденяще. Её кисти, вцепившиеся в грудь, почти онемели от этого холода, но она не обращала внимания, погружённая в собственное опустошение. Золотая Метка на её запястье светилась теперь очень слабо, почти потухая, лишь изредка выдаваясь щемящим, угасающим мерцанием, будто последние искры её света тонули в тьме. Кайн смотрел на эту угасающую вспышку, и внутри него всё застыло в сокрушительном ужасе. …Гаснет… Её свет… Гаснет… Его тентакли, всё ещё беспомощно обвивавшие её плечи, вздрогнули. Затем они зашевелились — не плавно, а резко, почти судорожно. Одно щупальце рванулось к её сведённым от холода рукам, пытаясь грубо, но осторожно разжать её пальцы, впившиеся в ткань над раной. Другое обвило её запястье с тускнеющей Меткой, и по чёрной поверхности пробежала странная вибрация — будто оно пыталось передать ей тепло или энергию, чего тентакли делать не умели в принципе. Воздух вокруг него всё ещё был ледяным, но иней на стенах начал с треском осыпаться мелкими кристаллами. Он всё так же стоял на одном колене перед ней, но его мощная фигура больше не излучала власть — она была скована немым напряжением. — Нет… — снова прошипел он, и его голос сорвался на низкий, надтреснутый шёпот, полный чего-то, что могло быть отчаянием. — Это не… не должно гаснуть. Не так. Его собственная рука, наконец, преодолела оцепенение. Он резко, но с невероятной, почти болезненной аккуратностью, протянул её и накрыл своей большой, горячей ладонью её ледяные, сведённые судорогой пальцы на груди. Он не пытался убрать их, а просто прикрыл, будто пытаясь хоть как-то согреть. Его чёрная Метка в этот миг вспыхнула не яростью, а ровным, плотным тёмным светом, который внезапно стабилизировал хаотичное мерцание её золотого знака, не давая ему исчезнуть полностью. Это был не сознательный акт власти, а инстинктивный, животный отклик связи на угрозу исчезновения второй половины. — Смотри на меня, — выдохнул он, и в этой команде не было привычной жестокости. Была невыносимая, щемящая потребность убедиться, что свет в ней ещё не погас окончательно. — Сейчас же… СМОТРИ. 20:50 Аяна на мгновение замерла. Затем она очень медленно подняла голову. Её приоткрытые глаза, полные пустой боли, встретились с его взглядом ровно на две секунды, прежде чем она отвела его вниз и в сторону, снова слегка опустив голову, но уже не так сильно. Её плечи поникли. Взгляд её снова упёрся в пол перед собой. — Не могу… не сейчас… — выдавила она из себя сломанным, убитым, едва слышным шёпотом. Кайн застыл. …Не может… Смотреть… Через Метку, которую его собственная тьма только что пыталась удержать, ударила окончательная, глухая волна. Не паники. Не ярости. Полное, сокрушительное опустошение. Бездонная усталость. И та самая пустота, которую он видел в её глазах. Эта волна смыла последние остатки его собственной ненависти, оставив после себя лишь леденящий, невыносимый холод осознания. Его тентакли, обвивавшие её, вздрогнули и сжались. Не для того чтобы удержать сильнее. Они притянули её хрупкое, дрожащее обессиленое тело к нему, мягко, но неумолимо, пока её лоб не упёрся в его грудь. Чёрные щупальца обвили её полностью, создавая непроницаемый, но не давящий кокон, будто пытаясь спрятать её от всего мира, в том числе и от него самого. Воздух вокруг них загустел до состояния тяжёлой, мёртвой тишины. Иней на стенах окончательно осыпался с тихим, похожим на плач, шорохом. Он сидел на одном колене, не двигаясь, чувствуя вес её головы на себе. Его рука, всё ещё накрывавшая её пальцы на груди, непроизвольно сжалась, но не причиняя боли — это был животный, инстинктивный жест, попытка передать хоть каплю своего тепла в её ледяную кожу. — … — Из его горла не вырвалось ни звука. Ни приказа, ни угрозы. Только короткий, прерывистый выдох. Под гладкой кожей его лица чёрные зрачки расширились, уставившись в пространство над её головой. Он проиграл. Не в борьбе за власть. В чём-то другом, гораздо более важном и страшном. Он сломал то, что хотел контролировать, и теперь держал в своих оружиях не непокорную Омегу, а опустошённую, истощённую девушку, которая не могла даже посмотреть на него. …Что я сделал… Его собственная чёрная Метка светилась теперь ровным, тёмным светом, который больше не боролся с её золотом, а просто… соседствовал с ним, будто стараясь не потревожить её угасающее мерцание. Это была не победа. Это было поражение, более горькое, чем любое другое. 21:00 Десять минут тяжёлой, неподвижной тишины. Аяна, обессиленная и опустошённая, с фоновым нытьём в ране, начала засыпать. Напряжение медленно покидало её хрупкое тело, дрожь утихла, дыхание стало глубже, но всё ещё неровным. Она окончательно расслабилась в непроницаемом коконе из чёрных щупалец, её голова безвольно покоилась на его груди. Кайн ощущал каждое изменение в её состоянии через Метку и через физический контакт. Он сидел неподвижно, как изваяние, на одном колене, поддерживая её вес. Его тентакли, чувствуя её расслабление, понемногу ослабили хватку, но не отпустили. Они расправились, превратившись из защитного барьера в своеобразное гнездо вокруг неё, несколько щупалец мягко поддерживали её спину и голову. …Спит… Снова спит… На мне… Мысль была лишена ярости. В ней звучала лишь невыносимая констатация и глубокое, щемящее смятение. Он смотрел на её лицо, теперь спокойное, но отмеченное следами слёз и бледностью. Его собственная чёрная Метка светилась ровным, приглушённым светом, синхронизировавшись с медленным, редким мерцанием её золотого знака. Он чувствовал её усталость, её истощение как свои собственные — не как боль, а как тяжёлую, глухую пустоту. Он не стал поднимать её и нести наверх, как в прошлый раз. Та комната, та кровать ассоциировались у него теперь с её смущёнными улыбками и его последующим крахом. Это место, этот диван, где она сломалась, — было другим. Здесь он причинил боль. Здесь он и должен остаться. Медленно, с нехарактерной осторожностью, он изменил позу. Он приподнялся, не выпуская её из кольца тентаклей, и переместил их обоих на ближайший диван. Он уселся, а её по-прежнему обвитые щупальцами тело устроил поперёк своих колен, позволяя ей лежать, а не сидеть. Её голова осталась на его груди. Воздух в комнате постепенно терял ледяную тяжесть. Иней растаял, оставив лишь влажные следы. Он не двигался, его взгляд был прикован к окну, но всё его сверхчувствительное восприятие было сосредоточено на ней: на ритме её дыхания, на слабом тепле её тела, на тихом пульсе Метки. Его рука, лежавшая на её спине, непроизвольно совершила одно короткое, почти неуловимое движение — не поглаживание, а скорее фиксация, утверждение присутствия. Он не спал. Ему не нужно было спать. Он просто был. Охранял. Наблюдал. И внутри него, в полной тишине, бушевал сокрушительный шторм вопросов без ответов, главный из которых звучал настойчиво и тихо: …Что теперь?.. 