Часть 26

Сообщение пришло в тот момент, когда Каталия в третий раз подряд перечитывала одну и ту же новость о Stoneheart и уже не понимала, что именно в ней ищет. Экран ноутбука светился сухими строками: «корпоративная ответственность», «стратегические поставки», «инвестиции в инфраструктуру». Между фотографиями гладких лиц и стеклянных фасадов у неё в голове настойчиво всплывало другое: если Палмер действительно работает с Хозяином, где это проявится первым? в логистике? в портах? в подземке? Телефон коротко дрогнул на столе. Она машинально потянулась, даже не отрывая взгляда от абзаца про «устойчивое развитие», и уже потом увидела текст. Номер — без подписи, но в этом не было необходимости. Достаточно одной строки. «Лар тяжелр ранен. Времени мало». Мир на секунду провалился в тишину. Буквы распались, как осколки: «Лар», «тяжело», «мало» — и никак не хотели складываться обратно в предложение. В груди что-то оборвалось, а потом ударило так резко, что перехватило дыхание. Нет. Нет, нет, нет. Пальцы сами нажали на имя в недавних вызовах. Он взял на третьем гудке. — Каталия. Голос Вона был ниже обычного. Хриплый, будто по связкам прошлись наждаком. Без фирменного спокойного металла, к которому она привыкла. В этом голоса было слишком много живого — и это пугало сильнее любого отчёта. — Что значит «времени мало»? — выстрелила она, даже не поздоровавшись. — Ты что, и по телефону теперь говоришь загадками? Конкретно, командир. Пауза. Секунда. Две. Она почти слышала, как он внутри себя перебирает слова, отбрасывая те, что ранят слишком сильно. — В порту был бой, — наконец сказал он. — Прибыл груз Палмера для Хозяина. Была засада. Ему прилетела граната с серебряной начинкой. Лар прикрыл ребят… — он запнулся, — осколков слишком много. Вошли глубоко. Он не регенерирует, серебро разъедает изнутри. Мы… не можем их вытащить своими силами. «Не можем. Не можем вытащить». — Насколько… — голос предательски дрогнул, и она стиснула зубы, — насколько мало времени? Молчание стало гуще. — Часы, — сказал он. — Не дни. В животе образовалась тяжёлая пустота. «Часы». Это не «подумать потом». Это «если сейчас не встанешь и не побежишь — потом будет поздно». — Куда ехать? — спросила она. — Кэт… — начал он. — Не «Кэт», а адрес, Вон, — рявкнула она. — Сейчас ты скажешь, что это «опасно», что я «под домашним арестом», что Древние там тебе в голове зудят. А я скажу: иди к чёрту. Так что давай сэкономим время и сразу перейдём к полезной части. Он выдохнул. Глухо, как будто по металлу ударили кулаком. — Ты под арестом, — всё-таки сказал он. — Хозяин чувствует тебя. Древние вообще не должны знать что ты жива. Особенно сейчас, когда Палмер… — Вон. — Она почти не повысила голос, но воздух вокруг стал холоднее. — Мой друг умирает. Твой напарник умирает. Если ты всерьёз думаешь, что я буду сидеть дома и скроллить новости, пока он там… — слова зашатались, она проглотила мат, — скажи мне адрес. Или я поеду и буду искать базу по запаху вашей кровавой романтики. Ты знаешь, что я найду. Ещё пауза. На этот раз — длиннее. Скажи. Если сейчас начнёшь играть в «защищаю тебя», я приеду, найду и убью тебя первой. — Ладно, — сказал он наконец. — Я вышлю координаты. Вход — через старый сервисный туннель у заброшенного склада. Я встречу тебя там. Но если увидишь хоть намёк на людей Хозяина — разворачиваешься и уходишь. Поняла? — Поняла, — ответила она. — Что если кто-то мне помешает — буду стрелять. На секунду в трубке мелькнуло что-то похожее на усмешку — короткое, сухое. — Жду, — сказал он. Она сбросила звонок, даже не попрощавшись. Телефон тут же пискнул снова — пришла локация. Она вскочила почти автоматически. Куртка, кобура, нож — движения тела опередили мысли. Уже возле двери в голову, как ледяной лом, врезалось одно имя. «Если я поеду и не скажу ей — она узнает потом. От кого угодно, от кого-то из них, из чёрт знает чего. И будет права, если пошлёт меня к чёрту». Она развернулась, нащупала в контактах знакомое имя, нажала. София взяла не сразу. На фоне слышался