Часть 3

Прошло несколько недель. Или месяцев? София уже перестала считать. Время здесь шло как-то по-своему — между тренировками, заданиями, долгими разговорами у костров, шутками в коридоре, мыслями о доме, и боями, которые, как ни странно, она почти всегда избегала. Она всё ещё оставалась «обычной». Без приёмов, фаталити и магических способностей. Но со временем она поняла: даже в этом мире обычность — не слабость. С Кенши было просто С ним можно было молчать. Часами. Он слушал не потому, что хотел что-то сказать в ответ, а потому что просто слушал. А ещё он первым понял: ей легче ночами не спать. Они сидели на балконе, иногда молча, иногда обсуждая истории из её жизни — про съёмки, город, обычную работу, музыку в наушниках и дождь за окном. Он никогда не спрашивал, почему она здесь. Просто принимал как факт: она есть. Этого — достаточно. — У тебя сердце бойца, — однажды сказал он. — Оно не нуждается в оружии, чтобы быть опасным. София тогда впервые почувствовала — возможно, в этом странном месте её тоже кто-то видит. С Рейденом было светло Он стал для неё кем-то вроде старшего брата — внимательного, немного наивного, но с добротой, от которой становилось теплее. Он помогал ей учиться — не драться, а понимать, как устроены силы этого мира. Учил читать древние символы, держать равновесие, чувствовать энергию. София не сразу верила, что у неё что-то может получиться, но рядом с Рейденом не хотелось разочаровывать. Однажды он сказал: — Ты напоминаешь мне нас до турнира. Когда всё казалось невозможным. Но мы шли вперёд. Она только улыбнулась: — Разница в том, что у вас хотя бы были способности. Он тогда посмотрел на неё и сказал очень серьёзно: — А у тебя — мужество быть собой. Это редче. С Кунг Лао было громко Они дразнили друг друга, подкалывали, соревновались в игре «кто остроумнее». София могла смеяться до слёз, когда он показывал свои “особые техники” — особенно ту, где он случайно уронил шляпу себе на ногу. Они были как подростки, застрявшие в мире богов. В её жизни давно не было такого искреннего, лёгкого веселья. — Знаешь, София, если бы ты была бойцом, я бы тебя уже десять раз вызвал на дуэль, — говорил он, надкусывая яблоко. — О, как жаль, что ты не умеешь проигрывать в словесных баталиях, — фыркала она в ответ. Они могли часами играть в сарказм. И это стало для неё настоящим лекарством. А вот с Джонни… ничего Сколько бы времени ни прошло — он всё тот же. Громкий, самоуверенный, вечно на сцене, даже если сцены нет. Он не становился ближе. Не становился дальше. Просто… был. И это начинало выбешивать. Он не пытался её обидеть. Не был злым. Наоборот — временами казался почти искренним. Но всё в шутку. Всё в образе. Как будто даже в разговорах с ней он репетирует. Она замечала: он избегает тишины. Он боится остановиться. И это было раздражающе… знакомо. Иногда он заходил к ней в столовую и начинал: — Ну что, моя любимая скептичная подруга, хочешь услышать, как я снова спас мир от скуки? — Нет, но ты всё равно расскажешь, — вздыхала она. — Вот за это я тебя и обожаю, — улыбался он. И шёл дальше, будто ничего не было. Всё было как будто нормально. Но именно эта ненормальность с Джонни, это отсутствие прогресса — выделялось сильнее всего. Как заноза. Маленькая. Но каждый день — на том же месте. Она могла смеяться с Кунг Лао, говорить с Рейденом, чувствовать себя в безопасности рядом с Кенши. Но с Джонни — всё оставалось в маске. И где-то в глубине — её это начинало тревожить. Джонни Кейдж всегда умел создавать шоу. Он знал, как быть в центре внимания, как сиять — и как спрятаться за этой яркой маской, когда внутри всё куда сложнее. София была для него как зеркало, в котором отражались все его неуверенности — но он не мог позволить себе смотреть в это зеркало без шуток и иронии. Потому что тогда она покажется слишком настоящей. Слишком… уязвимой. Он начинает замечать Сначала это были мелочи — как она избегала его взгляда, как терпела его шуточки, будто проглатывая горькое лекарство. — Ты опять делаешь эту «фейс», — ухмылялся он, когда она уклонялась от очередной его выходки. — Ты снова перешёл на «режим: зануда», — отвечала она, сводя глаза. Но внутри он чувствовал, что теряет её. И это не было похоже на игру. Это было… больно. Однажды, когда остальные ушли отдыхать, они оказались вдвоём в коридоре. — Знаешь, — сказал он тихо, — ты единственная, кто не смеётся над моими шуточками. Ты просто… не хочешь. Она вздохнула: — Может, потому что у тебя одна шутка — «я лучше всех»? Он рассмеялся, но глаза оставались серьёзными: — Может. Но это единственное, что я умею делать с чувствами. Она посмотрела на него в замешательстве. — Ты боишься показать, кто ты есть на самом деле? — Боюсь, — признался он впервые. На следующий день он попытался быть немного другим — чуть тише, чуть искреннее. — Эй, София, — начал он, — если хочешь, могу не рассказывать, как я спас мир сегодня. Можем просто поговорить. Она кивнула, но когда разговор зашёл вглубь, он споткнулся и снова врубил «режим Кейдж»: — Хотя нет, зачем? Лучше я покажу тебе новый приём — «Удар самоуверенности». София лишь покачала головой: — Ты всегда будешь самим собой. И это… одновременно и круто, и бесит. — Ага, — улыбнулся он, — я знаю. И несмотря на весь их трёп и взаимные подколки, между ними начало расти что-то — едва заметное, но живое. Джонни не мог отказаться от своей роли «короля шутников», а София не могла просто взять и поверить, что за этим скрывается кто-то настоящий. Но внутри оба знали — этот танец только начинается.