Глава 20.

Дверь щелкнула и бесшумно открылась. Он не ворвался, не появился в дверном проеме как зловещая тень. Он просто вошел, как хозяин, возвращающийся в свой дом. Намджун. Его черный костюм казался еще темнее в тусклом свете прихожей. Он закрыл дверь за собой, и снова прозвучал тот самый щелчок — окончательный и бесповоротный. Диана отпрянула в гостиную, сердце колотилось где-то в горле. Она ждала ярости, насилия, немедленной расплаты. Но он просто стоял и смотрел на нее. Его лицо было маской, но за ней клокотало что-то темное и невысказанное. «Где Мина?» — выдохнула она, прижимаясь спиной к стене. «Со своим новым поклонником, — ответил он спокойно. — У нее своя игра. А у нас — своя.» Он сделал шаг вперед, и она зажмурилась, ожидая удара. Но его пальцы лишь легонько коснулись ее щеки, повторив то самое прикосновение из уборной. На этот раз в нем не было ни капли жалости. Было холодное любопытство. «Ты думаешь, я не понимаю?» — тихо прошептал он. — «Ты думаешь, я не чувствую?» «Да что ты вообще понимаешь... в чувствах, — прошипела она, отворачиваясь. Ее голос дрожал от ненависти и бессилия.» Он замер. Тишина затянулась. Когда он снова заговорил, его голос потерял привычную сталь и бархат. В нем появилась странная, неочищенная искренность, звучавшая куда страшнее любой угрозы. «Например... — начал он, глядя куда-то мимо нее, — я ненавижу белый шоколад. Его приторная сладость, его маслянистая текстура... он вызывает у меня тошноту.» Он перевел на нее взгляд, и в его темных глазах пылало что-то первозданное и неуправляемое. «Но если мне его подаришь именно ты... я буду есть каждый кусочек. Сдерживая тошноту. Пока не съем до последней крошки.» Его слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Это не было признанием в любви. Это было признанием в одержимости. Он не испытывал к ней нежности. Он испытывал голод. Извращенную, всепоглощающую потребность владеть даже тем, что ему отвратительно. Ради самого акта владения. Диана смотрела на него в леденящем ужасе. Она наконец-то увидела его настоящего. Не холодного манипулятора, не расчетливого садиста. А больное, искалеченное существо, чьи «чувства» были ядовитым сорняком, прорастающим сквозь щели его безупречного контроля. «Ты... ты сумасшедший,» — прошептала она. «Возможно, — он снова прикоснулся к ее лицу, и на этот раз его пальцы были обжигающе горячими. — Но это мое безумие. И ты — его центр. Ты думала, что можешь просто уйти? Перестать быть моим белым шоколадом?» Он наклонился так близко, что его дыхание смешалось с ее дыханием. «Нет, Диана. Ты снова будешь моей. Добровольно или нет. Потому что я не позволю тебе быть ничьей другой. Даже твоей самой.»