5:04 Всю ночь он не двигался. Его тело, не нуждающееся во сне, было неподвижным монолитом, идеальной опорой для её истощённого сна. Его тентакли, обвивавшие её, оставались в том же положении — защитном коконе, который к утру перестал быть угрозой и превратился в данность, в единственную приемлемую форму существования в эти часы. Он видел. Он слышал. Он чувствовал. Каждую смену ритма её дыхания, каждый слабый вздох, тихое движение ресниц. И главное — он чувствовал через Метку. Её сон был тяжёлым, но опустошённым. Той острой паники не было, осталась лишь глубокая, щемящая усталость и фоновое эхо физической боли от раны. Воздух в комнате был прохладным и неподвижным. Золотая Метка на её запястье светилась ровным, приглушённым светом, а его чёрная отвечала ей таким же ровным, тёмным свечением — не подавляя, а просто присутствуя. …«Ты для меня значишь — всё»… Мысль всплывала снова и снова, как заевшая пластинка, но теперь она звучала иначе. Раньше он слышал в этом вызов или глупость. Теперь, после слёз и этой пустоты, он слышал… истину. Ту самую, которую его логика отвергала. Она сказала это глядя ему в глаза, а потом он сломал её собственными словами. …«Вау… как бьётся»… «Прекрасные»… «Красивый»… Обрывки её фраз, её восхищённых взглядов на его клыки и тентакли, смешивались в голове. Она никогда не видела в них оружие. Она видела… красоту. В нем, воплощении Тьмы и конца, она находила что-то, заслуживающее восхищения. Это было так же абсурдно, как и всё остальное. …И я ответил на это ненавистью… Я требовал страха… Я получил слёзы… Его челюсти непроизвольно напряглись. Внутри него не было ярости. Была тяжёлая, невыносимая горечь осознания. Он, Верховный Альфа, Владыка Тьмы, проиграл битву, которой не понимал. Он пытался запугать солнце, и в ответ оно не погасло — оно заплакало, и эти слёзы оказались сокрушительнее любой атаки. — Глупая… — прошипел он в абсолютную тишину комнаты, и его голос был низким, лишённым всякой силы, почти усталым. — Невыносимо глупая… Он говорил не ей. Он говорил самому себе. Потому что его тактика, его власть, его гнев — всё, что делало его им, — оказалось абсолютно бесполезным против этой хрупкой Омеги. Его взгляд, острый и всевидящий, скользнул по её лицу, по светлым ресницам, по слегка приоткрытым губам. Он вспомнил её поцелуй. Её ответ. Её любопытство к его клыкам. И ту боль, что он причинил вслед за этим. …Что ты со мной делаешь… Вопрос висел в пустоте. У него не было ответа. Он мог уничтожить армии, сокрушить врагов, восстановить свою империю. Но он не мог понять, как существовать рядом с существом, которое боится его силы, но не его сути, которое тоскует по нему и называет его «всём», а потом замирает от ужаса перед его же яростью. Он не сдвинулся с места до самого рассвета. Он просто был. Охранял её сон. Анализировал своё поражение. И в глубине своего древнего, холодного сознания впервые за много веков зародилось щемящее, чужеродное чувство, которое он не смел назвать, но которое заставляло его тентакли лежать неподвижно, а Метку — светиться ровно, лишь бы не потревожить её покой. 6:00 Мягкий утренний свет начал пробиваться сквозь шторы, окрашивая комнату в бледные тона. Аяна лежала поперёк его колен, всё ещё заключённая в неплотное, но незыблемое кольцо чёрных щупалец. Её светлые волосы растрепались, одна рука была закинута за голову, а другая лежала на своей груди. Лицо её в свете выглядело бледным, но спокойным. Когда луч света упал прямо на её веки, она, не просыпаясь, недовольно сморщилась. Она отвернулась и повернулась настолько, насколько позволяли обвивавшие её тентакли, спиной к окну, лицом к Кайну. Она уткнулась лицом в ткань его пиджака, пытаясь спрятаться от раздражающего света. Во сне её рука, лежавшая на груди, сползла и коснулась ближайшего щупальца, обвивавшего её талию. Пальцы её слабо сомкнулись на гладкой поверхности, не поглаживая, а скорее захватывая. Она потянула его на себя, прижимая чёрную, прохладную плоть к своей щеке и плечу, как ребёнок прижимает одеяло, ища укрытия и уюта. Кайн замер. …Прячется… Во мне… Через Метку, которая всю ночь светилась ровным, стабилизирующим светом, хлынула новая волна. Не боли. Не страха. Глубокое, безоговорочное доверие спящего сознания. Смутное недовольство светом, ищущее защиты именно в его тени, в его плоти. И тот самый тёплый, щемящий покой, который он начинал узнавать. Его тентакли вздрогнули. Тот, который она прижала к себе, сначала напрягся, а затем… расслабился. Чёрное щупальце обвило её плечо чуть нежнее, его кончик мягко лег на её ключицу. Другие тентакли тоже сдвинулись, неосознанно создавая вокруг неё более плотную, укрывающую от света завесу, отбрасывая тень на её лицо. Воздух в комнате казался застывшим. Он смотрел на неё, приткнувшуюся к нему, использующую его оружие как защиту от безобидного солнца. Под гладкой кожей его лица чёрные зрачки сузились, впитывая эту картину. …Одеяло… Из моей плоти… Она тянет меня, как одеяло… Его челюсти напряглись. Внутри него снова вспыхнул тот невыносимый конфликт. Ярость была приглушена ночным размышлением, но она всё ещё тлела где-то в глубине, смешиваясь с чем-то новым, гораздо более опасным. С признанием полного, унизительного поражения не в бою, а в этой тихой, бытовой сцене. Он не оттолкнул её. Его рука, лежавшая на её спине, осталась неподвижной. Он позволил ей прятаться. Позволил его тентаклям стать её укрытием. — Безумие… — выдохнул он в тишину, и его голос был тихим, лишённым всякой интонации, пустым эхом. — Полное, окончательное безумие. Но он так и не сдвинулся с места. Он продолжал сидеть, слушая её ровное дыхание, чувствуя вес её тела и слабое сжатие её пальцев на его щупальце. Солнце поднималось выше, но в созданной им тени она спала спокойно. Он стал немым стражем её сна, пленником её доверия и заложником той самой Связи, что теперь управляла им больше, чем он — ею. 6:40 Аяна медленно открыла глаза. Она поморгала, взгляд её был мутным, постепенно фокусируясь на ближайшем объекте — на чёрной ткани его костюма. Она чувствовала глухой, мощный стук его сердца под щекой и слышала его ровное, неспешное дыхание. Она увидела мельчайшие детали ткани, и на мгновение всё её тело напряглось, осознавая близость. Но тут же, словно вспомнив всё, расслабилось. Мысли закрутились медленно, сквозь пелену остаточной усталости. …Он тут… Снова я просыпаюсь у него на коленях… второй раз подряд… Её взгляд скользнул в сторону, туда, где чёрные щупальца мягко, но неотступно обвивали её плечо и талию. Она мельком посмотрела на его лицо и