Глава 10.

Тишина на опустевшем этаже была оглушительной. Намджун стоял, не двигаясь, его безупречный силуэт был резко очерчен против темного стекла. Внутри же все было перевернуто с ног на голову. Он мысленно возвращался к тому моменту снова и снова: ее дрожь, влажность слез на щеке, бледность кожи под его пальцами. И этот предательский толчок — не жажды власти, не холодного любопытства, а чего-то мягкого, теплого и оттого отвратительного. Жалость. Он, Ким Намджун, архитектор чужого ужаса, тот, кто видел, как самые сильные ломаются и умоляют, — он испытал жалость к хрупкой девочке, которую сам же и загнал в угол. Это было неприемлемо. Это было слабостью. А слабость должна быть искоренена. «Контроль, — прошептал он в тишину, и слово прозвучало как заклинание. — Всегда контроль.» Он повернулся и медленно прошелся по периметру этажа, его шаги отдавались эхом в пустоте. Он должен был рационализировать это. Разобрать на составляющие, как сложный механизм. Возможно, это был просто новый, неизученный аспект игры. Не отказ от нее, а ее усложнение. Да, именно так. Он не проявил слабость. Он открыл новое измерение для манипуляции. Но рациональные доводы разбивались о живое воспоминание о том, как его рука сама потянулась к ней, не чтобы причинить боль, а... чтобы утешить? Нет. Никогда. Он подошел к стулу, на котором она сидела. Прикоснулся к холодному металлу наручников. Здесь остался след ее страха. И его потери контроля. --- Юнги, тем временем, бродил по темным переходам серверной комнаты, яростно стуча костяшками пальцев по металлическим стойкам. Его мир, идеальный и понятный, где он был верным клинком в руках Намджуна, дал трещину. Эта трещина звалась Дианой. «Понравилась... — бормотал он себе под нос, с силой пиная оторванную дверцу от сервера. — Ему она понравилась. Из-за нее он на меня кричал.» В его голове загорелась лампочка. Яркая, ядовитая. Если Намджун-хён испытывает к этой девочке что-то кроме желания сломать... значит, она стала важной. Значит, чтобы вернуть все на круги своя, нужно доказать, что она — ничто. Просто игрушка. Самая хрупкая и ломающаяся. Он достал телефон и начал листать фотографии, сделанные скрытыми камерами в их доме. Он видел, как они дрожали, как плакали в подушки. Он видел их страх. И теперь он видел новую цель. «Хён ошибается, — прошептал Юнги, и на его лице расцвела новая, безумная идея. — Он просто забыл, каков на вкус настоящий страх. Я ему напомню. Я подарю ему новый спектакль. Без... жалости.» Он улыбнулся, предвкушая. Он не просто вернет себе расположение Намджуна. Он докажет, что его метод — единственно верный. Нужно просто убрать причину этой слабости. Или сделать так, чтобы эта причина кричала так громко, что никакая жалость была бы уже невозможна. --- В это время Мина и Диана, наконец, доплелись до дома. Они молча разошлись по своим комнатам, но спать не могли. Адреналин сменился глухим, изматывающим ужасом. Они были на свободе, но чувствовали себя еще более загнанными, чем в ловушке. Потому что теперь они видели в глазах охотника не только холодную жестокость. Они видели что-то еще. Что-то непонятное и оттого еще более страшное. Диана, лежа в кровати, прикоснулась к щеке, к тому месту, где коснулись его пальцы. Это не было больно. Это было... странно. И этот взгляд, полный не ярости, а какой-то внутренней борьбы... Она закрыла глаза, пытаясь стереть эти образы, но они врезались в память еще глубже, чем угрозы. Мина же чувствовала лишь леденящий страх. Она видела, как дрогнул их мучитель. И инстинктивно понимала — любое изменение в поведении хищника, даже кажущееся положительным, лишь предвещает новую, более изощренную опасность. Они не были спасены. Они были между молотом и наковальней, где молот — безумный Юнги, а наковальня — Намджун с его внезапно проснувшейся и потому непредсказуемой человечностью. И пока сестры пытались найти сон в объятиях кошмара, их преследователи готовили новый акт этой пьесы. Один — пытаясь загнать обратно свое сострадание, другой — стремясь уничтожить его причину. И их мишенью снова должны были стать они.