Часть 4

Утро в городе начиналось с дождя. Не бурей, не ливнем — мягкой, упрямой моросью, которая зависала в воздухе тонкой пеленой и делала всё вокруг будто чуть расплывчатым. Небо низко нависло над домами, и казалось, ещё немного — и серые тучи упрутся в крыши, сдавят их, как ладони, сжимающие чужой череп. Каталия сидела на табурете у узкого подоконника, поджимая под себя босые ноги, и смотрела, как по стеклу лениво стекают капли. В такие дни город становился тише. Не по-настоящему, конечно — машины всё равно ехали, люди всё равно торопились, сирены иногда всё равно резали воздух, — но шум становился глухим, приглушённым. Звуки будто заворачивали в мокрую ткань. Дождь был идеальной декорацией для её работы. Под такой завесой шаги глушатся, силуэты теряются, камеры ловят только расплывчатые контуры. Дождь прикрывал. Прятал. Делал лишние вопросы неуместными. Телефон на столе мигнул, привычно вибрируя. Каталия, не отрывая взгляда от окна, рукой нащупала гаджет, подтащила к себе, открыла уведомление. Никакой церемонии — цифры, имена, место и сумма. Новый заказ. Она мельком скривила губы. Как будто кто-то поставил галочку в её расписании: “Четверг. Убить человека.” Карточка цели открылась на экране лаконичным текстом: мужчина, около сорока, в прошлом — связанный с криминалом. Обокрал тех, кого обкрадывать было ошибкой, — теперь за него платят. Пытался исчезнуть. Не вышло. «Обычный», — отметила она. Не маньяк, не святой. Просто ещё один человек, который сделал неправильный выбор. «А я — тот неправильный выбор, который его догоняет». Она выключила экран, положила телефон на стол и допила остывший кофе. Горечь мягко царапнула язык, хотя она давно привыкла к более жёстким вкусам, чем у дешёвого зерна. На стуле рядом лежала её куртка, под ней — кобура. Всё было на своих местах. В этой квартире только оружие и несколько кружек имели постоянные позиции. Всё остальное — могло исчезнуть в любой момент, как и она сама. Каталия поднялась, потянулась, чувствуя, как мышцы отзываются лёгкой ноющей усталостью — последствия вчерашнего заказа. Тело иногда пыталось напомнить ей, что оно всё же человеческое, не машина. «Потом отдохнём», — лениво сказала она себе. «Когда мир внезапно станет добрее». Она проверила оружие — автоматизм, доведённый до привычки: магазин, патронник, предохранитель, запасной пистолет, нож. Всё было на местах, всё работало, всё готово. Куртка легла на плечи, как привычная броня. Легкая, но достаточная. В зеркале мелькнуло её отражение — знакомое до боли: прямой взгляд, усталость в уголках глаз, волосы, собранные в небрежный хвост, губы, привыкшие сжиматься, когда лучше промолчать. — Обычная работа, — сказала она своему отражению. И вышла в дождь. *** София в это же утро чувствовала, что всё идёт «как всегда» — и одновременно совсем не так. Клиника жила своим обычным ритмом: регистратура гудела, пациенты нервно листали телефоны, кто-то ругался из-за очереди, дети плакали, кто-то чихал. Запах антисептика, дешёвого кофе из автомата и влажных зонтов сливался в один фон. Она двигалась по коридору быстрым, почти отточенным шагом — между кабинетами, палатами, процедурной. Она привыкла к этому темпу. В нём было что-то успокаивающее: если ты бежишь, думать легче, чем когда стоишь. — Доктор, там ваш пациент на пятнадцать минут раньше, — бросила ей медсестра на ходу. — Пусть ждёт, — отозвалась София. — Если не умрёт от нетерпения — скорее всего, живучий. Она могла шутить, но под каждой шуткой последние дни лежал тонкий слой тревоги. Сначала это был один мужчина. Обычный, на вид. Слегка бледный, с жалобой на слабость. Она открыла его карту — ничего сверхъестественного. Но когда взяла анализы, поняла: уровень крови — на грани анемии, показатели — странные. Ни язвы, ни внутренних кровотечений, ни ожидаемых причин. А тело — будто выжато. «Может, приборы», — подумала она