тут же, неловко, отвела глаза обратно в складки его пиджака, будто эта ткань была сейчас самым важным и безопасным объектом во вселенной. …Не ушёл… Остался… Обнимает… Приятно… Она всё ещё чувствовала себя уставшей и слабой, глубокое истощение висело на ней тяжёлым плащом. Но в уголке её рта дёрнулось слабое, почти неуловимое подобие улыбки. Она вспомнила. Вспомнила его хриплое, вымученное «Утро» в ответ на её вчерашнее «Доброе утро». Сделав тихий, хриплый вдох, она прошептала прямо в ткань, почти беззвучно: — Утро. И продолжила молча смотреть в чёрную шерсть, вкладывая в это одно слово целый спектр смыслов: да, сейчас утро. Да, вчера произошло то, что произошло. Но мы тут. В этой позе. Ты тут. Кайн замер. Через Метку ударил знакомый, но всё ещё невыносимый импульс — её пробуждение, смущённое осознание, слабая улыбка и то самое тёплое, щемящее чувство, которое он не мог назвать, но которое теперь было окрашено усталой благодарностью. Его собственное сердце под её щекой, казалось, на миг замерло, а затем ударило с новой, глухой силой. …Снова… это слово… Все его тентакли, обвивавшие её, вздрогнули едва заметно, будто от лёгкого электрического разряда. Их поверхность под её пальцами стала на мгновение горячее. Воздух вокруг них загустел, но не давяще — он стал тяжёлым и неподвижным, как вода в глубине. Под гладкой кожей его лица чёрные зрачки сузились, впиваясь в макушку её головы. Его челюсти свело, скулы напряглись до резких углов. Внутри него бушевала знакомая ярость, но теперь она была отравлена горьким осознанием прошлой ночи и тем, что она снова сказала это. После слёз. После сломленного шёпота. Она возвращала ему его же вымученное признание, как ни в чём не бывало. — … — Из его горла не вырвалось ни звука на протяжении нескольких невыносимых секунд. Тишина была густой, как смола. Затем он резко, почти грубо, разжал свою руку, лежавшую на её спине. Его тентакли, обвивавшие её, не отпрянули, но их хватка ослабла, дав ей пространство, но не отпуская окончательно. — Да, — прорычал он наконец, и его голос был низким, хриплым, будто пропущенным через гравий. В этом одном слове была вся его ярость, всё смятение и унизительное признание факта. — Утро. Очередное. Ты проснулась. Всё. Он не стал двигаться, не стал отталкивать её. Он просто сидел, излучая тяжёлую, гнетущую тьму, в то время как её свет, пусть и ослабленный, тихо пульсировал против его груди, напоминая ему о проигрыше, который он всё ещё отказывался принять полностью. Аяна мягко, едва заметно улыбнулась его хриплому, переполненному яростью подтверждению. Она медленно приподнялась с его колен, насколько позволяла ослабленная, но не исчезнувшая хватка щупалец. Её голубые глаза встретились с тем местом, где под кожей скрывались его. — «Всё»… — прошептала она тихо, нежно, еле слышно, и в этом повторе звучало не подражание, а смущённое, тёплое принятие. На её губах играла та самая, щемящая улыбка. …Да, моё «всё» сидит здесь и рычит как кот после своих выходок… Она внимательно вглядывалась, пытаясь найти тот самый блеск, отблеск чёрных зрачков под гладкой белой кожей. И она находила его — тёмное, глубокое движение в тенях глазниц, следящее за каждым микродвижением её лица. Воздух зазвенел тонко и резко, будто натянутая струна, готовая лопнуть. Кайн вздрогнул так, будто его ударили током в самое основание позвоночника. …ПОВТОРЯЕТ… С УЛЫБКОЙ… СМОТРИТ… ВИДИТ… Его тентакли, обвивавшие её, взорвались движением. Они не отпрянули — они сжались, буквально пригвоздив её приподнявшееся тело к нему, не давая отдалиться ни на миллиметр. Чёрные щупальца задрожали мелкой, высокой дрожью, а их кончики судорожно впились в ткань дивана по бокам от них. Под кожей его лица чёрные зрачки метнулись, резко сузились, пытаясь избежать её пристального, невыносимого взгляда, но будучи не в силах оторваться. Его челюсти скрипнули от напряжения, скулы выступили, как острые скалы. Вся его мощная фигура окаменела. — ЗАТКНИСЬ! — вырвалось у него низким, надтреснутым рёвом, в котором плескалась уже не просто ярость, а самая настоящая, животная паника. — Сию же секунду ЗАТКНИСЬ! Ты не имеешь права… произносить это так! Ты не понимаешь значения этого слова! Он рванулся вперёд, его лицо оказалось в сантиметрах от её, дыхание, горячее и тяжёлое, обожгло её кожу. — «Всё»? — прошипел он, и каждый слог был подобен удару кинжала. — «Всё» — это пустота после взрыва! «Всё» — это тишина, в которой тонешь! «Всё» — это я! И я — НИЧТО для таких, как ты! Ничто из твоего мира солнца и глупых улыбок! Его рука с пылающей чёрной Меткой взметнулась и вцепилась её ладонями в её плечи, но не чтобы оттолкнуть — чтобы встряхнуть, заставить понять, вбить в сознание. — Так прекрати смотреть на меня, как на что-то иное! Прекрати улыбаться! Я СЛОМАЛ тебя вчера! СЛОМАЛ! Ты плакала у моих ног! И сейчас… сейчас ты смотришь на меня, как будто ничего не произошло! Аяна посмотрела на его губы, произносящие эти жестокие слова, а затем медленно вернула свой взгляд туда, где скрывались его глаза. Её блестящие голубые глаза смотрели прямо, без страха. — Да… сломал, — тихо, почти шёпотом, согласилась она, выдержав короткую, щемящую паузу. На её губах снова появилась слабая, едва уловимая улыбка. Она приблизила своё лицо к его. Её руки мягко поднялись и легли поверх его рук, всё ещё сжимавших её плечи, не пытаясь отодвинуть их, а просто покрывая их своим прикосновением. — …Но ты остался здесь со мной, — добавила она тем же тихим, проникающим шёпотом, — а это… гораздо важнее… И прежде чем он успел среагировать, она приблизилась вплотную и аккуратно, нежно прикоснулась своими губами к его. Это был не страстный, а тихий, отдающий поцелуй, полный того самого света и принятия, которые он не мог определить, но которые были обращены прямо в самую суть его тьмы. Кайн остолбенел. …Целует… СНОВА… После ЭТИХ слов… Через Метку ударил ослепительный, сокрушительный вихрь. Не смущения. Не страха. Чистый, нефильтрованный поток того самого тёплого сияния, что он ненавидел и к которому его сущность не могла не тянуться. Это чувство, смешанное с физическим ощущением её мягких губ на его, обрушилось на него с силой вселенского катаклизма. Его тентакли застыли на мгновение в полной парализованной немоте, а затем взорвались хаотичным, бесконтрольным движением. Они сомкнулись вокруг них обоих, сплетаясь в плотный, почти непроницаемый кокон из чёрной плоти, полностью отрезая их от внешнего мира. Воздух внутри этого пространства загустел, стал тяжёлым и горячим, насыщенным электрическим напряжением. Его собственное тело онемело. Его руки под её ладонями задрожали. Под гладкой кожей его лица чёрные зрачки расширились до предела, слепо уставившись