Часть 25

Две недели после завода потянулись так, будто кто-то тянул время за хвост и забыл отпустить. Город за это время не стал ни тише, ни спокойнее. Наоборот — словно начал тихо лихорадить. Ночами над кварталами чаще выли сирены, то там, то тут вспыхивали локальные перебои света, метро пару раз «временно приостанавливало движение по техническим причинам», а в новостях это называли то всплеском преступности, то «точечными техническими сбоями». Каталия смотрела на всё это из своей квартиры. Не с крыш, не из переулков, не из подземных ходов, а из собственной гостиной — и это уже само по себе казалось издевательством. Вон тогда, на крыше, сказал это как приказ. Спокойно, твёрдо, почти не повышая голоса: — Ты засвечена для Хозяина. Он чувствует тебя. Пока он занят зализыванием ран после завода — ты сидишь дома. Без одиночных вылазок. Без «я только одним глазком». Поняла? Она, разумеется, усмехнулась, фыркнула, назвала его параноидальным контрол-фриком — но всё равно кивнула. Потому что в глубине души, понимала: он прав. Если Хозяин пометил тебя как «интересный объект», бегать по ночному городу с бомбой в рюкзаке — не самый умный квест. И всё же. Сейчас, в третий раз за час обойдя маленькую квартиру по кругу — кухня, гостиная, балкон, ванная, — она уже почти физически ощущала, как внутренний мотор барахлит от холостого хода. — Ещё день такой жизни — и я пойду сдаваться стригоям добровольно, — пробормотала она, уткнувшись лбом в холодное стекло. — Хоть какое-то разнообразие. Снизу тянуло влажным асфальтом и мусорными баками. Машин было мало. Людей — ещё меньше. Те, кто всё же спешил мимо её дома, шли, втянув головы в плечи, не задерживая взгляд ни на чём. Город, который всегда гудел, теперь больше рычал — тихо, изнутри. Хозяин шевелится, отметила она. Просто не так явно, как ему бы хотелось. Она отлипла от окна, вернулась в комнату и машинально взяла телефон. Экран загорелся, выдав привычный список уведомлений: пара рассылок от магазинов, несколько непрочитанных новостей, короткое сообщение от Софии: София: «Жива?» Каталия ухмыльнулась. Переписка у них за эти две недели выглядела примерно так: София спрашивает «жива?», она отвечает «жива» и добавляет какую-нибудь херню вроде «не скучай, ещё успеешь от меня устать». София не успокаивалась, но хотя бы перестала каждые два часа требовать отчёта «ты там точно не на передовой?». Она сама виновата, если что. Потому что в первый же день, как выбралась из колодца под заводом, первым делом не к врачу пошла, не к Вону, а к Софии. Она тогда еле доползла до её квартиры: мокрая, в грязи, с содранными до мяса пальцами и ощущением, что лёгкие доселе были роскошью, а теперь превратились в несмешной open-air аттракцион. София открыла дверь не сразу — с секундной задержкой, как человек, который уже привык недоверчиво относиться к любому стуку. Но когда дверь всё-таки распахнулась, первое, что сделала София, — выдохнула, как будто у неё из груди выдернули нож. Второе — врезала Каталии по плечу ладонью. — Ты… — голос дрогнул. — Ты… скотина. Ты жива?! Каталия хотела съязвить, что «сейчас уже не уверена, после твоего удара», но не успела — её просто утянули внутрь, прижали к груди так, что хрустнули рёбра. Она ожидала криков. Получила, а объятие. Сначала. А потом — крики тоже были. Громкие, со слезами, со сбившимся дыханием. — Ты вообще понимаешь, что я… — София бессвязно махала руками, промокая тыльной стороной ладони глаза, — два дня думала, что ты лежишь где-нибудь в канаве?! Что это ты — тот «ходячий труп»! Что ты… — голос сорвался в шёпот, — ушла в одно из этих твоих заданий и не вернулась, как все остальные… Каталия молча сидела на краю её дивана и позволяла ей кричать. Ей самой кричать не хотелось. Ей хотелось — лежать, слушать, как София срывается, и странно, болезненно радоваться, что кому-то реально не всё равно. — Ты хотя бы… — София выдохнула, устало облокотившись о спинку дивана, — могла мне смс отправить? Одно слово. «Жива». Без эмодзи даже. — Могла, — честно призналась Кэт. — Но у меня телефон утонул. И я думала… — она пожала плечами, — что, может, так будет безопаснее. «Цеплять тебя к тому, что творится внизу, — последнее, чего я хочу», хотела добавить она, но промолчала. София тогда долго молчала, просто сидела рядом, не отодвигаясь ни на сантиметр. Потом сказала тихо, почти у её уха: — Если ты ещё раз так исчезнешь, я тебя лично убью. Из медицинских побуждений. И обняла снова. Уже осторожнее. Но не менее