Часть 24

База встретила их тишиной. Не той защищающей, к которой они привыкли под землёй, а выжидающей. В коридорах гудели лампы, вентиляторы гоняли воздух, где-то далеко скрипнул металл. Всё как всегда. И всё не так. Вон шёл первым. Броня была тяжёлой, как цементная плита. Каждый шаг отдавался в ребрах эхом — не от усталости, а от воспоминаний. Взрыв. Волна огня. Рёв гнезда. И два силуэта, летящие в чёрную пасть воронки, сцепив руки. Они даже не успели крикнуть. Или он не услышал — взрыв заглушил всё. Позади тянулся отряд. Лар — бесшумный, как всегда. Элиана — с прищуром человека, который всё ещё не до конца верит в произошедшее. Марек ругался себе под нос, слишком тихо, чтобы разобрать слова. Риорн выглядел так, будто готов прямо здесь побежать назад к заводу и прыгнуть следом. Тарис прижимал к груди планшет с картами, как будто тот мог чем-то помочь. Бетон под ногами был привычным. Стены — тоже. Но Вон чувствовал: базу как будто сместило. Чуть-чуть. На миллиметр. На тот, которого не хватает. — Дверь, — хрипло сказал Марек. Вон опомнился. Он ткнул ладонью в панель, тяжёлая бронированная створка ушла в сторону с глухим вздохом. Они шагнули внутрь. Дежурные у поста вскинули головы, отметили их взглядом и отвернулись. Риорн чуть заметно дёрнулся. Вон почувствовал, как в нём поднимается злость. Не на мальчишку — на сам факт. На всё. — В раздевалку, — глухо сказал он. — Потом — отчёт. Голос прозвучал чужим. Металлическим. Но команде этого сейчас и нужно было — металл, а не эмоции. В раздевалке пахло оружейной смазкой и влажным бетоном. Металл шкафчиков звенел, когда их открывали. Пластик защёлкивался, ремни бронежилетов скрипели. Марек сдёрнул броню, выдохнул: — Чёрт, я старею. Раньше после такого хотелось выплеснуть злость, а не лечь и умереть. — Ты и злость выпускал так, что чуть не умирал, — сухо заметила Элиана, стягивая перчатки. На костяшках — свежие ссадины. — Тебе просто организм мстит. — Лучше бы он мне память отключил, — буркнул Марек. — Чтобы не видеть, как некоторые идиотки прыгают в пропасть. Воздух на мгновение стал плотнее. Риорн резко посмотрел на него. — Она нас спасла, — выдохнул он. — Опять… — Я и говорю: идиотка, — упрямо ответил Марек. Но в голосе не было настоящей злости, только защита. — Нормальные люди так не делают. «Нормальные люди вообще ночью дома спят, а не бегают по гнёздам», подумал Вон. Он молча расстёгивал ремни, чувствуя, как броня отлипает от кожи. Серо-бледное тело под ней было в синяках, мелких порезах, ожогах. На плече — глубокий след от когтей. На шее — привычный круглый шрам, который жёг чуть сильнее обычного, будто помнил, как недавно на него падали камни и пламя. — Командир, — начал было Риорн, — мы могли… — Нет, — резко оборвал Вон. Он ещё даже не обернулся, а голос уже резал воздух. — Это не обсуждается. Внутри тут же поднялся протест: обсуждать нужно. Нужно проговорить, что ты видел, что чувствовал, куда бежал. Но в раздевалке не было места для этого. Здесь только снимали броню и запихивали эмоции подальше, к другим вещам, которые некуда девать. Лар стоял у своего шкафчика, но не переодевался. Смотрел на Вона пристально. Слишком пристально. «Он чувствует», отметил Вон мрачно. «Конечно, чувствует». — Ты ранен, — тихо сказал Лар. Не вопрос — констатация. — Ничего серьёзного, — отрезал Вон. — Пульс, — медленно произнёс Лар, — всё ещё на уровне боя. «Потому что в голове всё ещё бой», — хотел сказать Вон. Вместо этого хлопнул дверцей шкафчика сильнее, чем стоило. — Через десять минут — в зал, — сказал он, надевая чистую форму. — Отдых потом. «Если будет кому отдыхать», — мрачно подумал Марек, но вслух не рискнул. *** Зал Древних глотнул его, как вода. Вон каждый раз чувствовал это одинаково: идёшь по