в никуда, пока губы её касались его. Его клыки ныли от древнего, первобытного инстинкта, требовавшего ответить, вонзиться, познать, но его воля была парализована этим невыносимым вторжением нежности. — М-м… — из его горла вырвался не рык, а подавленный, глухой стон, полный агонии и полнейшей потери контроля. …Остановить… Надо остановить… СЛОМАТЬ… Но его тело не слушалось. Его тентакли лишь сильнее прижимали её к нему, а его собственные губы, после мучительной секунды оцепенения, дрогнули и ответили. Сначала неуверенно, почти механически, а затем с той самой яростной, поглощающей силой, что была в нем всегда, но теперь направленной не на уничтожение, а на поглощение этого света, этой нежности, этого проклятого дара, который она ему предлагала. Это был поцелуй-битва, поцелуй-капитуляция. Он не понимал, что делает. Он только чувствовал — её вкус, её доверие, её разрушающий всё внутри него свет, и ту пустоту, что оставалась в ней после вчерашнего, и которую она теперь заполняла… им. 6:45 Аяна вздрогнула от его ответной, поглощающей ярости и сильнее прижалась к нему, отвечая уже активнее, с тем самым бесстрашием, что сводило его с ума. Её золотая Метка вспыхнула ослепительным золотым светом, а в воздух вырвалась волна её сладких феромонов — ваниль, тёплый зефир, цветущий жасмин, создавая густое, пьянящее облако. Её ладони скользнули с его рук, двинулись по его предплечьям, ощущая под тонкой тканью рубашки стальные мускулы, и поднялись к его плечам. Одна рука опустилась за его спину, пальцы аккуратно нащупали через прорезь в пиджаке одно из оснований тентаклей — гиперчувствительную, пульсирующую плоть. Она остановила там ладонь, чувствуя под пальцами горячую, упругую структуру, а большой палец едва коснулся, чуть погладив соседнее основание. Кайн взревел. Это был не рык ярости, а сокрушительный, животный вопль, в котором смешались невыносимое наслаждение, абсолютная ярость на потерю контроля и первобытный ужас. Его тело выгнулось в мощном, судорожном спазме. Все его тентакли взметнулись в бешеном, хаотичном танце. Те, что уже обвивали её, сомкнулись так плотно, что между их телами не осталось ни миллиметра пространства, прижимая её к нему с силой, способной сломать кости, но останавливаясь на грани. Другие щупальца бились в воздухе, с грохотом врезаясь в стены и мебель, оставляя глубокие трещины, а их кончики судорожно сжимались и разжимались. Основания, которых коснулась она, взорвались волной такого острого, интимного ощущения, что его сознание на миг помутнело. Это было прямым вторжением в самый защищённый центр его сущности, и его воля рассыпалась в прах. Его собственные феромоны вырвались наружу — не холод, а густой, тяжёлый, доминантный аромат, напоминающий запах озона после грозы, смолы древних деревьев и тлеющего угля. Этот запах смешался с её сладостью, создавая невыносимо плотную, опьяняющую атмосферу. — ТЫ!.. — его голос сорвался на надтреснутый, хриплый рёв, когда он рванулся вперёд, впиваясь губами в её губы с новой, всепоглощающей силой. Его клыки коснулись её кожи, не кусая, но обещая. — ТЫ ДОТРОНУЛАСЬ!.. ПОСМЕЛА!..СНОВА!.. Его руки, до этого вцепившиеся в её плечи, соскользнули вниз, обхватив её талию и прижимая ещё ближе. Он целовал её так, будто хотел поглотить, стереть с лица земли, сделать частью себя. И в то же время его тентакли, те самые, что «не слушались», совершали неконтролируемые движения: один кончик легонько постучал по её щеке, другой обвил её запястье с Меткой, а третье щупальце, вырвавшееся из общего хаоса, осторожно, почти робко, коснулось её волос. — Я... Я не... — он попытался говорить, отрываясь от её губ на миллиметр, его дыхание было горячим и прерывистым. — Это... КОНЕЦ... Понимаешь?.. Больше нет пути назад... Он вглядывался в её лицо своими скрытыми глазами, ища хоть тень страха, раскаяния, чего угодно, что дало бы ему точку опоры. Но находил только её ответный взгляд, полный того же света, и это сводило его с ума окончательно. — Ты... запустила механизм, который не остановить, — прошипел он, и в его голосе, сквозь хрип, пробивалась леденящая, смертельная серьёзность. — Теперь они... я... мы... будем хотеть этого всегда. И я не знаю, что будет, когда это желание станет сильнее моей воли сдержать его. 6:46 Аяна почувствовала в самой глубине груди отклик на его густые, доминантные феромоны. Её тело стало горячим, кожа под её пальцами, лежавшими на его спине, запылала. Она переводила взгляд с его клыков на сокрытые глаза и обратно. — Кайн… — тихо произнесла она, выдержав маленькую паузу, наполненную лишь их прерывистым дыханием. — Для меня… путь назад пропал… когда мы впервые встретились… Она едва наклонила голову на бок, сияющие голубые глаза не отрывались от него. Затем она прикрыла их и снова приблизилась к его губам, остановившись в миллиметрах. Снова подняла на него взгляд. Её золотая Метка пульсировала ровным, глубоким, невыносимо тёплым светом, который казался теперь не просто сиянием, а плотной, живой субстанцией, излучающей то самое щемящее чувство, что навсегда связало её с ним. Кайн застыл. …Первый раз… В цитаделе… Она сказала «красивый»… Мысль пронзила его как осколок. Через Метку он чувствовал не просто слова — он чувствовал истину. Тот самый ослепительный свет, что лился из неё с первой минуты, не ослабевал. Он лишь становился сильнее, глубже, невыносимее, пропитываясь теперь этим тёплым золотым сиянием, против которого у его тьмы не было защиты. Его тентакли, всё ещё бешено извивавшиеся вокруг них, замерли на миг в высшей точке своего хаотичного танца, а затем обрушились вниз. Они обвили их с новой, подавляющей силой, создавая уже не кокон, а настоящую крепость из переплетённых чёрных щупалец, полностью скрывающую их от мира. Воздух внутри стал раскалённым, тяжёлым, насыщенным смесью их феромонов и электрическим гулом его мощи. Он не двигался, его лицо было в сантиметрах от её. Под кожей его лица чёрные зрачки расширились, впитывая её образ, её взгляд, это сияние Метки. …Нет пути назад… И для неё… С первой встречи… Это осознание было сокрушительнее любой физической атаки. Он всегда считал себя охотником, силой, неумолимо тянущей её в тьму. А она… она с самого начала шагнула в эту тьму добровольно, увидев в ней что-то иное. — Глупость… — вырвалось у него низким, надтреснутым шёпотом, в котором не было силы, лишь немое признание. Его рука, сжимавшая её талию, задрожала. — Беспросветная, всепоглощающая глупость… Он резко, почти отчаянно, закрыл расстояние в последний миллиметр, впечатав свои губы в её. Этот поцелуй уже не был битвой или капитуляцией. Он был констатацией. Признанием связи, которая существовала с самого начала и которую он так яростно отрицал. Его тентакли пришли в движение, но теперь их движения обрели странную, нехарактерную плавность. Одно щупальце мягко провело кончиком по её щеке, другое обвило её запястье с Меткой и прижало её ладонь к его груди, прямо над его бешено бьющимся сердцем. Основания, которых она коснулась, пульсировали ровным, глубоким ритмом, посылая волны острого ощущения, которое он уже не пытался подавить. — Тогда… цепляйся крепче, — прошипел он против её губ, и его голос звучал хрипло, но с металлической твёрдостью, возвращающейся в последнем оплоте его власти. — Потому что обратной дороги нет. И если ты упадёшь… я паду следом. И моё падение сметёт всё вокруг. 