крепко. С тех пор они держались на связи. София писала про пациентов — с непонятными потерями крови, с паническими атаками, с провалами памяти или уже зараженных. Про то, что начальство больницы предпочитает не замечать статистику. Про то, что ночные смены стали длиннее на вкус. Каталия отвечала коротко, но внимательно. Где-то внутри у неё шевелился тот же страх, что и у Вона: мир вокруг Софии сжимается, и рано или поздно круг сомкнётся. А пока — она сидит дома. По приказу полукровки, который умеет целоваться так, что у тебя на пару секунд выключаются инстинкты самосохранения. Мысли о крыше за эти две недели она пыталась отгонять, но честно, получалось так себе. Стоило выключить телевизор, телефон и свет — мозг подкидывал ей один и тот же кадр: он стоит в двух шагах, с этим своим спокойным, слишком внимательным взглядом. Потом — как будто у кого-то в голове переключатель щёлкает — и он уже не спокойный, а живой, почти отчаянный. Объятие — такое, от которого на секунду перестаёшь понимать, где заканчиваешься ты. Его голос шершавый, низкий, когда он шепчет «ты жива». И поцелуй… Блядь. Она плюхнулась на диван, закинув ноги на стол, и уткнулась затылком в спинку. Вон, конечно, молодец. Устроил ей личную программу защиты от Хозяина и одновременно — от самой себя. Потому что каждый раз, когда она вспоминала его рот, её собственное тело предательски вспоминало, что оно не только механика и порох, но и гормоны. — Прекрасно, Кэт, — пробормотала она, разглядывая потолок. — Дожила до того, что вляпалась в полукровку, у которого начальники — древние вампирские политбюро, а основной враг — ходячая чума на ножках. Очень перспективные отношения. Но при всём этом признавать, что соскучилась, было… неприятно честно. А значит — правда. Она потянулась за ноутбуком, который валялся на столе среди проводов и бумажек. Если не можешь устроить на улице войну — устраивай информационную в сети. Хотя бы чтобы мозг не заржавел. Сначала она листала привычную помойку новостей: официальные порталы, где под видом «метеорологической аномалии» писали про внезапные провалы грунта; местные форумы, где жаловались на перебои электричества и странные звуки ночью; пару конспирологических чатиков, где уже вовсю обсуждали «тайную эпидемию». Один ник особенно радовал: какой-то упорный чувак под каждым постом писал «Stoneheart всё купил, очнитесь». Название компании она видела и раньше. Строительные контракты, энергетика, инвестиции в инфраструктуру. Такое, на чём делают деньги старые белые мужики с хорошими адвокатами. Сейчас это слово всплывало слишком часто. Рекламный баннер: «Stoneheart Group — вкладываемся в будущее города». Новости: «Stoneheart модернизирует портовую инфраструктуру». Комментарий: «Stoneheart выкупил ещё один участок у реки». — Угу, — пробормотала она. — Вкладываются, блядь… В чужое будущее, которого уже не будет. Щёлкнула по одной статье, потом по другой. Имя мелькало одно и то же: Элдрич Палмер. Благотворитель. Филантроп. Инвестор. Основатель Stoneheart Group. И — самое интересное — старик. В одном из старых интервью, датированных ещё до всех этих странностей, он выглядел как типичный миллиардер под девяносто: кожа как пергамент, мешки под глазами, кислородная трубка, в глазах — усталое, цепкое, готовое умереть только на своих условиях выражение. Диагноз: редкое дегенеративное заболевание. Прогноз: неутешительный. Каталия пролистала дальше — нашла более свежий материал. На фото тот же человек. Те же черты лица. Тот же взгляд. Только, меньше морщин, плечи — ровнее, в руке — не трость, а стакан с водой. Никаких трубок. «Наш город достоин того, чтобы жить», — говорилось в подписи к интервью. «И я намерен сделать для этого всё возможное». Она откинулась назад, медленно выдыхая. — Ага. «Жить». Вот только кому. Человек, который по всем медицинским прогнозам должен был уже лежать в земле, внезапно ходит бодренько и размахивает чеком на миллиарды в поддержку инфраструктуры. В городе, где под землёй шевелится тварь, умеющая «обменивать» жизни. Иногда всё так очевидно, что даже обидно. «Палмер, — подумала она. — Ты, сука, с ним договорился?» Она начала копать дальше. Старые судебные дела, упоминания в новостях, слившиеся в сеть слухи. Палмер всегда был жадным — это бросалось в глаза даже из между строк. Инвестиции туда, где можно не только заработать, но и контролировать. Электросети. Водоканал. Метро. Порт. Если бы Хозяин выбирал себе идеального партнёра среди людей, выбор был бы