Глава 14.

С того момента, как Диана получила сообщение, граница между жертвой и палачом начала размываться. Сначала она в ужасе удалила его и заблокировала номер. Но на следующий день в ее школьном учебнике по литературе, между страниц, она нашла сложенный листок. Тот же каллиграфический почерк. «Блокировка — это иллюзия контроля. Как и стены. Настоящие стены строятся внутри. — Н.» Она не стала рвать записку. Она спрятала ее в потайной карман сумки, как украденную конфету. Это было опасно, запретно и оттого пьяняще. Он не угрожал. Он бросал вызов. Ее интеллекту. Ее восприятию. Через день, дрожащими пальцами, она отправила ответ с нового, одноразового номера.«А какие стены ты построил внутри себя?» Ответ пришел почти мгновенно. «Те, что не дают мне раздавить тебя, как букашку. Пока что.» Это была игра в кошки-мышки, где роли постоянно менялись. Он был кошкой, позволившей мышке убежать, просто чтобы посмотреть, как она будет себя вести на свободе. А она была мышкой, которая осмелилась обернуться и задать вопрос. Их «общение» стало странным ритуалом. Он никогда не писал первым. Он ждал ее вопроса, ее реплики, как будто это давало ему моральное право отвечать. Они не говорили о лифте, о наручниках, о боли. Их диалог вращался вокруг абстрактных понятий. «Что сильнее: страх или надежда?» — спрашивала она.«Надежда — это просто страх наизнанку. Боязнь того, что желаемое не сбудется. Побеждает тот, кто свободен от обоих. — Н.» «Ты свободен?» «Я работаю над этим.» Она ловила себя на том, что ждет этих сообщений. Что анализирует его слова, пытаясь выстроить психологический портрет. Она рассказывала ему о своих страхах — не о нем, а о жизни: о боязни не оправдать ожиданий, одиночества, будущего. Он отвечала с безжалостной, хирургической точностью, вскрывая ее комплексы и слабости. Это было больно, но по-другому. Как прижигание раны. Однажды ночью она, обезумев от смелости, написала: «А что, если я не хочу, чтобы ты был свободен от всего? Что, если я хочу, чтобы ты что-то чувствовал?» На этот раз ответа не было. Долго. Она уже решила, что перешла черту, и он сейчас появится в ее комнате, чтобы напомнить, кто он такой. Но утром пришло сообщение: «Осторожно в своих желаниях, Диана. Они могут сбыться. Не тем путем.» Мина чувствовала перемену в сестре. Диана стала замкнутой, но не в страхе, а в задумчивости. Она часто уходила в себя, а на ее лице иногда появлялось странное, отрешенное выражение. «С тобой все в порядке?» — спросила Мина как-то раз, застав Диану смотрящей в окно. Та вздрогнула и быстро улыбнулась, но улыбка была натянутой. «Да, просто устала.» Мина не верила. Она видела, как Диана прячет телефон, заслышав ее шаги. Инстинкт кричал ей, что что-то не так. Что-то очень и очень не так. Тем временем Намджун наблюдал за этой перепиской со смешанным чувством презрения к себе и научного интереса. Он анализировал каждое ее слово, как шифр. Он видел, как ее страх перед ним постепенно трансформировался в нечто иное — в болезненное любопытство, в вызов. И он сам ловил себя на том, что ждет ее сообщений. Эта игра давала ему новый, неизведанный вид власти — не власть причинять боль, а власть влиять на мысли. Манипулировать душой, а не телом. Как-то раз Юнги, бледный и с темными кругами под глазами, спросил его: «Что мы делаем дальше, хён? Мы просто ждем?» Намджун, не отрываясь от экрана, где горело новое сообщение от Дианы («Как ты думаешь, можно ли простить монстра?»), ответил небрежно: «Мы действуем. Каждый своим методом. Мой просто требует больше тонкости.» Юнги сжал кулаки. Он видел этот странный, отрешенный блеск в глазах Намджуна. Он чувствовал, что его оттеснили. И он знал, кого винить в этом — Диану. Она не просто украла у него внимание Намджуна. Она превратила их идеальную машину ужаса в нечто непонятное и слабое. Пока Диана и Намджун вели свою опасную переписку, за их спинами зрела буря.