коридору, ноги ударяются о камень, воздух пусть тяжёлый, но обычный, а потом — шаг, второй, третий — и реальность смещается. Словно кто-то резким рывком повернул невидимый рубильник. Камень под ногами становится старше. Воздух — гуще. Тишина — звенящей. Древние стояли полукругом, как высохшие стволы. Их тела тянулись вверх, бледные, почти прозрачные, с жёлтыми прожилками там, где у людей должны были быть вены. Глаза — узкие, глубоко посаженные, внутри — чернота и тусклый огонь. Он опустился на одно колено, как требовал протокол. Столько лет, а до сих пор кажется, что именно в этот момент могу не подняться. — Вон, — голос вошёл в голову сразу, обходя уши, как всегда. Глухой, тяжёлый, пахнущий камнем. — Ты вернулся. — Гнездо уничтожено, — отчеканил он, мысленно и вслух одновременно. — Груз — тоже. Распространение в секторе завода приостановлено. Молчание растянулось. Древние не спешили с ответом; они никогда не спешили. Их мысли ползли медленно, но если уж цеплялись — не отпускали. Первым откликнулся Малхит — холодный, скользкий ум, как лёд по стеклу: — Ты использовал… нестандартный источник, — голос вмешался разум, сухой, будто сотканный из пыли. — Человек. Мы предупреждали, люди опасны. Образ вспыхнул без его на то воли: Каталия, вся в пыли, с окровавленной скулой, тащит бомбу в руках. Маленькая, живая вспышка среди серого бетона и чёрной массы гнезда. — Она спасла отряд, — сказал он. Слишком быстро. Слишком резко. — Она действовала… хаотично, — холодно отозвался Малхит. — Без расчёта. Без подчинения. Но результат… удовлетворителен. Вон на мгновение замер, не веря своим ощущениям. Удовлетворителен. «Ты удовлетворён тем, что она упала в воронку», — только сейчас он понял, как звучит его собственная мысль. Словно он вдруг оказался не перед ними, а перед зеркалом. — Её линия… всегда была короткой, — тихо проронил голос Сирин. — Человек, который не подчиняется ни вам, ни нам, ни Хозяину — слишком сильный шум. Иногда шум полезен. Но если он мешает слышать главное — его… убирают. Убирают. Не «гибнут». Не «умирают». Не «жертвуют собой». Просто — убирают помеху. Что-то внутри Вона дернулось. Он давно приучил себя не реагировать на лексику Древних. Они были старше, холоднее, выше. Для них жизни — линии, точки, узлы. Но сейчас слово резануло. — Она не была вашей помехой, — медленно сказал он. Чувствуя, как каждое слово идёт через сопротивление. — Она была нашим союзником. Ему очень хотелось добавить «и больше», но он прикусил это «больше». Аредия шевельнулась— еле заметно. Даже по мыслеречи чувствовалось, как та наклоняет голову, рассматривая его. — Ты… привязался к ней, — не вопрос. Констатация. — Она полезна, — сказал он. — Она знает город. Она спасала нас несколько раз. Она… — Мёртва, — перебил Малхит. Без эмоции. — Её нет в нашем резонансе. Только обрывок, растворённый в пламени. Хозяин чувствовал её. Он злился. Теперь — ее нет. В этом смысле — проблема решена. Проблема решена. Он неожиданно ясно понял, что если бы мог — сейчас бы челюсти Древних сломались от одного удара. И тут же подавил эту вспышку, задавив её привычным железным кулаком дисциплины. «Ты знаешь, куда ты пришёл», напомнил он себе. «Ты знал их всегда. Они не про жалость. Не про скорбь. Они про баланс и войну». — Однако, — вмешался Сирин, — её влияние осталось. В тебе. В твоём отряде. В сети Хозяина. Его сенешаль уже чувствует отсутствие узла. — Он будет искать её, — сказала Аредия. — Но найдет пустоту. Это ненадолго его задержит. Она сделала паузу, затем добавила: — Тебе… стоит извлечь урок. Люди опасны. Те, кто не под нашей рукой, — особенно. У них есть свой выбор. Выбор… заразителен. Вон сжал кулаки, так что хрустнули костяшки. Их урок — забыть. Мой урок — не забывать. — Мой выбор не