тогда. Перепроверила. Приборы были исправны. Мужчина лечь в стационар отказался. Ушёл, пообещав вернуться, если станет хуже. Она надеялась, что он просто исчезнет. Не вернётся — и она решит, что всё было ошибкой. Он вернулся через два дня. На каталке. В реанимацию. Потом была женщина, которая настойчиво утверждала, что её «укусил кто-то бледный в подземке». Ни следа, ни раны. Только паника, расширенные зрачки и странная, липкая дрожь в голосе. «Похоже на приступ», — сказала себе София. «На стресс, на нервный срыв. Люди читают новости, придумывают монстров». Но ночью, дома, она поймала себя на том, что идёт по коридору и оглядывается в тёмные дверные проёмы. Как ребёнок, который боится, что под кроватью кто-то есть. Она давно не позволяла себе такой роскоши. После подростка, который забился в угол кабинета и шептал, что «в подвале что-то белое шуршит по стенам», стало хуже. — Ты слишком много работаешь, — сказал Ричард, проходя мимо со стаканом кофе. — Возьми выходной, Соф. Хоть один. Она посмотрела на него через край карты. «Выходной. Когда у тебя на приёме люди, у которых кровь исчезает из тела, а они не знают, куда». — У меня есть выходные, — спокойно сказала она. — Я просто забываю, где их положила. Он хмыкнул, пробурчал что-то вроде «ты так сгоришь» и ушёл. София смотрела ему вслед и думала, что, возможно, он прав. Но мир, похоже, не собирался ждать, пока она восстановит график. Холодок между лопаток не уходил целый день. Как будто кто-то стоял за спиной и дышал в затылок, но каждый раз, когда она оборачивалась, там был только коридор. *** К вечеру дождь усилился. Капли стали крупнее, тяжелее. Фонари отражались в лужах растянутыми жёлтыми полосами. Город на глазах превращался в декорацию к плохому сну. Каталия появилась в промзоне чуть позже девяти. Двигалась привычно — так, как двигаются те, кто знают, что за ними могут следить. Машину оставила за два квартала, под старым краном, так, чтобы номер не попадал в камеры. Остальное расстояние преодолела пешком, прячась под навесами и в тени грузовых контейнеров. Промзона пахла мокрым бетоном, машинным маслом и чем-то устаревшим, как будто сам воздух здесь застрял лет на десять в прошлом. Склады тянулись рядами — одинаковые, как зубы в челюсти. Между ними — узкие проходы, в которых могло спрятаться что угодно. «И кто угодно», поправила она себя мысленно. Она знала район. Знала, где камеры, где глухие стены, где слепые зоны. Этой информации она доверяла больше, чем людям. Нужный склад обозначался одной фразой в письме: «Серый док, третья линия, пятнадцатые ворота». Она нашла его быстро. Дверь — стальная, немного проржавевшая по краям, но явно недавно открывавшаяся. Перед входом — трое. Двое помоложе — дерганые, с утиной походкой тех, кто привык решать вопросы силой, а думать уже потом. Один постарше, плотный, с лицом, которое когда-то могло нравиться женщинам, а сейчас вызывало только усталость и вялую неприязнь. Это был её человек. «Сначала — разговоры. Потом — работа», отметила она. Хотя иногда казалось, что порядок давно не имеет значения. Она сделала всего пару шагов из тени, чтобы попасть в поле зрения. — Эй! — один из молодых вскинул голову. — Девушка! Тут закрыто. Частная территория. Привычная реплика. Всегда находится кто-то, кто считает, что имеет право ей указывать. — Понимаю, — сказала она спокойно. — Мне надолго не надо. Её голос был ровным, почти вежливым. Бровь старшего слегка дрогнула. Он уже раскрывал рот, чтобы что-то сказать, но не успел. Внутри неё щёлкнуло то привычное состояние, к которому она переходила в такие моменты. Весь лишний шум исчез. Мир сузился до движений, расстояний и траекторий. Первым она всегда била того, кто мог поднять тревогу. Два шага вперёд — и рукоять пистолета точно в висок молодому слева. Удар был выверен так, чтобы не убить, но выключить. Тело рухнуло на мокрый бетон, как мешок. Второй — справа — опоздал на долю секунды. Он только начал доставать что-то из-за пояса, когда пуля вошла ему в бедро. Не в сердце, не в голову. В ногу — чтобы уже не стоял, но ещё слышал. Цель — старший — метнулась назад, но не успела. Нож вошёл ему в плечо, пробивая толстую ткань куртки, — точно, под тем углом, который гарантирует потерю контроля над рукой. Крик разорвал сырой воздух. — Твою…! Каталия не стала слушать продолжение. Первый всегда ломал тишину, дальше всё шло по привычному сценарию. Склад ожил. Сквозь щель приоткрытых ворот высыпала ещё пятёрка. Оружие блеснуло в тусклом свете — кто-то с битой, кто-то с ножом, один с дробовиком. «Вот и весь ансамбль». Выстрел из помпового разорвал пространство. Она успела нырнуть за бетонную колонну, и дробь прошла рядом, выбив из бетона целый веер осколков. Один из них полоснул ей по плечу — горячая, рваная боль вспыхнула, но была слишком знакомой, чтобы сбить дыхание. — Спокойно, — сказала она себе. — Это просто ещё один вечер. Она перекатилась на другую сторону колонны, высунула пистолет и коротко выстрелила. Стрелка с дробовиком качнуло назад, он ударился о стену, выронив оружие. Кто-то с битой рванул прямо на неё, громко матерясь. «Громкие долго не живут», — отметила она. Она шагнула ему навстречу. Удар битой прошёл по воздуху там, где должна была быть её голова, но её уже там не было. Она ушла вниз, в сторону, перехватила локоть, провернула сустав и ударила коленом в живот. Воздух из него вышел с жалким звуком. Мужчина рухнул на колени, машинально хватаясь за воздух. Третий пошёл с ножом. Ножевики всегда переоценивали себя. Он целился в живот — грубо, по-уличному. Она поймала его руку за запястье, провернула, ударила локтем в лицо. Кровь брызнула. Нож выпал. Она подхватила его носком ботинка, отбросила в сторону. «Живи, если успеешь убежать», — равнодушно подумала она. — «Я за тобой не вернусь». Адреналин разгонял кровь. Тело работало так, будто кто-то нажал на кнопку «боевой режим». Четвёртый и пятый решили, что толпой шансов больше. Напали одновременно — один справа, другой слева. Движения были грубые, но опасные, если дать им возможность дойти до конца. Она шагнула вперёд, в промежуток между ними. Удар ладонью в горло первому — тот захрипел, схватившись за шею. Резкий толчок локтем под рёбра второму — он согнулся пополам, выронив оружие. Цель — мужчина с ножом в плече — пытался отползти к дверям, оставляя за собой кровавую полоску. В глазах — не раскаяние, не страх даже. Скорее обида, что всё вышло не по его плану. Каталия подошла к нему неторопливо. «У каждого есть свой срок», — подумала она. «Твой закончился, когда ты решил украсть у тех, кто нанял меня». — Пожалуйста… — выдохнул он, пытаясь поймать её за штанину. — Я… я могу заплатить… Она смотрела на него сверху вниз, чувствуя, как привычное оцепенение мягко опускается на сердце. Если позволить себе жалость хотя бы раз — потом от неё не избавиться. — Ты уже заплатил, — тихо сказала она. И закончила работу — быстро, чисто, без унижений. Бой завершился так же резко, как начался. Звук капель дождя снова стал слышен. Воздух в промзоне очистился от криков и выстрелов, но наполнился другими запахами — свежей кровью, порохом, страхом, который ещё не успел выветриться. Она задержала дыхание и прислушалась. Тишина. Никакой новой угрозы. «Готово», — отметила она. — «Ещё один пункт закрыт». Рука чуть дрожала — не от ужаса, от спада адреналина. Она спрятала пистолет, шагнула назад, в тень, на всякий случай проверила, не оставила ли чего лишнего. Всё было чисто. Она подняла голову, машинально оглядывая крыши. «Привычка. Она слишком давно в системе, в любой момент за тобой могут придти в ответ». Серый, мокрый бетон, металлические конструкции, чернеющие коробки вентиляции. Никого. — Паранойя, — сказала она себе тихо. И вышла из промзоны той же лёгкой тенью, с которой пришла. *** Он стоял