глухой фон телевизора, какой-то сериал, чьи голоса были слишком спокойными для этого вечера. — Алло? — сонно. — Не спишь, — констатировала Каталия. — Отлично. Просыпайся. Одевайся. — Кэт? — голос мгновенно стряхнул сон. — Что случилось? Вдох. Выдох. Слова в горле стали тяжёлыми, как свинец. — Лар, — сказала она. — Его тяжело ранили. Прилетело серебряной гранатой. Он не регенерирует. Вон сказал времени мало, возможно пара часов. Лучше было сказать сразу, без обёрток. Иначе она сама не выговорит. На том конце воцарилась тишина. Телевизор стих; София, кажется, даже не успела его выключить — просто перестала слышать. — Где он? — спросила София. Голос был ровным. Слишком ровным. Вот так она звучала, когда входила в реанимацию: спрятать всё, оставить только функцию. — На их базе, — ответила Кэт. — У охотников. У них… нет нормальных врачей. И нормального оборудования. Они обычно или регенерируют, или дохнут. Она слышала свой голос как через стекло. Сухой отчёт. Если бы она так озвучивала контракт, звучала бы одинаково. — И ты… — София замялась, — ты собираешься туда ехать? — Да, — сказала Каталия. — Даже если по дороге оторвут всё, что можно. — Она сглотнула. — И я… хочу, чтобы ты поехала со мной. Пауза. В этой паузе было слишком много. Сейчас она скажет «ты с ума сошла». Скажет «я врач, а не персонаж твоей войны». Скажет «я боюсь». — Зачем? — только и спросила София. — Потому что если кто-то в этом городе способен вытащить его — это ты, — жёстко ответила Кэт. — Если не вытащишь — хотя бы будешь рядом. Когда… — слова застряли, как кость в горле, — когда ему будет хуже. Он заслуживает хотя бы не умирать один в бетонной дыре. И ты это знаешь. София зажмурилась так, будто собеседница могла это увидеть. «Ещё одна смерть. Ещё одно «мы сделали всё, что могли». Ещё один человек, которого я не успела удержать за руку. Кэт уже «умирала» — два дня. Этого было достаточно». — Адрес, — сказала она. — Там опасно, — попыталась по инерции предупредить Каталия и тут же сама скривилась от собственной фразы. — То есть, да. Там база под землёй, полукровки, Древние. Хозяин где-то наверху ликует. Это худшая экскурсия в твоей жизни. — Адрес, — повторила София. Теперь в голосе появились трещинки. — Ты сказала, что он… что время… — вдох, — я не хочу, чтобы он умер. Мне хватило тебя. Я… не выдержу, если… Она осеклась, не позволяя себе договорить. «Я не выдержу, если вы оба уйдёте туда, куда я не могу дотянуться руками». — Ты сама говорила, — продолжила она уже привычным профессиональным тоном, — они спасают город. Мир. Что-то там ещё. Хорошо. Пусть спасают дальше. Я — не воин. Но если могу спасти хотя бы их — значит, буду это делать. Высылай координаты. Я возьму всё, что смогу пронести, и выезжаю. Каталия почувствовала, как внутри что-то отпустило. Она скинула ей локацию, схватила сумку и буквально влетела в коридор, захлопнув за собой дверь. — Вон, — пробормотала она уже на лестнице, — ты выбрал абсолютно не того человека, чтобы сажать «под домашний арест». В ответ тишина подъезда звучала как согласие. *** Город стёк в одну размытую ленту огней. Каталия гнала машину так, как давно себе не позволяла: чуть выше скорости, чуть резче повороты, чуть наглее по отношению к светофорам. Ночной Нью-Йорк истончился — улицы опустели, витрины погасли, редкие прохожие прижимались к домам. Всё остальное было мостами, тоннелями, мёртвыми площадями. София догнала её уже у заброшенного склада, который Вон отметил как точку входа. Она подскочила к машине на такси, с тяжёлой медицинской сумкой в руках, с заколотыми кое-как волосами и лицом, на котором не осталось ничего, кроме сосредоточенности. — Привет, — выдохнула она, и это «привет» прозвучало, как: «скажи, что успели». — Не знаю, — честно ответила Кэт. — Сейчас узнаем. Она хотела добавить что-нибудь вроде «ты хорошо держишься», но слов подходящих не нашлось. Вместо этого она взяла у неё часть сумки, не споря. Из тени склада отделилась фигура. При дневном свете Вон уже не выглядел бы человеком, но сейчас, под