меняется, — сказал он. — Я командир. Я веду отряд. Я использую любые ресурсы, чтобы спасать своих людей и бить Хозяина. Она была ресурсом. Теперь её нет. Он услышал, как в собственной голове это звучит фальшиво. Но Древним этого было достаточно. — Тебя… не осуждают, — медленно произнёс Малхит. — Ты принёс результат. Даже… если потерял ту, к кому привязался. Слово прозвучало, как укол. — Следи, — добавила Аредия, — чтобы это не повторилось. Слишком поздно, подумал он. Уже повторилось. Уже случилось. — Всё, — сказал Сирин. — Иди. Скоро будет новое задание. Хозяин не любит, когда ему мешают. Связь оборвалась. Давление в висках отступило, воздух снова стал воздухом. Вон поднялся. Ноги на секунду показались чужими — как будто он вернулся из слишком долгого пребывания в глубокой воде. *** Первые сутки после завода растворились в механике. Он спал — плохо, короткими провалами. Инстинкт каждую ночь поднимал его раньше будильника. Вставал, натягивал форму, шёл в зал, тренировался, гонял отряд до тех пор, пока у людей не появлялась та самая тупая, спасительная усталость, когда в голове уже не остаётся места ни для боли, ни для вопросов. Раз за разом выбивал мишени из арбалета. Руки работали автоматически: поднять, вдох, выдох, выстрел. Серебряный болт в десяточке. Ещё один. И ещё. Если бы можно было стрелять по воспоминаниям — воронка на заводе давно была бы засыпана. Но каждый раз, как закрывал глаза, видел одно и то же: Коридор. Её шаги. Крики. Взрыв, догоняющий по пятам. Узкий пролет к пропасти. Её взгляд на противоположной стороне — мгновенный, но слишком ясный. Как будто время тогда действительно на секунду замедлилось. «Она смотрела на меня. Не на пропасть. Не на стригоев. На меня. И прыгнула — всё равно». Лар пару раз заходил к нему после тренировок. Садился рядом, молчал. Говорить они не умели; да и что тут скажешь? На вторые сутки Лар просто сказал: — Ты не спал. — Спал, — отрезал он. — Тринадцать минут — это не сон, — спокойно уточнил полукровка. — Это… аварийное отключение. Аварийное отключение, — механически отметился внутренний голос. — Неплохой термин. — Я в норме, — сказал Вон, и оба знали, что это ложь, прожёванная так много раз, что перестала чувствоваться. Отряд держался… по-разному. Марек стал ещё язвительнее, чем раньше, как будто каждую секунду пытался переорать внутреннюю тишину. Элиана чаще молчала. Риорн ходил, стиснув зубы, и отрабатывал рукопашку так, что даже тренажёры скрипели. Тарис сидел над картами часами, пытаясь найти закономерность там, где её не было. Все они жили тем же, чем и он: мы сделали, что могли — и мы могли больше. Вон ловил себя на том, что рука несколько раз тянулась к телефону сама. Отсылка к ней — рефлекс. Написать: «Ты жива?» Спросить: «Где ты?» Напомнить: «Ты должна быть на связи, когда рядом Хозяин.» Каждый раз палец замирал над экраном. Каждый раз он заставлял себя выключать экран и идти дальше. Нет сигнала из пропасти. Значит, вписана в статистику. Потеря: две единицы, тактическая выгода: гнездо уничтожено. Но где-то глубоко под всем этим холодным подсчётом сидело другое: Я не успел. Не удержал. Не сказал. Не сделал. *** На вторую ночь он не выдержал и поднялся на крышу. Крыша была его единственным местом, где можно было позволить себе хоть какое-то честное дыхание. Там не было стен, не было Древних, не было взглядов отряда. Только бетон, парапет, ветер и город. Воздух оказался удивительно сухим. Для Нью-Йорка — почти неправильным. Он всегда привык к запаху сырости, реки, мокрого асфальта. Сейчас — только лёгкий привкус дыма и металла. Город словно выжгло изнутри. Он подошёл к краю, опёрся ладонями о холодный бетон. Внизу мерцали редкие огни. Где-то на горизонте темнел контур завода. Он не был уверен, действительно ли это завод или его память сама дорисовала его в нужном месте, но глаза возвращались туда снова и снова. «Если бы я прыгнул вместе с ними…» Мысль промелькнула неожиданно, но не стала шоком. «Было бы честнее. Не стоял бы сейчас здесь и не считал чужие смерти». Внутри всё сжалось. Другая часть — та, что цеплялась за каждую человеческую жизнь в его отряде и в городе — подняла голову и рыкнула: А они тогда что? Марек? Элиана? Риорн? Тарис? Лар? Останутся без командира?  