на крыше уже двадцать минут до её прихода. Вон не любил промзоны. В них было слишком много пустоты. Слишком много мест, где можно спрятать гнездо, укрыть заражённых, вырастить ещё одну язву города. И слишком мало людей, за которых стоило бы бороться. Сейчас он был в полной форме солнечного охотника: плотная тёмная экипировка, усиленный жилет, на спине — оружие, на боку — арбалет, к которому он привык как к продолжению руки. Капюшон был надвинут на голову, скрывая бледную кожу и заострённые уши. Лишь тонкая линия подбородка да крепкий профиль выдавали, что под капюшоном — не человек. Если присмотреться — чёрные глаза почти без белка отражали редкие фонари. Он не замерзал, но чувствовал, как холодный дождь стекает по ткани, по гладкой коже головы под капюшоном, по шее. Капли казались почти приятными — они отвлекали от того, что творилось внизу. Он пришёл сюда по следу. Где-то в этом районе давно отмечали странные перемещения. Люди исчезали не так часто, чтобы поднять тревогу официально, но достаточно, чтобы древние отметили этот сектор как «потенциальный». Он ожидал найти стригоев. Или хотя бы их тень. Он нашёл её. Сначала он почувствовал чужое движение — быстрое, уверенное, слишком выверенное для случайного прохожего. Потом увидел — темный силуэт, скользящий между контейнерами и стенами. Он не вмешивался. Это не было его целью. Его задачей было найти след возможного гнезда, проверить наличие заражённых, оценить риски для города. Люди, убивающие друг друга в промзоне, были проблемой другого уровня. Они всегда были частью города, даже когда город ещё не начал умирать. Но он смотрел. Он видел каждое её движение — с высоты крыши картинка складывалась, как хореография. Он видел, как она вошла в свет фонаря, как её заметили, как она отвечала. Её фраза, короткая, ровная: «Тогда я ненадолго» — прозвучала до странности спокойно. Вон едва ощутимо дёрнул губой. «Не боится. Или умеет так делать вид». Когда начался бой, он, не моргая, отслеживал каждую траекторию. Его тело привыкло оценивать угрозу, искать слабые места, сразу прикидывать, «куда бы встал я, чтобы выжить». Она становилась туда сама. Первый удар — выключить самого громкого. Выстрел — обездвижить второго. Ранить цель, не убивая сразу — не дать убежать. Она работала чисто. Не как психопат, получающий удовольствие от боли. Не как любитель, который бросается, куда глаза глядят. Как профессионал, который знает цену секунде и миллиметру. Стандартная реакция в нём — та, которая была частью любой инструкции, — подсказывала: «нейтрально, не вмешиваться, не контактировать». Чем меньше полукровки вмешиваются в людскую грязью, тем чище остаётся линия. Но другая часть, та, которая проснулась после долгих лет молчаливой работы, отмечала совсем другое. «Она не добивает тех, кто уже не представляет угрозы. Она не стреляет в спину тем, кто пытается отползти. Она не пытается сделать это зрелищем». Ему приходилось видеть людей, убивающих с куда большей жестокостью, чем стригои. Они улыбались, когда ломали челюсти. Хохотали, когда кровь попадала им на лицо. Эта женщина была другой. Строгая. Точная. Жёсткая. Но без излишних наслаждений. Он поймал себя на том, что задержал дыхание в тот момент, когда ствол дробовика вышел из темноты. Она ушла из линии выстрела на долю секунды раньше. Вариант, при котором она не успевает, тоже был в его голове. «Почему мне не всё равно?» — раздражённо спросил он себя. У него была чёткая система координат. Есть они — Хозяин, стригои, заражённые. Есть мы — охотники, полукровки, древние. И есть люди — те, кого защищают по общему приказу, но не по личному решению. Чем дальше держишь их от сердца — тем легче жить. Потому что люди ломаются. Падают. Предают. Умирают. Он знал это слишком хорошо. И всё же он продолжал смотреть. Когда она закончила, он мельком оценил поле. Пятеро живы — покалечены, но живы. Один — мёртв. Её