очевиден. Пальцы сами набрали сообщение. Каталия: «У тебя там есть на радарах этот дед Палмер? Stoneheart. Кажется, он помолился не тому богу». Ответ пришёл не сразу. Она почувствовала, как внутренне напряглась: Вон давно предупредил, что не всегда сможет отвечать сразу. «Если я не читаю — это значит, что занят, а не умер». Но всё равно каждый раз, когда три точки на экране не появлялись дольше пяти минут, было неприятно. Наконец — вибрация. Вон: «Он давно на радарах. И да. Он выбрал себе Хозяина». Каталия уставилась на строки. «Он выбрал». В отличие от большинства, у кого выбора не было вообще. Каталия: «И что, вы его сейчас будете мягко осуждать? Или как?» Пауза. Вон: «Пока — следим за грузами. Stoneheart возит ему больше, чем показывает в отчётах». Она стиснула телефон сильнее. Грузы. Порт. Вода. Город, который и так уже трещит. — Ну охуенно, — сказала она вслух пустой комнате. — Значит, у нас официально на стороне Хозяина свой частный олигарх. Скуку как рукой сняло. На её место пришло другое — знакомое, чуть звенящее раздражение. Хотелось что-то сделать. Взорвать. Ударить. Хотя бы кого-нибудь толкнуть в метро. Но Вон в голове был жёстким, как железный штырь: «Ты — дома». — Ладно, командир, — пробормотала она. — Сиди дома, так сиди. Но мозги ты мне не запретишь выключать. Она снова принялась за статьи. Составляла в голове карту: где Stoneheart вкладывается, какие районы модернизируют, какие терминалы в порту отдали под «новый тип грузов». Всё это пахло войной другого типа — не тоннельной, не подземной, а вполне человеческой. С договорами и  банковскими переводами. И где-то там, наверху, Хозяин, наверное, снисходительно слушал отчёты Эйхорста о том, как люди сами строят ему магистрали. Эти две недели разорвали её жизнь на странные куски. Днём — окна, новости, редкие продуктовые вылазки по самым людным улицам, когда Вон разрешал «до ближайшего супермаркета и назад, без переулков». Ночью — мысли. О нём. О том, как он тогда, неожиданно для самого себя, попросил: «Не делай так больше, пожалуйста». Это «пожалуйста» приходило к ней в голову в тот момент, когда она меньше всего хотела быть мягкой. — Ты, Кэт, официально попала, — сказала она как-то, стоя под душем и чувствуя, как горячая вода забивает шум города. — В то, что наверняка закончится плохо. Ответа не было. Только вода и зеркала, на которых всё чаще она ловила себя с таким выражением лица, которое обычно видела у своих заказчиков после тяжёлых ночей: усталость плюс странный огонёк. *** Две недели для Вона пролетели наоборот — слишком быстро. Каждый день был забит до отказа. После завода Древние не дали им ни одного лишнего часа. Хозяин, по их словам, стал нервнее. Его сеть — собраннее. Он просчитал удар по заводу как «неприятную, но не смертельную потерю» и начал наращивать обороты. Первые несколько заданий были рутиной на фоне завода: зачистка небольшого гнезда в подвале заброшенного торгового центра; сопровождение группы людей, которых по приказу Древних нужно было эвакуировать из опасного района; поиск и устранение пары «нестабильных» полукровок, которые не выдержали перегрузку и начали вести себя больше как стригои. Вон делал всё это, как всегда, чётко. Внутри — с тем же уровнем напряжения, что и раньше. Но поверх всего теперь был ещё один слой: сознание того, что где-то наверху — маленькая квартира, в которой сидит человек, которому он приказал «не высовываться». Каждый раз, когда телефон тихо вибрировал в кармане, он чувствовал, как внутри откликается что-то странно тёплое. Каталия писала редко. По делу. Иногда бросала короткое: «Жива. Скучно. Твои Древние — зануды». Или: «Если я сдохну от безделья, это будет на твоей совести». Он отвечал ещё короче. Дисциплина не позволяла ему превращать служебный телефон в что-то, что Древние могли бы назвать «личным каналом». «Дисциплина, — мрачно усмехался внутри другой голос. — Ты уже перешёл ту грань, где это слово к тебе подходит». Отряду о том, что Каталия жива, он сказал на третий день. Они тогда сидели в общей комнате, кто-то ковырялся в оружии, кто-то смотрел новости без звука. Марек ругался на какой-то дешёвый сериал, где вампиры блестели. — Командир, — начал он, — если нас когда-нибудь снимут в кино, я лично приду и убью сценариста. — Тебе сначала пережить войну нужно, — заметила Элиана. Вон вошёл, не снимая броню. — На минуту, — сказал он. Голос сам принял командный тембр. Головы повернулись к нему. — По заводу, — произнёс он, — есть