6:50 Они оставались в центре комнаты, опутанные сплетением чёрных щупалец. Аяна сидела на его коленях, довольная, положив голову ему на плечо. Она чувствовала глубокую слабость и лёгкую, но постоянную боль в груди, однако это отступало на второй план перед ощущением покоя и... принадлежности. …На занятия не пойду… и на работу наверное тоже… или ко второй паре? Надо будет написать Лике, если нет, и Антону, и Рейду… он в порядке? Кайн же теперь знает… но и что в этом плохого, что мы общаемся? Пить хочу… и кушать… но уходить не хочется. Её мысли были спокойными, бытовыми, лишёнными вчерашней паники. Она не стремилась вскочить и убежать, как это было утром ранее. Она просто была. Кайн чувствовал её усталость, её боль и тот тёплый поток удовлетворённого спокойствия через Метку. Он видел, как её взгляд становится отсутствующим, погружённым в свои негромкие размышления. Он сидел, неподвижный, как гора, его тентакли образовывали вокруг них устойчивую, но живую конструкцию. …Не рвётся уйти… Думает о чём-то… О еде… О воде… О… них. Мысль о них — о её команде, о Рейде — пронзила его как ледяная игла. Он вспомнил вчерашний гнев, отчёт агента, его спокойную наглость и то, как он сам отозвал его, оставив её без присмотра. Логика кричала, что это было ошибкой. Она — цель, её нужно охранять. Но другая часть него, тёмная и ревнивая, шипела, что никакой посторонний, особенно тот, кто видел её слёзы и улыбки, не должен быть рядом. Его тентакли шевельнулись, слегка затягивая её ближе. Воздух вокруг него сгустился на мгновение, но без прежней ледяной тяжести — скорее, с сосредоточенным напряжением. — Ты никуда не пойдёшь, — прозвучал его голос, низкий и властный, разрезая тишину. Он констатировал факт, а не спрашивал. — Ни на занятия. Ни на работу. Твоё тело едва держится. Оно принадлежит мне, и я решаю, когда оно двигается. Он замолчал, его скрытые глаза изучали её лицо. Вопрос о Рейде горел на его языке, облечённый в ярость и подозрение. — Что насчёт твоего «телохранителя»? — вырвалось у него наконец, и в тоне прозвучала опасная, приглушённая угроза. — Тот, кого я отозвал. Ты позволяла ему быть здесь. В твоём доме. Почему? Он не знал деталей. Он знал только, что агент вышел за рамки, что он видел её в моменты слабости, и что эта мысль вызывала в нём невыносимое желание что-то сломать. — Он выполнял приказ, — добавил он ледяным тоном, но в нём сквозило сомнение. — До определённого момента. Сейчас его здесь нет. И его не будет. Твоя безопасность — теперь моя прямая ответственность. И я с неё не спускаю глаз. Он принял решение, даже не осознав этого до конца. Он не уйдёт в Цитадель. Не оставит её одну в этом доме, где всё ещё витал призрак присутствия другого. Его империя, Сигма, Энигма — всё это могло подождать. Она — нет. Она была здесь, сломана им же, и он будет охранять её сам. Это было не проявление нежности. Это было окончательное утверждение собственности и власти. И, возможно, первый в его жизни осознанный выбор в пользу чего-то кроме разрушения. Аяна плавно приподнялась, оторвавшись от его плеча, и посмотрела на Кайна. — Почему? Мне не комфортно знать, что Рейд как уличный кот всё время должен сидеть на крышах или в лесу. — Она кивнула в сторону окна, за которым виднелся лес с её датчиками. — Так что да, как только я его спалила, пригласила в дом. И теперь он всегда тут, когда приходит. Она сделала паузу, скрестила руки на груди. — Потому что неправильно оставлять его на улице как… изгоя. Он больше не агент, а мой друг. Как и Лика. Он уже часть нашей команды и семьи… И если бы он не нарушал эти бессмысленные протоколы… — Её взгляд ушёл вниз, вспоминая боль, прижигание, её кровь и присутствие Рейда тогда. — …моё состояние было бы хуже. Она чуть оживилась, продолжая: — Он даже ремонт нам помогал делать, заделывая царапины от своего хвоста и от… — Её взгляд упёрся в стену с новыми глубокими повреждениями от его тентаклей. Улыбка сжалась в напряжённую линию. Молчаливое возмущение сменилось усталым принятием. …Хорошо, что шпаклёвки взяли с запасом… Видимо, так будет всегда… О! Наши скульптурные цветы остались… Она мельком взглянула на маленькие золотые цветы из глины на стене, но тут же отвела глаза, уставившись в пустоту. Воздух в комнате сгустился мгновенно, тяжелея и насыщаясь озоном. Кайн застыл, но это была не прежняя окаменелость шока — это была опасная, сфокусированная неподвижность хищника. …Друг… Семья… Нарушил протоколы… Ремонт… В ЕЁ доме… Каждое слово её било по его восприятию порядка как молот. Его тентакли, до этого расслабленно обвивавшие их, взметнулись и застыли в воздухе острыми, напряжёнными дугами. Их концы заострились, нацеливаясь в пространство, будто ища невидимого врага по имени Рейд. Под гладкой кожей его лица чёрные зрачки сузились в булавочные точки. Его челюсти свело так, что скулы выступили резкими углами. Через Метку он чувствовал её искренность, её убеждённость и ту самую глухую боль от воспоминаний, что придавало её словам сокрушительный вес. — Друг, — прорычал он, и это слово прозвучало как плевок, как осквернение. Он медленно поднялся, его гигантская фигура затмила её. — Семья. Ты даёшь эти имена… существу, созданному для слежки и убийства. Моему агенту. Ты стираешь границы, которые должны быть нерушимы. Он сделал шаг вперёд, и атмосфера сдвинулась с ним, давящая и звенящая. — Он нарушил приказ. Не «бессмысленный протокол». МОЙ приказ. И был за это отозван. Ты думаешь, твоё «некомфортно» или желание иметь «друга» перевешивает Власть и дисциплину, на которых всё держится? Его голос был низким, вибрирующим, каждый слог отчеканен из льда и ярости. Его тентакли дёрнулись, один из них с глухим стуком вонзился в стену рядом с теми самыми золотыми цветами, но не задел их. — Он помогал заделывать следы… от МЕНЯ, — прошипел он, и в этом звучала невыносимая, унизительная ирония. — Это не делает его «семьёй». Это делает его… прислугой. Исправляющим последствия моих действий. И это — ЕДИНСТВЕННАЯ роль, которую он может здесь играть, если я позволю