цель. «Код», отметил он. «У неё есть свой код». Каталия подняла голову, и на миг ему показалось, что её взгляд скользнул по крыше, по его силуэту, спрятанному в тени. Конечно, она его не увидела. Дождь и темнота были хорошими союзниками. Она развернулась и ушла, растворяясь между зданий. Вон остался на крыше чуть дольше, чем было необходимо. Дождь усилился, но он не спешил прятаться. «Каталия, наемница, знающая город», думал он. «Ходит там, где мы не всегда видим. Живёт в тех трещинах, в которые не пролезают наши карты. Это может будет полезно». И опасно. Он не стал сейчас отвечать себе, какую линию — «полезно» или «опасно» — он чувствует сильнее. *** Дом встретил Каталию привычным равнодушием. Она любила это чувство. Никаких вопросов, никакого «где ты была», никакого «почему пахнешь порохом». Её квартира была небольшая, но ёмкая — диван, стол, пара стульев, узкая кухня, кровать в нише. На кухне — кружки, соль, сахар, несколько банок с макаронами. На столе — ноутбук, пару книг, телефон. Она скинула куртку прямо в прихожей, бросила ключи в металлическую миску, которая служила ей вместо подставки, прошла на кухню и налив себе воды, выпила залпом. Дрожь в руках уже почти ушла, но тело всё ещё держало внутри отголоски боя — лишнее напряжение в плечах, лёгкую тяжесть в мышцах. «Жива», отметила она. «Уже хорошо». Душ был единственным местом, где она позволяла себе ослабить контроль. Горячая вода стекала по шее, по плечам, смывая кровь — чужую и свою, пыль, запах пороха. Смывала последние крики, последние взгляды, последние мысли, которые слишком легко могли застрять в голове. Она закрыла глаза, прислонилась лбом к холодной плитке. Ещё один. Ещё один день, ещё один крестик в чьей-то жизни. Когда-нибудь кто-нибудь поставит такой же крестик напротив моего имени. Ничего личного. Просто работа. Она выключила воду, накинула полотенце, прошла в комнату. Старая футболка, мягкие штаны, плед. Всё, что напоминало ей, что кроме огнестрела и ножей у неё ещё есть что-то человеческое. Телефон мигнул — снова. Не резкий сигнал, а мягкое уведомление. София: Привет. Просто хотела узнать — ты как? Вчера выглядела немного напряжённой. Всё ли хорошо? Каталия усмехнулась краешком губ. «Конечно, я напряжённая. Я всегда напряжённая. Если бы я расслабилась, меня бы давно закопали». Но внутри всё равно что-то мягко шевельнулось. Тепло — редкое, непривычное. Не от кофе, не от адреналина, не от алкоголя. От того, что кто-то поинтересовался. Она полежала с телефоном в руке пару секунд, глядя на строку сообщения, и только потом набрала ответ. Каталия: Со мной всё нормально. Просто много дел. Спасибо, что написала. Пальцы зависли над клавиатурой. Хотелось дописать ещё что-то: «Ты сама как?», «Не работай до потери сознания», «Если что — звони». Она стерла каждое из этих предложений, даже толком не успев отправить. «Сентиментальность тебе не идёт», сказала она себе. «Сентиментальные в этой жизни долго не живут». Телефон остался лежать рядом, на диване. Каталия завернулась в плед, глядя на потолок. За стеной кто-то включил телевизор, какие-то голоса бубнили новостной поток. Она не вслушивалась. Ей хватало своих картин. На миг ей показалось, что она снова видит промзону — мокрый бетон, кровавые пятна, свет фонаря. И ощущение — странное, щемящее — что кто-то ещё там был, кроме тех, кого она видела. «Показалось», решила она и закрыла глаза. Пускай хотя бы эта ночь — насколько это вообще возможно в этом городе — будет тихой. Хотя бы пару часов. Где-то над городом, под дождём, на крыше старого здания, полукровка ещё держал в памяти её силуэт. Где-то в переполненной больнице врач с усталыми глазами продолжал принимать пациентов, не замечая, что ночь за окнами становится гуще. Город ждал. Она — нет. Каталия провалилась в сон так же резко, как входила в бой — без лишних слов, без обещаний, что завтра всё станет проще.