корректировка. Тишина сгущалась предсказуемо. Имя вслух никто не называл, оно зависло в воздухе. — Каталия и Калэб живы, — сказал он просто. Марек выдал сдавленный звук: — Да ладно?! Риорн резко сел ровнее: — Вы… вы уверены? — Вчера видел её, — коротко ответил он. — Жива. Покалечена, но ходит. Телефон утопила. У нее номер новый, но на связь вы с ней не выходите. Вообще. Для всех — она мертва. Элиана прикусила губу, но улыбка всё равно прорезалась: — Чёрт, — пробормотала она. — Даже под гнездом и взрывом не умерла. Упрямая тварь. — Не тварь, — машинально поправил Риорн. Марек, почесав шею, посмотрел на Вона внимательнее: — Командир… а Древние…? — Не знают, — отрезал Вон. — И не узнают. Это не обсуждается. Она — вне игры. Если кто-то вдруг решит, что ему жизненно необходимо её навестить — сначала поговорите со мной. И лучше — подумайте ещё раз. Он видел, как в глазах у Марека мелькнуло что-то вроде «да кто, я?», у Риорна — вспыхнула надежда, у Элианы — облегчение, спрятанное под привычным скепсисом. Лар уже знал, и тогда просто сказал: —  «Значит, у нас официально живой шум. Поздравляю». А теперь, услышав, как Вон говорит это отряду, только чуть кивнул. Он понимал больше, чем остальные, и это иногда раздражало. Личные мысли, как всегда, приходили к Вону только ночью. Когда отряд уже либо спал, либо хотя бы делал вид, что спит. Он сидел у себя, на краю койки, и смотрел в стену. Иногда — выходил на крышу. Там всё изнутри всплывало особенно ясно. Крыша того дома, на который он пришёл по неизвестному номеру, теперь стояла у него в голове рядом с залом Древних и заводской воронкой. Места, в которых он перестал быть только оружием. Он вспоминал то, как прижал её слишком сильно. Как почувствовал, что, если ослабит хватку, она снова исчезнет. Воспоминание об этом сжимало грудь сильнее, чем любое серебро. Вспоминал, как её пальцы прошлись по его шраму у основания шеи. Как внутри всерьёз пришлось держать жало, будто оно и правда пыталось вырваться на свободу. Как ей удалось дотронуться до самого хрупкого в нём — не зная даже, насколько. И поцелуй. Он всё ещё не понимал, как так вышло, что существо, созданное для войны, может так отчётливо помнить вкус чьих-то губ. Но времени на самокопание не давали. Через неделю после завода Древние позвали его снова — в зал, где камень был старше всего, что он видел наверху. На этот раз в мысленную картинку, которую они ему показывали, добавился новый контур. Человеческий. — Элдрич Палмер, — сказал Малхит. Имя вошло в голову, как игла. — Человек с большими деньгами. Вон увидел обрывки чужих воспоминаний: Палмер в больничной палате, хрипящий, с трубками. Палмер на конференции — бледный, но живой. Палмер в кабинете — помолодевший, с теми же глазами, но другим телом. Палмер, склоняющий голову перед чем-то тёмным. — Хозяин… сделал его своим проводником среди людей, — произнесла Аредия. — Он контролирует Stoneheart, а Stoneheart контролирует порты, электросети, часть подземной инфраструктуры. — Они возят… грузы, — добавил голос Сирин. — Мы чувствуем… запах. Металл, плоть, заражённая земля. Они распространяют сеть. Вон сжал челюсть. — Задача, — сказал он, когда поток образов закончился. — В порту, — ответила Аредия. — Сегодня ночью. Прибудет партия контейнеров под видом строительных материалов Stoneheart. Один из них — наш приоритет. Внутри — компоненты новой ветви сети Хозяина. Их нужно уничтожить. Людей… устранят твои бойцы. Стригоев, если будут, — тоже. Малхит чуть шевельнул длинными пальцами: — Не привлекай лишнего внимания. Но и не экономь себя. Их смерть — допустимая цена. «Людей». Должен был привыкнуть. Не привык. — Понял, — сказал он. Перед выходом он заглянул к Лару. Тот сидел в оружейной комнате, собирая арбалет. Его движения были как всегда точны. Только чуть медленнее. — Порт, — сказал Вон. — Stoneheart завозит что-то для Хозяина. Лар поднял на него взгляд — усталый, но ясный. — Люди, — добавил он. — С оружием. И, возможно, с сюрпризами от Хозяина. — Держись подальше от прямого огня, — сказал он вместо этого. — У Stoneheart денег достаточно, чтобы купить любые игрушки. — Вот именно, — Лар чуть криво улыбнулся. — Я хочу посмотреть, какие. *** Ночь в порту была вязкой. Море почти не шумело — только иногда поднимало волну, которая лениво ударялась о бетонные стенки. Огни на кранах мигали красным. Где-то гудела лебёдка, скрежетали цепи. В воздухе пахло солью, мазутом и тем, что Вон уже научился отличать на расстоянии: страх