больным жёлтым светом одинокой лампы, его бледная кожа казалась почти такой же, как у любого вымотанного ночной сменой. Если не смотреть на глаза. И на шрамы. Броня на нём была всё ещё грязной — пятна крови, полосы гари, засохшая соль. — Время, — сказал он вместо приветствия. — Мы его тратим. — Тогда иди быстрее, — отозвалась Кэт. — Я с Софией, — продолжила она, поворачиваюсь корпусом к подруге. — Очень рад, — кивнул он. И на удивление — это не прозвучало формальностью. Просто очень уставшей правдой. — У нас… никаких условий. Это не больница. Но если ты решила попробовать — мы сделаем всё, что сможем. — Если я не попытаюсь, — ответила София, — врач из меня так себе. Веди. — Ты явно себя недооцениваешь, — пробурчала Каталия. Софи сказала это ровно. Но внутри, пока они шли за ним к неприметной двери в бетонной стене, голову наполняла совсем другая какофония: «Если я сейчас войду туда и увижу его уже мёртвым — что я сделаю? Скажу «сочувствую» этим существам, для которых он не просто «единица»? Скажу Кэт «я опоздала»? Могу ли позволить себе опоздать ещё раз?» Кэт шла рядом и чувствовала, как обе её реальности, человеческая и ночная, наконец-то пересекаются. Вот она ведёт Софию в глухой сервисный проход, за ржавую дверь, туда, где бетон пахнет мраком, кровью и древней силой. Добро пожаловать в мою вторую работу, доктор. *** База всегда встречала одинаково: холодный воздух, гул вентиляции и ощущение, что ты шагнул в чужой организм. Но сегодня, когда в коридоре появились две живые, тёплые, человеческие фигуры, в этом организме что-то заметно дёрнулось. Охотники, которых они встретили по пути, замедляли шаг, провожая их взглядами. — Люди, — прошептал кто-то. Удивление было почти детским. — С двумя руками и ногами, — так же тихо, но зло отозвалась про себя Каталия. — Чудо дня, блять. Вон не комментировал. Он просто шёл первым — и этим задавал тон: они здесь с его разрешения. Они здесь под его ответственность. Комнату, которую на базе величали «медпунктом», легко было бы принять за склад. Старая железная кушетка, пара прикрученных к стене ламп, стол, заваленный бинтами, склянками не понятно с чем и какими-то инструментами, больше подходящими для грубой полевой обработки ран, чем для настоящей операции. Провода, скотч, импровизация. И запах. Кровь даёт свой аромат. Кэт знала его слишком хорошо: свежий, тёплый, приторно-аммиачный, гниющий… Но этот был другим. В нём чувствовалось что-то режущее, холодное. Лар лежал на кушетке. Впервые за всё время, что она его знала, он казался… маленьким. Не физически — тот же рост, те же мышцы. Но что-то в нём сжалось, как будто тело пыталось защитить от боли хоть что-то, зажав внутрь. Кожа стала светлее, чем у обычного полукровки. На ней вспухли точечные раны, сероватые ореолы — места, куда вошли осколки. Некоторые серебряные крупинки были видны прямо под кожей — мерзко поблёскивали в свете ламп. В других местах серебро зарывалось глубже; ткань вокруг них серая, словно обожжённая изнутри. Грудная клетка поднималась часто, неглубоко. Глаза были открыты. И это ударило сильнее всего. В них — столько боли, что у Софии в груди что-то скрутило. Она видела боль каждый день. Но это… Серебро жгло его изнутри, каждый вдох становился огнём. И поверх этого — кривоватая, упрямая попытка улыбки. — Доктор, — хрипло сказал он, увидев её. — Я, кажется, просрочил запись. Голос дрожал, но шутка подала знак: он всё ещё он. София сделала вдох. Это он. Тот, который присылал идиотские сообщения ночью. Тот, кто пытался шутить про мою работу. Тот, кто писал: «Если когда-нибудь увидишь, что за тобой кто-то следит и это не я — беги». И этот же человек, — да именно человек, потому что в нем больше человечности, чем в некоторых людях, — сейчас лежит на железном столе, прожигаемый серебром, и всё равно делает вид, что всё нормально. Я его ненавижу. И люблю. И не дам ему умереть. Не сейчас. Она поставила сумку на стол. — Помолчи, пожалуйста, — сказала она ровно, надевая перчатки. — У меня и так достаточно причин убить тебя по неосторожности. — Я всегда знал, что ты меня пришьёшь, — прошептал он, уголки губ дёрнулись. — Просто не думал, что буквально. Кэт стояла у изголовья, пальцы вцепились в металлическую раму. «Если ты сейчас умрёшь, кролик, я… я даже не знаю, что сделаю. Взорву базу. Зарежу всех Древних. Вон меня не удержит. Мир мне не удержать. Лучше не проверять». — Что у вас есть? — спросила София, уже переходя в привычный режим. — Ничего, — честно ответил Вон. — Мы обычно зашиваем только то, что не зарастает. Регенерация справляется с остальным. Здесь… регенерации нет. — Анестезия? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Не действует, — сказал Лар сам. — Мы такие… особенные. — Не язви, — отрезала она. — Это хуже, чем плохая шутка. В её голосе вспыхнула злость. Не на него — на систему, на серебро, на эту каменную нору. — Ладно, — она осмотрела раны внимательнее. — Так. Я не вытащу всё. Это невозможно в таких условиях. Но если убрать крупные осколки, особенно те, которые сидят рядом с крупными сосудами и сердцем, есть шанс, что его собственная регенерация подхватит остальное. Чуть-чуть. Ему всё равно будет больно, но он перестанет… гореть изнутри. — Шанс, — глухо повторила Кэт. — Шанс — это уже что-то. «Когда тебя уже списали в потерянные по ведомости Древних, слово «шанс» звучит почти как «чудо»». — Мне нужны инструменты, — продолжила София. — Любые щипцы, пинцеты, зажимы. Чистая вода. Свет, как можно ближе. И… — она перевела взгляд на Каталию, — помощник. Который не будет падать в обморок от этого месива. — Нашла, кого спрашивать, — фыркнула Кэт. — Я здесь умею лучше всех не падать. Вон кивнул и исчез в коридоре, чтобы собрать всё, что можно выпросить и выдрать из местного «арсенала». Вернулся быстро: старые пинцеты, несколько хирургических щипцов, бутылки с чем-то похожим на физраствор. «Это не операционная. Это гараж. А мы сейчас будем чинить не машину, а живое существо, которое при этом будет все ощущать». София стиснула зубы. — Готовы? — спросила она у Лара. — А выбора… — он попытался усмехнуться, лицо дёрнулось, — как обычно, нет? — Как обычно, — сказала она. — Если будет слишком… — она запнулась, понимая бессмысленность фразы про «слишком больно», — кричи. Я всё равно ничего не смогу сделать, но хотя бы не буду удивляться. — Кричать при девушках… — он резко втянул воздух, когда первый металлический наконечник коснулся раны, — не в моём стиле. *** София работала вслепую. Серебряные осколки были мелкими, острыми, как стекло. Они застряли в мышце, между рёбер, рядом с мелкими сосудами. Каждый раз, когда пинцет цеплял холодный край, тело Лара дёргалось, будто через него пропускали ток. «Не дрожи. Не промахнись. Не тронь лишнее. Если заденешь артерию — он истечёт кровью у тебя на руках. Ты этого хотела? Нет? Тогда соберись, София. Это не кабинет, но это всё равно операция. Ты умеешь. Ты делала хуже. Только никогда — на том, кто тебе… кто тебе небезразличен». Руки помнили отработанные движения: прижать, вытащить, промыть, остановить кровь. Но мозг при этом кричал: это Лар. Это не «пациент №7». Это человек, который писал тебе “ты сегодня ела?” в три ночи. Каталия стояла рядом, как продолжение её рук. — Держи здесь, — коротко говорила София. — Так. Не тряси. Молодец. Ещё. Кровь Лара была густой, белесая, как молоко, не такая как у человека. Она шла не фонтаном, а вязким потоком, и от каждого плеска руки девушки ещё сильнее понимали: их просто недостаточно. Кэт сжимала марлю, прижимала, поднимала, отбрасывала пропитанные лоскуты в таз. «Я привыкла заставлять людей кровоточить, а не останавливать. Интересный поворот, Кэт. Если сейчас дрогнешь — убьёшь его не хуже, чем те, кто кинул гранату». Лар иногда стонал. Иногда молчал, стиснув зубы так сильно, что на скулах проступали жёсткие тени. В голове у него всё смешалось: гул порта, вспышка, бросок вперёд, чтобы прикрыть младшего из отряда. Удар. Тьма. Потом — жжение, невыносимое, как будто внутрь тела влили расплавленный металл. «Вот это, наверное, и есть «настоящая