Он выдохнул, потерев пальцами переносицу. «Не имеешь права умереть так, как хочется. Только так, как нужно». Телефон в кармане завибрировал. Рефлексом он решил, что это очередное уведомление от Тариса, какая-нибудь статистика по заражённым. Или сводка от больниц. Или приказ от Древних. Он достал его лениво, почти без участия. Номер — неизвестный. Сообщение — короткое. «Командир. Если ты ещё жив и не обижен судьбой окончательно — поднимись на крышу дома № 213» Адрес. Недалеко от базы, через два квартала. Время: «сейчас». Он оцепенел. Формулировка. Интонация. Способ, которым текст растекается по экрану. Сердце — то самое, которое давно работало больше как насос, чем как символ — дёрнулось. «Ловушка?» Если это она, и он не придёт — он снова не успеет. Если это не она, а он придёт — встрянет в чью-то игру. — Командир? — раздался за спиной голос Лара. Вон даже не оглянулся. Просто сунул телефон обратно в карман. — Ничего, — ответил он. — Личный вопрос. «Личный вопрос, — с иронией отозвался внутренний голос. — У тебя ещё есть на это право?» Он спустился с крыши. По пути отметил, как мышцы будто сами чуть напряглись — не от усталости, от готовности.  *** Улица между базой и домом, который обозначила смс, была почти пустой. Фонари работали через один. В витринах — темнота или заколоченные доски. Лишь в одном окне тускло горела лампа; силуэт человека мелькнул за занавеской и исчез. «Люди прячутся. И правильно делают». Воздух был холоднее, чем на крыше, — внизу всегда так. Запахи собирались: старая гарь, бензин, сырость подвалов. И что-то ещё. Слабый, почти неуловимый привкус. Кровь. Порох. Узнаваемый запах дешёвого мыла и кофе. Сердце снова толкнулось. «Пахнет ей. Или я уже схожу с ума». Он проверял каждый угол. Смотрел в окна, в слепые витрины, в переулки. Каждый шаг был контролируемым. Оружие — под рукой. Арбалет — за спиной. Нож — в кармане. Дом нашёлся быстро. Обычный офисный, шестиэтажный, с ещё целой, но давно не освежаемой штукатуркой. Дверь в подъезд была приоткрыта, замок — сломан. Крыша. Она написала именно «крыша». Он поднялся по лестнице — шаги мягкие, почти бесшумные. Каждый пролёт скрипел; каждый скрип он просчитывал заранее. На последнем этаже дверь наверх оказалась закрыта плохо — щель, как приглашение. Он вытолкнул её плечом — медленно, с контролируемым усилием. Ветер ударил в лицо. Крыша была открытой, без надстроек. Только низкий парапет по периметру, несколько бетонных блоков, ржавые останки старой рекламы. Тень отделилась от вентиляционной трубы так, как умеет только тот, кто привык жить в щелях между движениями. Не мираж. Не провал памяти. Она стояла в трёх метрах от него, живая. В мятой куртке, с мокрыми волосами, с синяком на скуле, с бинтом на запястье. Чуть похудевшая, чуть бледнее — но абсолютно, до последнего жеста, до последней дерзкой искорки в глазах — она. Мир на секунду перестал звучать. Ветер, город, стук собственного сердца — всё ушло куда-то на фон. «Живая». Мысль была такой громкой, что заглушила даже осторожность. Он шагнул вперёд, раньше, чем мозг успел сказать «стоп». Руки сами тянулись к ней. Она успела только коротко усмехнуться: — Ну здравствуй, командир… И утонула в объятиях. Он прижал её к себе резко, почти грубо. Так, как прижимают