людей, вынужденных работать в ночную смену, и спокойное безразличие тех, кто думает, что держит за горло весь город. На контейнерах крупными буквами красовалась надпись «STONEHEART GROUP». — Ненавижу, когда враг подписывается так открыто, — пробормотал Марек, устраиваясь за укрытием. — Это как если бы стригои вывесили баннер «Здесь мы». — Им можно, — отозвался Риорн. — Они всё равно считают, что мы не придём. — Мы пришли, — тихо сказал Лар. Он был чуть позади, в тени грузов, глаза блестели в темноте, как у животного, видящего больше, чем людям положено. — И не только мы. — Стригои? — уточнил Вон. — Не много, — Лар нахмурился. — Пара чувствуется. Но в основном — люди. Нервные. Хорошо обученные. Пахнут дорогим оружием и дешевым страхом. Вон кивнул. План был простой: двое остаются наверху, прикрывая с высоты; четверо подбираются ближе, закладывают заряд под нужный контейнер, уходят до взрыва. Всё — тихо, максимально без свидетелей. Stoneheart, конечно, думал иначе. Первый выстрел прозвучал, как хлопок по пустой консервной банке. Потом — сразу несколько. — Засекли, — бросил Элиана, прижимаясь к металлу. Серебряный болт её арбалета уже был наготове. — У них тепловизоры. Пули впились в корпус контейнера рядом с головой Марека; металл взвизгнул, посыпались искры. — Да чтоб вас, — выдохнул он. — У Stoneheart реально солидная охрана. На крышу ближайшего склада уже выбегали люди в чёрной тактической форме. Без опознавательных знаков, но на плечах — едва заметные нашивки с логотипом компании. У двоих в руках были винтовки с необычными насадками на стволах. — Это не простые гранаты, — сказал Лар, глядя туда, где светились их силуэты. — Пахнет… серебром. У Вона что-то холодно сжалось в животе. Серебряные гранаты. Против полукровок, которых официально не существует. — Лар, — начал он. — Я знаю, — перебил тот. — Буду держаться ближе к воде, там хуже обзор. Прогремел выстрел, граната описала в воздухе короткую дугу, ударилась о бетон, отскочила, прокатилась пару метров и взорвалась. Это было не похоже на обычный взрыв. Не глухой удар, а как будто разом разорвали несколько десятков металлических цепей. Вспышка — белая, режущая глаз. В воздух вылетело облако блестящих частиц — как мельчайняя стружка. Осколки серебра. Вон успел пригнуться, вжаться в бетон. Ощутил, как по броне прошлись горячие точки. Где-то за спиной кто-то выругался. Кто-то коротко вскрикнул. — Все целы?! — крикнул он. — Живы! — отозвалась Элиана. — Ногу только зацепило! — Я… — голос Лара прозвучал странно. Сухо. — Пока да. Вон обернулся. Лар стоял чуть в стороне, ближе к краю причала. На его форме были светлые следы — там, где в ткань вошли осколки. На коже под разорванным рукавом уже расползался уродливый серый ожог. В глаза ему ударил запах — знакомый с тренировок, но оттого не менее отвратительный: запах полукровки, которому по венам пошло серебро. — Лар! — выругался Вон. — Назад! — Позже, — сквозь зубы сказал тот. — Сначала — груз. Ещё одна граната ушла в воздух, на этот раз — со складской крыши по другой траектории. Вон, не раздумывая, рванул к Лару, схватил его за плечо и резко дёрнул вниз. Взрыв срезал кусок парапета там, где секунду назад была голова. — Я сам могу ходить, — процедил Лар, но уже слышно было, что дыхание у него сбивается. — Можешь, но после, — отрезал Вон. — Сейчас ты — приоритетный груз. — Я думал, это контейнер, — попытался улыбнуться тот, но улыбка получилась кривой. Их план в этот момент окончательно треснул. Стрелять пришлось не выборочно, а по живой силе. Охрана Stoneheart оказалась обученной, но не привыкшей к тому, что по ним стреляют в упор. Пару человек Вон и Элиана сняли почти сразу; остальные начали метаться, кто-то попытался вызвать подкрепление, кто-то — увести нужный контейнер. Марек, матерясь, ползком добрался до нужного номера, прикрепил заряд к нижней балке. Секунды тянулись вязко. В голове Вона одновременно были две картинки: номер контейнера, который должен исчезнуть, и лицо Лара, белеющее на глазах. — Готово! — прокричал Марек. — Таймер пошёл! — Отходим! — рявкнул Вон. Отход был не красивым — бег по открытому пространству под огнём никогда красивым не бывает. Кто-то оступился на гильзах, кто-то зацепился за трос. Вон тащил Лара, фактически нес его на себе — тот уже спотыкался, ноги не слушались. Серебро делало своё дело: там, где осколки вошли глубоко, кожа темнела, на шее выступили пульсирующие прожилки. — Командир, — прохрипел Лар, — ты меня сейчас уронишь. — Молчи — сказал Вон. Грохот взрыва догнал их, когда они уже достигли бетонной насыпи, за которой начиналась зона старых ангаров. Контейнер с логотипом Stoneheart взлетел в воздух на секунду, как нелепый железный кубик, а потом развалился, выплёвывая горящий, чёрный изнутри мусор. Вспышка осветила порт. На мимолётное мгновение всё вокруг стало словно днём. Вон успел увидеть, как несколько охранников падают, сбитые ударной волной. Стригои, которые прятались в тени, завизжали — огонь для них был так же неприятен, как серебро для них. — Цель уничтожена, — сухо отметил он для себя. Цена будет посчитана позже. На базу они возвращались в молчании. *** Медблок базы всегда казался Вону шуткой. Не потому, что там было смешно — как раз наоборот. Просто слово не подходило. «Медблок» — это что-то про чистые стены, стальные инструменты в упаковках, людей в белом. Здесь же была низкая комната с облезлой краской, одним прожектором под потолком, металлическим столом, который видел больше крови, чем половина моргов города, и парой шкафов с бинтами и пинцетами, без анестетиков и старыми, по сто раз использованными инструментами. Охотников не лечили. Их подшивали, чтобы не развалились по дороге в следующий бой. Всё остальное — дело регенерации и крови. Лар лежал на столе, как выброшенный на берег хищник. Куртка была разрезана, грудь и живот — сплошная карта ожогов, кровоподтёков и рваных ран. В нескольких местах кожа буквально вспучилась вокруг чёрных точек. — Чёрт, — пробормотал над ним медик. Из «медиков» тут были те, кто ещё мог держать пинцет, а не оружие, и не падал в обморок от запаха подгоревшей плоти. — Его разнесло как надо. Он поддел пинцетом первый осколок — тот застрял неглубоко, под кожей. Вынул. Положил в металлическую миску. Серебро зашипело, как капля воды на раскалённой сковороде. Комната наполнилась запахом горелого мяса и металла. Вон стоял у стены, не двигаясь. Сцепил руки за спиной, чтобы не было видно, как пальцы сами пытаются сжаться в кулаки. Одна идиотская секунда в порту — и теперь вот это. — Пульс скачет, — пробормотал медик, прижимая ладонь к шее Лара. Никаких аппаратов, никаких экранов. Только чужой опыт и тот факт, что полукровок он сшивает уже пятнадцать лет. — Организм держится, но… — он криво скривился. — Серебра слишком много. Он отодвинулся чуть в сторону, и Вон увидел остальное. Не поверхностные, не те, что можно выковырять из кожи, пока Лара ревёт от боли и шутит, а те, что глубже. Их видно по тому, как разошлись ожоги, по углу входных ран: осколки ушли внутрь. В брюшную полость. В грудную клетку. Вгрызлись в мышцы и сосуды. Каждый из них — маленький костёр, не дающий регенерации делать своё дело. — Кровь? — глухо спросил Вон. Вопрос звучал автоматически. Любой серьёзный бой у них заканчивался одинаково: кто уцелел — идёт к «банкам», к резерву крови; пьёт, пока не перестаёт шататься. Медик покачал головой. — Не поможет, командир, — сказал он. — Обычно да, вливаем — и через час уже бегают, как новые. Но сейчас… — он взял ещё один осколок, вытянул. Лар выгнулся, сквозь зубы вылетел сдавленный стон. — Серебро блокирует всё. Будем заливать — только ускорим процесс, оно разнесётся по системе. Вон молчал. Внутри какая-то часть уже знала ответ, но всё равно спросил: — Сколько? Медик даже не сделал вид, что не понимает, о чём речь. Посмотрел на Лара. На миску, где уже скопилось несколько шипящих осколков. На руки свои — в крови по кисти. Вздохнул. — Если повезёт… пара часов, — сказал он тихо. — Если нет — меньше. Тут всё зависит от того, сколько ещё сидит в нём глубоко. А туда я не доберусь. — Он мотнул головой. — Могу зашить, чтобы не истёк раньше времени. Могу оставить бинты и уйти. Это максимум. Пара часов. Вон поймал себя на том, что дыхание стало тяжелее. Как будто кто-то шаром набил грудную клетку изнутри. Пока он стоял здесь, мысленно ищя «решение», время уходило. Серебро делало своё дело. На столе Лар пошевелился. Казалось, он был без сознания, но полукровки редко уходят до конца, пока сердце бьётся. — Слышал, — хрипло сказал он, не открывая глаз. Губы растянулись в кривой подобие улыбки. — Сэкономим на банке. Хорошая новость. — Молчи, — тихо сказал Вон. — Я еще могу говорить, — упрямо ответил Лар. Каждая фраза давалась ему с усилием, слышно было, как резонирует боль под каждым словом. — Значит, рано молчать. Ты же сам нас этому учил. «Ты учил нас сражаться до конца.» Да, учил. А смотреть, на то, как друзья умирают от осколков, не говорил. Потому