ему вернуться. Понятно? Он впился взглядом в её лицо, ища не согласия, а повиновения. Внутри него бушевал конфликт: логика говорила, что сильный, преданный агент — ценный ресурс для защиты её. Но древняя, собственническая тьма ненавидела саму мысль, что кто-то другой, особенно тот, кого она называет «другом», имеет право находиться в её близости. Аяна сказала тихо, спокойно, с щемящей ноткой грусти. — Даже если… Рейд, Алистер и наша команда лишь иллюзия семьи… я не против её иметь. Ведь у меня её никогда не было… Она посмотрела в сторону, где его тентакль торчал из стены. Её лицо снова стало пустым, уставшим, почти таким же, как вчера. — …ты решил не только меня, но и мой дом сломать… Она опустила голову, глядя в пустоту, и произнесла чуть хрипло, голос был сломлен больным горлом. — Я… обнимаю тебя, а не его. Целую только тебя, а не кого-то другого… это не границы. Это мой выбор. Я выбрала только тебя. С самого начала. Она подняла голову, посмотрела на Кайна своими голубыми глазами. — Ты единственный, кого я назвала всем… и единственный… на кого направлено то чувство, которое... я не называю. Она смотрела на него ещё несколько секунд, а потом бессильно опустила голову, подняв ноги на диван. Она обхватила руками колени и спрятала лицо, пытаясь скрыть усталость, боль и пустоту. Её Метка светилась очень слабо, чуть пульсируя. Воздух в комнате не просто застыл — он умер. Тишина стала физической, давящей тяжестью, способной раздавить лёгкие. Кайн стоял, и казалось, его гигантская фигура вот-вот рассыплется в пыль от внутреннего напора. Его тентакли, всё ещё вонзенные в стену и застывшие в воздухе, вздрогнули и начали медленно, почти судорожно втягиваться обратно, освобождая стену с тихим скрежетом. Они не убрались полностью — несколько щупалец обвисли за его спиной, беспомощные и потерянные. …Никогда не было… Сломать дом… Выбрала только меня… Каждое слово её било в него с сокрушительной силой, но не как атака, а как приговор, вынесенный его же прошлым. Он видел перед собой не просто Омегу. Он видел девушку, у которой он отнял всё двадцать лет назад. Деревню. Мать. Отца. Настоящую семью. Он пришёл, чтобы уничтожить солнце, и теперь оно сидело перед ним, называя его «всем» и говоря, что у неё никогда не было семьи. …Иллюзию… Она цепляется за иллюзию… Потому что я оставил ей только пустоту… Через Метку лилась невыносимая волна — глубокая, искренняя привязанность, направленная только на него, смешанная с усталой болью и одиночеством, которое он сам создал. Этот контраст — её свет, выбравший тьму, и его тьма, принесшая ей только разрушение, — разрывал его изнутри. Под гладкой кожей его лица чёрные зрачки расширились, уставившись на её сжавшуюся фигуру. Его челюсти были сжаты, но ярости не было. Была глухая, всепоглощающая пустота, страшнее любой ненависти. — … — Звук, который вырвался из его горла, не был словом. Это был короткий, надтреснутый выдох, полный чего-то, что могло быть агонией или немым признанием. Он медленно, будто против собственной воли, опустился на одно колено перед диваном, чтобы быть с ней на одном уровне. Его тентакли, обвисшие за спиной, потянулись к ней, но остановились в сантиметрах, не решаясь коснуться. — Твой выбор… — начал он, и его голос был тихим, хриплым, лишённым всякой властности. Он звучал устало. — …ошибочен. Глубоко, бесповоротно ошибочен. Ты не знаешь, что выбираешь. Ты не знаешь, что я сделал. Он замолчал, его взгляд был прикован к её спрятанному лицу и слабой пульсации Метки. — Но если этот выбор… если эта иллюзия… держит тебя здесь… — он сделал паузу, его челюсть работала, словно он давил слова из камня. — …тогда пусть будет так. Твой «друг»… может вернуться. Только в той роли, в которой ты его видишь. Стража. Члена твоей… иллюзии. Это была не уступка. Это было поражение. Капитуляция его принципов перед её одиночеством и тем светом, который она, вопреки всему, направляла на него. Он не мог дать ей прошлое. Не мог вернуть семью, которую он же уничтожил. Но он мог, скрепя сердце, позволить ей держаться за тех, кто был рядом сейчас. Потому что мысль о том, чтобы отнять и это, увидеть её пустоту без этой опоры, была для него теперь невыносима. Аяна замерла. Затем она медленно подняла голову. Её распахнутые глаза были прикованы к его скрытым глазам. Она несколько раз моргнула, смотря на него так, будто видела впервые или увидела что-то, чего не существует. Она попыталась что-то сказать, но слова не вышли — только слабый вдох, которым она, казалось, задохнулась от переполнявших её вдруг эмоций. И всё-таки она сказала почти шёпотом, борясь с чувствами. — Кайн… ты… Она снова пару раз моргнула, не веря, смотря своими блестящими голубыми глазами, и тут же выдохнула: — Спасибо… Казалось, это мимолётное счастье затопило её. Её рука чуть двинулась, чтобы коснуться его, но она сдержала её — всё-таки у неё не было на это права, по крайней мере, по её мыслям. Она едва, чуть улыбнувшись, сказала тихо, искренне: — И я никогда… не признаю это ошибкой… низачто. Воздух вокруг Кайна взорвался молчанием такой сокрушительной силы, что, казалось, стекло в окнах вот-вот треснет. Он стоял на одном колене, и его мощное тело онемело. Через Метку в него ворвался не поток, а всесокрушающий цунами. Ослепительное, обжигающее счастье. Щемящая, тёплая благодарность, смешанная с немым изумлением. Глубокое, безоговорочное принятие. И та самая сила её убеждённости, что никогда не признает ошибкой свой выбор — его. Этот свет был таким ярким, таким концентрированным, что его собственная тьма закричала от боли и невыносимого желания поглотить его, слиться с ним, исчезнуть в нём. …Спасибо… Никогда… Его тентакли взорвались движением. Они не просто дёрнулись — они вырвались из-под контроля полностью. Чёрные щупальца рванулись к ней, но не для того чтобы схватить или прижать. Они обвили её с невероятной, болезненной аккуратностью, приподняв её с дивана и притянув к нему, пока её лицо не оказалось в сантиметрах от его. Щупальца дрожали мелкой, высокой дрожью, а их кончики беспомощно обвисли, касаясь пола. Под гладкой кожей его лица чёрные зрачки расширились до предела, слепо впиваясь в её сияющее лицо. Его челюсти были сжаты так, что боль пронзила виски. Внутри него не осталось ни ярости, ни расчёта. Только глухой, всепоглощающий шок и то самое острое, животное влечение, смешанное с чем-то новым и страшным — с немым ужасом перед силой этого света, который она дарила ему. — … — Ни звука. Только прерывистый, хриплый выдох. Его собственная рука поднялась, дрожа. Он медленно, будто движимый чужой волей, прикоснулся кончиками пальцев к её щёке. — Заткнись, — прошипел он, но в его голосе не было силы. Был надломленный, глухой шёпот, полный агонии и полного поражения. — Просто… заткнись. Не говори больше ничего. Не смотри так. Его тентакли сжались вокруг неё чуть сильнее, не причиняя боли, но и не отпуская, будто он пытался спрятать её от своего же взгляда, от этого невыносимого сияния, которое она направляла на него и которое он теперь, вопреки всему, был вынужден принять как факт своего существования. 