человека, которого вытаскивают из воды. Костяшки пальцев побелели, броня заскрипела. Он услышал, как у неё перехватило дыхание. «Слишком сильно. Отпусти. Ты сломаешь ей рёбра». Но руки не слушались. Где-то внутри что-то рвалось наружу — за два дня, за все ночи до этого, за тот взрыв, за ту пропасть. Глухая, тяжёлая, странная смесь: облегчение, почти физическая боль, ярость, нежность, страх. Она удивлённо выдохнула ему в плечо: — Вон… я, конечно, соскучилась, но я ещё живая, знаешь ли… кости там… внутри… Он моргнул, будто очнулся. Ослабил хватку, но не отпустил. Отстранился буквально на ладонь, чтобы посмотреть на неё. — Ты жива, — выдохнул он, как будто сейчас только убедился. — Ну, — она чуть наклонила голову, — выглядит так, да. Глаза — голубые, но сейчас особенно светлые, на фоне синяков. На правой скуле — рваный след удара. На шее — свежий шрам, тонкая царапина. На куртке — засохшие пятна чего-то тёмного. Не её кровь. Или её? Вон поймал себя на том, что хочет проверить, но удержал руку. — Как? — спросил он. Она хмыкнула, отвела взгляд на город, будто решая, с чего начать. — Помнишь, как мы летели? — спросила она. — Я, ты, пропасть, взрыв на пятках… Романтика века. Его чуть повело. «Не я. Ты и Калеб. Меня тогда Лар дёрнул назад». — Внизу оказался сюрприз, — продолжила она. — Природа решила не уступать в грандиозности людям. Там… колодец. Или шахта. Или чёрт его знает что. Вода. Глубоко и холодно. И очень, сука, болезненно. Она передёрнула плечами, будто снова почувствовала ледяную толщу. — Мы с Калебом, — она усмехнулась, — как две каменные болванки. Ударились, утонули, всплыли. Я успела подумать: «Ну всё, Кэт, допрыгались, романтика закончилась». А потом… — она пожала плечами, — вынырнули в каком-то техническом тоннеле. Ползли, кашляли, матерились. Выбрались хрен знает где. Судя по запаху — недалеко от старых очистных. Калеб сломал себе что-то. Я всё ещё не уверена, что именно. Но он ходит, значит, не критично. Она говорила легко. Слишком легко. Как всегда, когда рядом смерть. Но за каждым словом Вон слышал другой слой: было больно, было страшно, холодно, темно и тесно. — Дальше было скучно, — продолжила она. — Для меня. Для города — не очень. Ползком, пешком, в обход патрулей. Телефон умер геройской смертью в воде. Сим-карту похоронили там же. Полгорода закрыто. Магазины — на замках, связи — хрен. Пока нашла, у кого можно купить новый номер, пока выцепила твой… — она хитро прищурилась, — кстати, ты как обычно оставляешь за собой цифровой след, как «слон на снегу», хрен найдешь. — Это небезопасно, — автоматически отозвался он. — Играйся с древними в идеальный шпионский камень, — фыркнула она. — Я — человек. Мне нужен хоть один шанс тебя найти, когда ты снова полезешь в ад без шлема. Он смотрел на неё, пытаясь уловить момент, когда всё это перестанет быть сном. Она здесь. На расстоянии вытянутой руки. Живая. Смеётся. Привычно дерзит. Точно так же закатывает глаза. В груди появилось неожиданное ощущение — как будто кто-то изнутри снял железный обруч, который последние два дня стягивал всё вокруг сердца. — Ты… — он чуть наклонил голову, — могла дать знать раньше. — Могла, — согласилась она без сопротивления. — Но я была занята тем, чтобы не сдохнуть по дороге. И немного — тем, чтобы подумать, что скажу, когда тебя увижу. Она сделала маленькую паузу, а потом добавила, глядя прямо ему в глаза: — Например: «Какого чёрта ты орёшь «не смей» человеку, который делает единственное возможное в тот момент?» Он замер. Картинка — он, ошалевший от взрыва, летящих стригоев, её тонкий силуэт на фоне огня, его собственный крик, вырывающийся против его же правил — встала перед глазами с такой ясностью, будто это было секундой назад. — Потому что… — он на секунду