что надеялся, что пронесёт или сдохнут быстро. Медик ещё немного повозился, вытащил пару осколков, которые лежали совсем у поверхности. Потом отступил, вытер руки о испачканное полотенце. — Дальше — смысла нет, — сказал он. — Буду копаться — убью его быстрее, чем серебро. Организм и так на пределе. Пускай регенерация сделает, что может. Но… — развёл руками. — Чуда не будет. Чудес не бывает, хотел сказать Вон. Есть только физика и биология. И ещё — слова Древних, которые никогда не совпадают с желаниями. Он кивнул. Механически. — Оставь нас, — сказал он медику. Тот кивнул и выскользнул за дверь, прикрыв её. В комнате стало тише. Слышно было только дыхание Лара — неглубокое, рваное. Да как-то особенно громко — стук собственного сердца у него в ушах. Он подошёл ближе, стал рядом со столом. Лар открыл глаза. Чёрные, как всегда, но сегодня в них плавала странная, незнакомая смесь — боль, которую тот даже не пытался спрятать, и какое-то спокойное принятие, от которого хотелось выть. — Сколько, — спросил Лар, не моргая. Врать бессмысленно. Полукровки чувствуют, когда им осталось совсем мало. — Несколько часов, — ответил Вон. Лар кивнул. Словно кто-то сообщил ему погоду на завтра. — Это… неплохо, — выдохнул он. — Я думал, будет минута. Или две. Я успею хотя бы подумать, что сказать. — Ничего не говори, — отрезал Вон. Голос сорвался жёстче, чем он хотел. — Береги силы. «На что ты их беречь, идиот? Ему с этими силами — только лежать и чувствовать, как внутри всё прожигает серебром.» — Командир, — прошептал Лар, — когда я говорил, что… не боюсь боли… я… врал. — Он усмехнулся. Жёстко, некрасиво. — Сейчас… страшно, если честно. Не от смерти. От того, что… будет долго. Эти слова ударили сильнее любых цифр. Вон почти физически почувствовал, как что-то внутри него трескается. Я должен был стоять ближе. Я должен был увидеть гранату раньше. Я должен был закрыть его. Я командир — я отвечаю за своих. И снова смотрю, как их забирает война. — Я буду здесь, — тихо сказал он. — Пока… сколько получится. — Это… приказ? — попытался усмехнуться Лар. — Это всё, что я могу сделать, — ответил он. Тишина между ними стала плотной, но не гнетущей. Вон стоял, слушая его дыхание, считал удары сердца — чужого и своего. Каждое биение было, как отложенный выстрел. Через какое-то время дверь чуть приоткрылась, показалось лицо Марека. Он выглядел старше обычного. Элиана маячила за его плечом, глаза блестели так, как будто она тоже чувствовала, что к финалу им лучше приготовиться заранее. Риорн так и остался в коридоре, опираясь лбом о стену. — Как он? — спросил Марек, хотя ответ уже читался на лице командира. — Жив, — сказал Вон. — Пока. Марек сжал губы в тонкую линию. — Мы… тут, — добавил он. Неловко, по-детски. Будто предлагал помощь, которой не было. — Знаю, — коротко кивнул Вон. — Дайте ему… тишину. Они исчезли так же тихо, как появились. Сколько он ещё стоял там — он не знал. Время сжалось странной петлёй: каждая минута растянулась, а час пролетел как миг. Когда дыхание Лара стало чуть ровнее, но тяжелее, когда веки начали опускаться всё чаще, Вон понял: если останется здесь до конца, он не сможет уйти от того, что должен сделать дальше. Древние уже знали. Они всегда знают. Но протокол есть протокол — нужно принести отчёт. Признать вслух, что один из немногих, кого он действительно считает своим, сейчас гниёт изнутри от серебра. Зал Древних встретил его всё той же вязкой тишиной. Камень, старше войн, которым он служил. Воздух, густой, как кровь. — Лар, — сказал он без предисловий, опускаясь на колено. — Тяжело ранен. Резонанс трёх разумов сдвинулся. Они уже чувствовали это сами — по тому, как исказился общий фон. — Полукровки… — холодный голос Малхита прошелестел по его сознанию, — всегда были расходным материалом. Его линия… вырабатывается. Он отслужил свое. Вырабатывается. Как батарейка. — Серебро блокирует регенерацию, — сухо добавил Сирин. — Ему осталось… немного. Но пока он жив, он… чувствует. Его боль, его… распад относительно сети Хозяина… может дать нам данные. Его последние часы могут… послужить. Слова, которые он слышал десятки раз. Обычно они проходили по касательной: да, солдаты гибнут, да, линии обрываются. Война. Статистика. Сейчас они врезались, как те же осколки. — Он мой напарник, — медленно сказал Вон. Он не пытался сгладить тон. Пусть слышат. — Не инструмент. Не датчик. Не «линия». Это он стоял со мной во всех туннелях, когда ваши расчёты не сходились. Это он