7:00 Аяна молча смотрела, переводя взгляд с его руки на своей щеке на его скрытые глаза и обратно. …КОСНУЛСЯ! Снова… Как тогда, но… я пожалуй, не буду двигаться… и трогать… Она покрылась густым румянцем, но не двигалась, замерев и не дыша, пока внутри всё взрывалось. Её Метка мерцала беспорядочно и быстро. Через мгновение, вспомнив, что было позавчера — его отдернутую руку и последовавшую боль, — она отвела голубой взгляд и сделала слабый выдох, пытаясь скрыть эмоции и успокоить Метку. …Всё ещё я не знаю, что он на самом деле ко мне чувствует… Она моргнула и уставилась вниз. Кайн чувствовал через Метку этот взрыв — смесь ослепительного счастья, горячего смущения и той самой щемящей неуверенности. Он видел её румянец, её замершее дыхание, беспорядочный свет золотого знака. Его собственные тентакли, всё ещё мягко обвивавшие её, вздрогнули и начали медленно, неуверенно ослаблять хватку, давая ей больше пространства, но не отпуская полностью. Воздух вокруг него был наэлектризован остатками его собственного смятения. Его пальцы, всё ещё касавшиеся её щёки, дрогнули. Он не убрал их сразу. Он позволил им лежать там ещё пару невыносимых секунд, чувствуя под своей кожей жар её румянца и лёгкую дрожь. — Хватит, — прозвучал его голос, низкий, но уже без прежнего рёва. В нём была усталая повелительность. Он наконец убрал руку, резким движением опустив её вдоль тела. — Ты дрожишь. И твой знак мечется, как сумасшедший. Успокойся. Он поднялся с колена, его высокая фигура снова возвышалась над ней. Его тентакли окончательно отпустили её, втянувшись обратно в прорези пиджака с тихим шуршащим звуком, оставив её сидеть на диване. Его взгляд, острый и всевидящий, окинул её с головы до ног, оценивая её бледность, усталость и слабость. — Ты не ела. Не пила. Всю ночь. — Он констатировал это как неопровержимый факт, и в его тоне прозвучало раздражение, но не на неё — на ситуацию. — Это безрассудство. Даже для тебя. Ты исчерпала ресурсы своего хрупкого тела вчера, а сегодня продолжаешь это делать. Он сделал шаг назад, разрывая невыносимую близость, но не уходя. — Встань. Сейчас же. Иди на кухню. Выпей воды. Потом поешь. — Его слова были чётким, отчеканенным приказом. — И не вздумай спорить. Или я заставлю тебя. И это будет унизительно для нас обоих. Он скрестил руки на груди, и в этой позе была вся его власть, но и напряжённое ожидание. Он не читал её мыслей о его чувствах. Он только видел её неуверенность и реагировал на неё единственным способом, который знал — приказом и контролем над её базовыми потребностями. Это было проще, чем пытаться разобраться в том, что творилось внутри него самого после того, как он позволил себе эту капитуляцию. — Двигайся, Мелочь, — добавил он уже тише, почти сквозь зубы, и в этом прозвище, впервые прозвучавшем без ярости, а с непроизвольной, грубой окраской, было что-то новое и смущающее даже для него самого. 7:01 Аяна резко ожила, будто её ткнули острым предметом. Её глаза, до того потухшие, вспыхнули обидой и возмущением. Она резко встала, чуть пошатнувшись от слабости, но тут же выпрямилась во весь свой небольшой рост, сжав кулаки. — Я собиралась это сделать ещё с момента как проснулась! — прошипела она, пронзая его взглядом. Она сказала чуть громче, не крича, но в голосе звенела оскорблённая гордость. — И я не «мелкая»! Мне уже двадцать! И я… — она махнула рукой в сторону, — …я выше большинства однокурсниц! Она опустила руку и сделала маленький, но решительный шаг вперёд, к Кайну. На её губах появилась смущённая, поджатая улыбка. Она быстро, с явным вызовом, оглядела его с ног до головы, все его два метра могучей, затянутой в чёрный костюм плоти. — А ты… «Шкаф». Сказав это, Аяна резко развернулась и решительно пошла в сторону кухни, высоко подняв подбородок. Она обошла барную стойку, дёрнула рычаг кофемашины, которая с гулом и шипением начала готовить напиток, и широко распахнула дверцу холодильника. Яркий свет осветил её сосредоточенное, всё ещё покрасневшее лицо. Воздух в гостиной застыл. Не от ярости, не от власти — от полного, абсолютного ошеломления. Кайн замер на месте, будто его гигантскую фигуру внезапно высекли из гранита. Все его тентакли, обычно мгновенно реагирующие на любую угрозу или дерзость, зависли в воздухе в полной, парализованной неподвижности. Их острые кончики, только что бывшие направленными, обвисли. Под гладкой кожей его лица чёрные зрачки сузились до булавочных точек, впиваясь в её удаляющуюся спину. Его челюсти были сжаты, но не от гнева — от глубокого, неперевариваемого шока. …«Шкаф»… Мысль прозвучала в его сознании плоским, лишённым смысла эхом. Никто. Никто за всю его долгую, погружённую в тьму и кровь жизнь не осмелился. Не «Верховный». Не «Владыка». Не «Смерть». «Шкаф». Бытовое, глупое, унизительно-беззлобное прозвище, которое можно дать слишком высокому человеку в толпе. …И она… сравнивает свой рост… Свои жалкие 162 сантиметра… Через Метку он чувствовал не страх, не вызов. Он чувствовал взрыв горячего возмущения, оскорблённой гордости и ту самую, раздражающую дерзость, которая заставила её обернуться и бросить это ему в лицо. И под всем этим — смущённую искру от собственной наглости. Воздух вокруг него не сгустился, а будто потерял плотность, став зыбким и нереальным. Звон от его прежнего напряжения рассеялся, оставив лишь оглушительную тишину, нарушаемую теперь только гулом кофемашины и стуком посуды на кухне. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону барной стойки. Его взгляд, острый как скальпель, следил за каждым её движением: как она хлопает дверцей холодильника, как ставит на стол йогурт, как её пальцы дрожат, но движения уверенны. Его тентакли наконец дёрнулись. Не для атаки. Они втянулись обратно в прорези пиджака с резким, шипящим звуком, будто убирая когти раздражённый, но сбитый с толку зверь. — Невыносимо, — прозвучал его голос. Негромко. Не рыча. Это была низкая, вибрирующая констатация, полная чего-то, что могло быть недоумением, смешанным с тлеющей яростью, которая не находила выхода. — Абсолютно, окончательно невыносимо. Он сделал шаг вперёд, его тенистая фигура приблизилась к барной стойке, но не пересекла её. Он остановился по ту сторону, наблюдая за ней как титан, наблюдающий за непонятными ритуалами муравьёв. — Твои «двадцать» — миг для меня. Меньше, чем миг. — Его слова были лишены угрозы, они звучали почти… отстранённо-аналитически, но в них сквозила глубокая досада. — А твой рост… Он сделал паузу, его скрытый взгляд скользнул сверху вниз по её фигурке у холодильника. — …делает тебя идеальной мишенью. И удобной для того, чтобы прижать к стене, когда ты забываешь о своём месте. Он не кричал. Он не ломал мебель. Он просто стоял, излучая гнетущее присутствие и перемалывая внутри себя это неслыханное оскорбление, на которое у него не находилось адекватного, прежнего ответа. Потому что любая угроза сейчас звучала бы фальшиво после той ночи, после утренних слёз и после того, как он сам позволил себе коснуться её щеки. «Шкаф». Это слово висело между ними, абсурдное и сокрушительное в своей простоте, окончательно стирая остатки его непогрешимой власти в этом проклятом, сладко пахнущем доме. Воздух, всё ещё зыбкий от предыдущего шока, снова загустел, но теперь от иного напряжения. Слова Аяны, тихие и грустные, повисли между ними как окончательный приговор. — Ага… и моя недолгая жизнь будет для тебе мигом. Так что наслаждайся, пока есть возможность… Она закончила с кофе, повернулась и поставила йогурт и чашку на стол. Затем подняла на него взгляд, на её губах играла слабая, усталая улыбка. — Ты кофе будешь? Или… что-то другое? Кайн стоял у барной стойки. Её первый ответ ударил его не в гордыню, а глубже. Через Метку, поверх бытовых шумов, он ощутил не пафос, а простую, щемящую истину. Она — смертна. Хрупка. Каждый день на задании может стать последним. И тогда этот свет, эта связь, это назойливое присутствие в его тьме — исчезнет. Навсегда. Мысль, которую он раньше отметал как несущественную, теперь обрела сокрушительный вес. …Миг… который погаснет… И останется тишина… Та самая… от которой я бежал… Его тентакли за спиной вздрогнули едва заметно, будто от холода. Его кулаки, сжатые по швам, разжались, а пальцы непроизвольно дёрнулись. А потом она предложила кофе. Абсурд. Ему не нужна эта горькая вода. Она не даёт силы, не утоляет голод, который могла утолить только её кровь. Это был жест из другого мира. Ритуал её короткой, человеческой жизни. Он молчал несколько секунд, его скрытые глаза изучали её лицо, чашку, весь этот нелепый утренний ритуал. — Кофе, — отчеканил он наконец, и слово прозвучало не как согласие, а как властное присвоение этого ритуала. Он не спрашивал. Он констатировал. — Без всего. Только черный. Он сделал шаг и обошёл стойку, его гигантская фигура теперь находилась в одном пространстве кухни с ней. Воздух сдвинулся, наполнившись его присутствием. Он не сел. Он остановился рядом со столом, глядя сверху вниз на её приготовления. — Твоя «недолгая жизнь», — проговорил он низко, и в его голосе не было ни насмешки, ни угрозы. Был металлический, аналитический тон, — …является переменной в уравнении, которое я ещё не решил. Её продолжительность теперь зависит не от заданий «Энигмы» или твоей глупости. Она зависит от моего решения. И я ещё не решил, когда этот «миг» закончится. Он протянул руку — не к чашке, а к ей. Его пальцы, большие и точные, замерли в сантиметре от её виска, где спадала прядь светлых волос. Он не коснулся. Он просто обозначил жест, полный невыносимого противоречия между желанием отодвинуть и желанием зафиксировать, удержать. — Так что наливай, — прошипел он, убирая руку и скрестив их за спиной в классической, властной позе. Его тентакли оставались скрытыми, но напряжение в воздухе говорило, что они готовы взорваться наружу в любой миг. — И наслаждайся этим мигом сама. Потому что он принадлежит мне. И я пока не готов его… возвращать. Аяна обрадовалась, будто ей сделали подарок, и звонко сказала: — Хорошо! Девушка быстро и ловко приготовила его напиток — чёрный, без всего. Отдавая чашку, она спросила, кивнув на окружающее пространство: — Ты не хочешь присесть? Она скользнула взглядом по двум вращающимся барным стульям с каждой стороны стойки, по двум диванам с кофейным столиком между ними, по креслу в углу. Мест было предостаточно. Затем она вернулась к своему месту, сделала пару шагов назад и села на один из барных стульев боком к Кайну, чуть выпрямившись. Она пододвинула к себе свою чашку с капучино и, уставившись в экран телефона, сказала: — Мне нужно написать Лике и Антону. Предупредить, что меня не будет… Открывая чат, она сделала паузу и, решив опередить возможную реплику, добавила чуть твёрже: — …и это не «глупость». А ответственность. Кайн принял чашку. Его пальцы, идеально обхватившие тонкую ручку, казались на её фоне огромными, почти нелепыми. Он поднёс её к своему рту — единственной чёткой черте на его лице — и сделал небольшой, оценивающий глоток. Горький, пустой вкус, не дающий ничего, кроме ощущения ритуала. На предложение присесть его скрытый взгляд скользнул по барным стульям. Они казались ему игрушечными, неподходящими для его мощи и статуса. Диваны и кресло принадлежали её миру — миру приземлённого уюта, в который он не вписывался. — Нет, — отчеканил он просто, и в этом слове была вся его неприступность. Он предпочёл остаться на ногах — позиция власти, готовности и наблюдения. Он сделал ещё один глоток, затем медленно обошёл барную стойку и остановился в паре метров от неё, чуть сбоку. Он не садился, но и не уходил. Его мощная фигура возвышалась в пространстве кухни-гостиной, тень от него падала на пол. Когда она произнесла слово «ответственность», уголки его рта — единственной выразительной черты — дёрнулись вниз на миллиметр. Не усмешка. Скорее, непроизвольная гримаса непонимания, смешанного с признанием. …Ответственность… Перед ними… Через Метку он чувствовал её убеждённость, тот самый внутренний стержень, который заставлял её, опустошённую и больную, всё равно думать о других. Это не была глупость. Это был её кодекс, столь же чуждый ему, как и этот утренний ритуал. — Делай, — разрешил он, и его голос прозвучал низко, но без запрета. Это было не одобрение, а смирившаяся констатация факта её природы. — Но пусть твоя «ответственность» не входит в противоречие с моими правилами. Каждое твое слово теперь имеет последствия. Не только для тебя. Он отпил ещё немного кофе, его скрытый взгляд был прикован к ней, к светящемуся экрану в её руках, к лёгкому напряжению в её плечах. Он не читал её мыслей. Он просто наблюдал. Охранял. И впервые за бесконечные века стоял в чужом доме, участвуя в этом абсурдном, мирном действе, которое раздражало его до глубины души и в то же время цепляло какую-то глухую, непонятную струну внутри. Его тентакли за спиной оставались скрытыми, но он чувствовал их лёгкое, непроизвольное шевеление — инстинктивную готовность к действию, которая сейчас не находила цели.