по-настоящему задумался, — я не хотел, чтобы ты… исчезла там. Она дернулась бровью, чуть удивлённо. — Командир, — мягко сказала она, — ты знаешь, что это война? Люди тут исчезают постоянно. — Я знаю, — тихо ответил он. — Но… не ты. Слова вырвались сами. Без предварительного анализа. Без обкатки в голове. Повисли между ними, как проволока под током. Она смотрела. Секунда. Две. Ветер бил ей в лицо, унося волосы. На губах заиграла растерянная улыбка — такая, какую он видел у неё, кажется, впервые. Без привычной бравады. — Знаешь, — сказала она чуть глуховато, — это… очень плохое признание. С точки зрения инструкций по выживанию. — У меня нет инструкции на этот случай, — честно сказал он. Молчание на этот раз было другим. Не тяжёлым, а плотным. Город вокруг как будто отступил. Остались только они двое. Парапет. Ветер. Запах её кожи — тёплый, с примесью воды и металла. И его собственный пульс, который великодушно решил напомнить, что он не просто орудие, а организм. Она первой отвела взгляд, шагнула ближе к парапету, опёрлась локтями. Он автоматически занял место рядом — так, чтобы видеть и её, и горизонт, и пространство позади, если вдруг что. — Как там база? — спросила она, глядя вниз. Голос стал тише. — Как всегда, — ответил он. — Бетон. Вентиляция. Древние недовольны. — Чем именно? — скосила она глаза. «Всем», — хотел ответить он. Сказал: — Тем, что ты была там. Но довольны тем, что теперь тебя нет. Она усмехнулась, но без радости. — Значит, я им подарила минуту счастья, — сказала она. — Отлично. Всегда мечтала сделать день кому-нибудь настолько мерзкому. — Они считали тебя «шумом», — тихо добавил он. — Человеком вне системы. Неподконтрольной переменной. Для них твоя смерть —… решение проблемы. Она хмыкнула, не отрывая взгляда от улиц. — Это самая странная похвала, которую я получала в жизни, — сказала она. — Хотя, признаться, мне не нравится, что их устроила моя гибель. Как-то… мелко. Хотелось бы больше эмоций. — Они не радуются или огорчаются, они просто вычеркивают из списка, — ответил Вон. Она медленно выпрямилась, повернулась к нему лицом. Ветер отбросил волосы назад. В её глазах мелькнуло что-то новое — не просто злость или ирония. — А ты? — спросила она. — Ты уже вычеркнул? Он хотел автоматически ответить «мне некогда», «у меня нет на это полномочий», «я командир, я считаю потери». Но язык не повернулся. «Два дня. Два дня, когда город казался ещё пустее. Два дня, когда каждый коридор напоминал туннель с обрушившимся потолком. Два дня, когда в голове крутилось, что, может быть, впервые за долгие годы кто-то видел во мне не только оружие. И я это упустил». — Нет, — сказал он. — И, кажется, не смогу. Она моргнула. Лёгкие контуры усталости вокруг её глаз вдруг сделали её — ещё живее. — Тогда придётся жить, получается, — сказала она. — Чтобы не рушить тебе статистику. Она шагнула ближе. Буквально на полшага. Теперь между ними было не три метра, и не два, и даже не метр. Пространство сократилось до того, где чувствуется не только запах, но и тепло. Его организм всегда был горячее человеческого. Так устроены полукровки: внутри — постоянный пожар. Ему это обычно не мешало; наоборот, помогало в боях. Сейчас же тепло обострилось до грани. Он ощутил, как материя мира словно становится мягче. Как будто достаточно протянуть руку — и можно будет провести пальцами по линии её щеки. По любому из синяков. По шраму на шее. Она, похоже, подумала о том же. — Дай посмотрю, — вдруг сказала она и потянулась к его лицу. Он рефлекторно напрягся. Тело, привыкшее воспринимать любое движение в свою сторону как потенциальный удар, дёрнулось. Но он заставил себя остаться на месте. Её пальцы коснулись его скулы — осторожно, почти несмело, как будто проверяли, не из