Глава 22.

Полгода. Полгода жизни в позолоченной клетке. Полгода быть «белым шоколадом» для человека, который смотрел на нее с одинаковым выражением — смесью одержимости, восхищения и легкой, постоянной тошноты. Диана научилась существовать в этом рае похожий на ад. Она не сломалась. Она окаменела. Ее ненависть кристаллизовалась в холодное, острое оружие, которое она научилась прятать под маской покорности. Их «отношения» были странным танцем. Он окружал ее роскошью, но лишал самого простого — одиночества. Он был всегда рядом. Наблюдал. Изучал. Он все так же вел свои интеллектуальные дуэли, но теперь они были лишены даже намека на ее прежние попытки понять его. Ее ответы были колкими, точными и абсолютно пустыми. Однажды вечером они сидели в библиотеке его пентхауса. Он пытался читать ей вслух Ницше, явно наслаждаясь контрастом между возвышенными словами и их ужасной реальностью. Внезапно сработала сигнализация на сверхсовременной кофемашине, которую он купил неделю назад, пытаясь «создать уют». Аппарат, стоивший как автомобиль, издал серию жалких, похожих на икоту, звуков и выплюнул на мраморный пол струю темной жидкости с пеной. Намджун замер с книгой в руках. Его лицо, всегда идеально контролируемое, на секунду исказилось чистейшим, детским недоумением. Он смотрел на лужу дорогого кофе с таким искренним, почти комическим разочарованием, что Диана не выдержала. Сначала это был просто сдавленный звук. Потом еще один. А затем она рассмеялась. Настоящим, грудным смехом, который она не слышала от себя полгода. Звук был таким неожиданным, что она сама испугалась и замолчала, зажав руку у рта. Намджун медленно повернул голову. Он смотрел на нее не с гневом. Его взгляд был пристальным, завороженным. Он наблюдал, как смех заставляет ее глаза блестеть, как разглаживает морщинки напряжения на ее лице. «Ты... смеешься,» — констатировал он, и в его голосе не было ни угрозы, ни насмешки. Было потрясение. Она ждала расплаты. Насмешки. Но он просто отложил книгу, подошел к злополучной кофемашине и отключил ее от сети.«Похоже, технологический прогресс меня подвел,» — произнес он с абсолютно серьезным видом. И в этот absurdный момент, глядя на этого могущественного, опасного человека, беспомощно стоящего перед сломанной игрушкой, Диана поняла нечто ужасное. Она все еще ненавидела его. Но эта ненависть стала... привычной. А его безумие — предсказуемым. И в этой предсказуемости была своя, извращенная стабильность. --- В это же время, в нескольких километрах от них, в просторной, но наглухо закрытой квартире, Мина переживала свое собственное предательство разума. Полгода назад Юнги, получив ее по их ужасному «договору», не стал запирать ее в подвал. Он окружил ее вниманием. Назойливым, удушающим, но... не всегда жестоким. Он изучал ее, как сложный пазл. Узнал, что она любит старые черно-белые фильмы. Что ненавидит розовый цвет. Что тайком рисует в блокноте. Ее ненависть к нему была живой и яркой. Каждый его подарок она швыряла в стену. Каждое его прикосновение встречала ударом. Но он не злился. Он... коллекционировал ее реакции. И продолжал подсовывать ей то книгу режиссера, о котором она упомянула раз, то дорогие карандаши именно той мягкости, что она предпочитала. И в тот самый день, когда Диана смеялась над сломанной кофемашиной, Юнги устроил нечто идиотское. Он попытался, следуя какому-то видеоуроку из интернета, испечь для нее пирог. Результат был катастрофой. Кухня выглядела как после нашествия муки и яиц, а из духовки он извлек нечто черное и дымящееся. Он стоял посреди этого хаоса, весь перемазанный в тесте, с глупой, растерянной улыбкой и подгоревшим пирогом в руках. «Кажется, я ошибся рецептом,» — буркнул он, и в его глазах читалось не безумие, а досада. Обычная, человеческая досада. И Мина, глядя на этого опасного, нестабильного маньяка, который ради какой-то своей больной идеи устроил погром на кухне, вдруг... фыркнула. Потом еще раз. А потом ее плечи задрожали, и она, закрыв лицо руками, рассмеялась. Это был смех сродни истерике, смешанный со слезами, но это был смех. Юнги замер, уронив пирог на пол. Он смотрел на нее, и его лицо озарилось не триумфом, а чем-то похожим на благоговейный шок. Он сделал это. Он вызвал в ней не страх, не ненависть, а эту... хрупкую, сломанную, но настоящую эмоцию. «Ты смеешься,» — прошептал он, и его голос дрогнул. И в этот момент, сквозь слезы смеха, Мина с ужасом осознала, что перестала видеть в нем монстра. Она видела запутавшегося, опасного, больного человека. Но человека. И эта мысль была страшнее любого кошмара, потому что она украдывала у нее саму основу ее сопротивления — чистую, непримиримую ненависть. Две сестры, в двух разных клетках, в один и тот же вечер разразились смехом. И этот смех, вместо того чтобы стать актом освобождения, стал самым страшным проявлением их плена. Потому что он стер границы. Потому что он заставил их увидеть в своих тюремщиках нечто, напоминающее людей. А это была самая изощренная ловушка из всех.