прикрывал мне спину, когда вы ошибались. И если вы собираетесь «использовать» его последние часы — вы будете делать это через меня. И будете помнить, что каждый из нас — не только черта в вашей схеме. На мгновение резонанс трёх сознаний качнулся. — Слишком много эмоций, — отметил Малхит. Фраза звучала почти привычно, как выговор нерадивому ученику. — Слишком много войны, — ответил он. — Это побочный эффект. Сирин шевельнулся: — Делай… как считаешь нужным. Только… не забывай задачу. Хозяин… расширяет сеть. Твои чувства… не отменяют этого. «Мои чувства не отменяют того, что вы вообще живёте за счёт того, что мы бегаем по тоннелям и ложимся под гранаты.» — Задачу я помню лучше вас, — сказал он. — Но есть вещи, которые я не буду отдавать вам на растерзание. Лар — одна из них. Они не стали спорить. Возможно, сочли, что спорить с той частью его, которая сейчас превратилась в сплошной нож, нецелесообразно. Возможно, и правда приняли решение переложить всё на него. Им не привыкать. — Иди, — сказала Аредия. — Время… течёт. Для вас — быстрее, чем для нас. Он поднялся, вышел из зала, чувствуя, как камень под ногами медленно отдаёт набранное за эти минуты напряжение. Коридор встретил его прохладой. Шаги глухо отдавались в бетон, как короткие удары. Он шёл, не особо разбирая, куда именно — тело само знало маршрут от зала Древних до медблока, до тренировочного зала и до крыши. На лестнице наверх он остановился. Взгляд упёрся в серую ступень перед собой, а мозг — в картинку. «Почему он вспомнил о Кэт?» За последние две недели он привык к тому, что она — как невидимый шум фоном. Смс с редкими, язвительными замечаниями. «Сегодня не умерла, ты будешь доволен». Ссылки на новости о Палмере с подписью: «Этот старый хрен явно что-то должен твоему Хозяину». Её смех, всплывающий в памяти в самый неподходящий момент. Поцелуй. Её пальцы на его шее. Он приказал ей сидеть дома. Дал ей это проклятое «оставаться в безопасности». Бросил в её лицо «ты теперь цель». И сам же каждые пару дней ловил себя на том, что хочет увидеть её на этой же лестнице, в коридоре, у тренировочного — где угодно. Лар для неё был не просто ещё один монстр с гладкой головой. Он был ей….другом? Боевым товарищем? Был тем, кто смотрел ей в глаза и говорил правду, нравится она ей или нет. Тем, кто держал город вместе с ними. Она всё равно узнает. Либо от него, либо когда в этом городе станет на одного полукровку меньше, а Лар исчезнет, как свечка в ветре. Он ненавидел, когда его заставляли выбирать между правдой и ложью, но ещё больше — когда он сам откладывал неприятное честное слово «позже». «Потом скажу.» И каждый раз «потом» оказывалось дырой, в которую кто-то падал. Сейчас «потом» у Лара сокращалось до часов. Он достал телефон. Экран вспыхнул знакомым холодным светом. Список контактов выглядел, как список мёртвых и живых одновременно. Вон пролистал быстро и остановился на имени. «Кэт». Он на секунду задержал палец, прежде чем открыть переписку. Последнее сообщение было от неё. «Палмер опять светится в новостях. Если ваш Хозяин с ним не связан, я сожру свою куртку. П.С. Не выходила из дома уже два дня. Скучно. Хочу кого-нибудь ударить.» Он вспомнил, как хотел было ответить на тот «П.С.» шуткой, но в итоге только написал: «Сиди. Это важно.» И потом несколько минут смотрел на это слово: «важно». Сейчас было кое-что поважнее. Он набрал текст медленно, очень внимательно, будто каждое слово могло стать ножом. «Кэт. Лара тяжело ранило серебряной гранатой. Много осколков вошли глубоко. Наши медики ничем не могут помочь, регенерация невозможна. Ему осталось пару часов.» Пальцы остановились над клавиатурой. Может, смягчить? Написать «сильно ранен», «положение тяжёлое», «может не выдержать»… Ложь. Завуалированная, но ложь. Он ненавидел её в других и в себе. Она заслуживает правду. Как бы ни хотелось спрятать её. Он добавил последнюю строку: «Он держится. Но… это конец.» Посмотрел ещё секунду. Будто надеялся, что слова сами обратно сотрутся. Потом нажал «отправить». Сообщение ушло, превратилось в серый прямоугольник. Никакого звука, кроме собственного сердца в груди. Он не ждал ответа — знал, что она прочитает почти сразу. Совсем скоро экран вспыхнет и покажет: «печатает…». Потом будет звонок, вопросы, поиск решения. А пока, он просто стоял на лестнице, с телефоном в руке, и впервые за долгие годы ощущал, как бессилен перед чем-то, с чем не может сражаться ни арбалетом, ни приказом, ни даже собственной дисциплиной.