камня ли он. Под кожей ещё ныл след от удара, но боль была частью его привычной палитры. — Ты выглядишь хуже меня, — прошептала она. — Это достижение. — Ты… прыгнула в пропасть, — напомнил он. Голос хрипнул. — И вынырнула, — ответила она. — А ты два дня ходил по бетону, как привидение. Не надо спорить, я тебя представляю. Её рука скользнула ниже — по линии челюсти, к шее. Круглый шрам — след, оставшийся после обращения. У всех стригоев это место — самое уязвимое. У полукровок — тоже. Её пальцы едва коснулись этой полосы. Мир дернулся. Всё его тело среагировало так, как не реагирует ни на выстрелы, ни на удары. Внутри, глубоко, что-то словно вспыхнуло, прокатившись волной от горла вниз по позвоночнику. Жало, глубоко спрятанное, шевельнулось — не вырываясь, а лишь откликаясь на раздражение. Он стиснул зубы, прикрыл глаза на долю секунды. — Это… — она замерла, заметив его реакцию, — больно? Голос у неё тоже немного изменился. Стал мягче, ниже. — Очень… чувствительно, — выговорил он. — Не трогай резко. Я могу… — он чуть усмехнулся, — среагировать не так, как надо. — Не как командир? — приподняла она бровь. — Не как солдат, — уточнил он. Она не отдёрнула руку. Наоборот — кончиками пальцев чуть мягче провела по кругу шрама, будто изучая. Внутри у него всё стало огнём. Жало рвалось на микродвижения, но он держал его, как всегда. Контроль. Дисциплина. Но ещё никогда этот контроль не требовал таких усилий. «Отойди. Сейчас. Пока не поздно. Пока ты ещё можешь говорить нормально». Он попытался сделать шаг назад. Она положила вторую руку ему на грудь, уперевшись в броню. — Не уходи, — сказала она тихо. Без привычного смеха. — Я два дня считала, что ты… — она чуть закусила губу, — что ты там, наверху, решил, что я статистика. Позволь мне пять минут побыть чем-то… не статистическим. Слова попали точно. Он остановился. Её ладонь на груди ощущалась так, будто разделяла не одежду и броню, а кожу и что-то глубже. Тепло проникало туда, где у него, как он давно решил, уже ничего не оставалось человеческого. — Кэт… — выдохнул он. — Да, командир? — она подняла взгляд. Близко. Слишком близко. Он видел все оттенки цвета в её радужке, мелкие светлые точки вокруг зрачка. Видел, как поднимается и опускается её грудь. Как по щеке пробегает слабая дрожь — то ли от ветра, то ли от чего-то другого. «Скажи что-нибудь разумное. Скажи, что это неподходящее время. Скажи, что вы оба можете умереть завтра. Скажи…» — Не прыгай больше так, — сказал он вместо этого. — Если есть хоть один другой вариант. Она тихо усмехнулась. — Если будет, — ответила. — Обещаю. Хотя, учитывая мою удачу… — она чуть наклонила голову, — давай вообще так: если я снова пойду в пропасть — ты пойдёшь со мной. Мне как-то спокойнее, когда ты орёшь мне «не смей». Он хрипло рассмеялся — коротко, неожиданно для самого себя. Смех сорвался так, будто давно уже рвался. — Договорились, — сказал он. Она ещё мгновение смотрела на него. Потом совсем чуть-чуть подалась вперёд. Движение было медленным. Нарочито медленным. Как у человека, который даёт тебе всё время от мира, чтобы отступить, если ты не хочешь. Он не отступил. Губы соприкоснулись сначала почти невесомо. Он вдруг отчётливо понял, что не помнит, когда в последний раз целовался. В человеческой жизни, наверное, было нечто похожее — смазанные воспоминания о подростковых попытках, где было больше неловкости, чем смысла. После обращения — только кровь и задачи. Это было не похоже ни на то, ни на другое. Сначала он просто почувствовал её дыхание. Тёплое, чуть сбивчивое. Лёгкий вкус чая, который она, вероятно, пила до выхода. Соль кожи. Чуть-чуть железа от невидимой, ещё свежей царапины на губе. Язык — слишком чувствительный орган у стригоев и полукровок — откликнулся сразу. Как будто вся ротовая полость стала центром вселенной. Он боялся двинуться, боялся сделать что-то не так, слишком резко, слишком… чужеродно. Она сама углубила поцелуй первой. Осторожно, но настойчиво. Как будто знала, что если оставить всё на его инициативу, он отступит. Его ладонь сама легла ей на спину — между лопаток. Он почувствовал под пальцами тонкую, упругую линию мышц. Её тело было тёплым, живым, чуть дрожащим. Она подтянулась ближе. Куртка смялась. Между ними не осталось почти никакого расстояния. Контроль, которым он так гордился всю жизнь, начал трещать. Голос в голове, строгий, выученный, командирский, кричал: «Остановись. Это слабость. Это то, чем тебя будут держать за горло». Другой голос — тот, который последние годы он тщательно глушил, — тихо произнёс: «Я устал быть только сталью». Поцелуй стал глубже. Он почти физически чувствовал, как язык впитывает каждую ноту её вкуса. Как по нервам проходят искры при каждом касании. Он сдерживал жало так, как никогда не сдерживал его в бою — держал изнутри, словно держал зверя за шею, не позволяя ему вырваться даже на миллиметр. Она чуть отстранилась — ровно настолько, чтобы вдохнуть. Лоб остался прижатым к его. — У тебя… — она улыбнулась совсем близко, — температура как у печки. Я сейчас пожарюсь. — Плохая… — он тоже сделал вдох, — перспектива? — Зависит от компании, — ответила она, не открывая глаз. Он почувствовал, как у него внутри начинает копиться смущение — странное, подростковое, абсолютно неуместное для того, кто уже десятилетиями рубит головы монстрам. Но это смущение было… почти приятным. — Я… — он хотел извиниться. За что? За то, что едва не сломал ей рёбра. За то, что не смог спасти её от прыжка. За то, что целует её сейчас здесь, на крыше, в городе, который трещит по швам, вместо того чтобы планировать следующий удар. Или за все сразу? Она открыла глаза, глянула прямо ему в лицо. — Не начинай, — сказала. — Если ты сейчас скажешь «прости», я тебя ударю. — За что? — всё-таки спросил он. — За всё, — честно ответила она. — За то, что не дал мне умереть тогда, под завалом. За то, что сейчас живой. За то, что смотришь на меня вот так. За то, что… — она на секунду запнулась, — что ты есть. Давай так: ты не извиняешься — я не делаю вид, что мне всё равно. Он кивнул. Это было странное, но неожиданно точное соглашение. Они ещё какое-то время стояли, прижавшись лбами. Ветер играл в их одежде, город шумел внизу. Вон впервые за долгое время позволил себе не думать ни о Древних, ни о Хозяине, ни о сетях заражения, ни о статистике. Только о том, что её дыхание скользит по его коже. Что её руки всё ещё лежат на его груди. Что его собственные пальцы запомнили линию её спины. Он знал, что это не навсегда. Что будет новый приказ. Новая вылазка. Новые гнёзда. Что Хозяин уже чувствует, что его сеть порвали, и будет отвечать. Что Древние не обрадуются, узнай они, что «шум» оказался живым, ещё и целуется с их командиром на крыше чужого дома. Но, стоя здесь, на ветру, на этой хлипкой, но настоящей крыше, он позволил себе одну роскошь, о которой давно забыл: поверить, что прямо сейчас — достаточно. Он выдохнул, почти неслышно: — Каталия… — Да, командир? — отозвалась она — и в этом «командире» было куда больше, чем просто должность. — Не делай так больше, — сказал он. — Пожалуйста. Она улыбнулась — по-настоящему. Без бравады, без маски. — Постараюсь, — ответила. — Но я — как бомба. Со мной всегда есть риск. Он усмехнулся. — Тогда, — сказал он, — я буду рядом, когда ты в следующий раз решишь взорваться. — Сделка, — сказала она. И, кажется, впервые за очень долгие годы Вон почувствовал: то, что он не один. А есть то, ради чего вообще стоит продолжать вставать по ночам и идти в очередной туннель.