боль», — попытался пошутить он про себя. — А я думал, хуже, чем жало, уже не бывает». Иногда он терял связь с реальностью. В этот момент голос Софии вытягивал его обратно. — Лар, — резкий шёпот над ним. — Не уходи. Ты мне нужен здесь. Не смей проваливаться. «Она сердится, удивлённо отметил он где-то на краю сознания. Значит, я ещё жив. Она злится только на живы»х. Каждый раз, когда София вытаскивала очередной осколок и бросала его в металлическую миску, тот шипел, касаясь металла. Звук отдавался в ушах, как насмешка. Вон стоял у стены и считал эти звуки. Каждый из них — кусок смерти, который мы из него вытащили. Сколько ещё осталось? Сколько — там, где мы не достанем? Эмоции внутри него были слишком плотными, чтобы их назвать. Вина — за то, что именно его приказ привёл отряд в порт. Ярость — на людей Палмера, на то, как дешево они бросают гранаты. Ненависть — к Хозяину, к его стратегии. И ещё кое-что, более тихое, но опасное: страх. Если он умрёт — я останусь один. Опять. Снова. И на этот раз — по-настоящему. *** Сколько продолжалась эта импровизированная операция, никто потом точно сказать не смог. Для Софии время стало цепочкой: «найти — ухватить — вытащить — остановить кровь — промыть — дальше». Для Лара — чередой вспышек боли и провалов. Для Кэт — постоянным напряжением пальцев и мыслей: ещё немного. Ещё один. Ещё выдержит. Для Вона — количеством шипящих осколков в миске и числом вдохов друга. В какой-то момент София остановилась. Лоб покрыт потом, перчатки насквозь в крови. На дне миски — россыпь серебра. Не всё, она знала это слишком хорошо, но самое крупное было извлечено. — Всё, — выдохнула она. — Больше — нельзя. Я начну убью его изнутри раньше, чем серебро. — Он… — начала Кэт, не замечая, как голос у неё сел. — Жив, — сказала София. — Пока — жив. Дальше как решит его организм. Если регенерация включится, оставшееся серебро будет уходить медленно. Ему будет больно. Но — это уже не часы. Это… — она устало усмехнулась, — проблема будущего. «Я не обещаю чудес, — подумала она. — Я просто вытащила его из прямой линии к смерти. Остальное — он сделает сам. Он умеет». Лар, похоже, услышал её даже сквозь туман. — Соф… — пробормотал он. Глаза были прикрыты, но губы дрогнули. — Если я выживу… я… буду ныть, что ты… мне руки криво зашила. — Если не выживешь, — ответила она, и по щекам вдруг потекло что-то горячее, — я тебя из могилы вытащу и сама добью. Спи, идиот. Он позволил себе провалиться. На этот раз — в сон, а не в провал. Тело перестало дёргаться. Дыхание выровнялось — насколько это возможно в его состоянии. София стянула перчатки, руки дрожали. «Он жив. Сейчас. Этого достаточно. Остальное — потом. Потом можно будет разбираться с Хозяином, Палмером и остальными. Сейчас — просто дыши, Лар». — Я останусь с ним, — сказала она, даже не оглядываясь. — Кто-то должен следить за состоянием. А если он проснётся — лучше, чтобы рядом был знакомый голос. — Я тоже останусь, — тут же сказала Каталия. Он встретился с ней взглядом. В нём всё ещё стояло много: страх за неё, за их связь, за то, что Древние почувствуют её присутствие. Но рядом, в крови, на кушетке, лежал Лар — живой, но на грани. А склонившись над ним, вытирая лоб, тихо матерясь себе под нос, была София. «Пусть хотя бы она делает то, что умеет, — подумал он. — Спасает. Пока мы внизу играем в войну». — София, — тихо сказал он. — Спасибо. Она даже не повернулась. — Это не ради вас, — ответила она. — И не ради ваших войн. Это ради него. Но если вам от этого легче — можете считать, что я чуть-чуть спасаю мир. Кэт хмыкнула, устало, но почти с улыбкой. — Видишь, командир, — прошептала она, — у нас появился собственный ангел-хранитель. С дипломом и хуевым характером. *** Через какое-то время, когда руки Софии перестали дрожать, а дыхание Лара стало чуть ровнее, Каталия всё-таки вышла в коридор. — Пошли, — сказала она Вону, ухватив его за край бронежилета. — Куда? — спросил он, хотя уже подозревал. — Поговорить, — отрезала она. — Там я буду мешать, здесь — могу хотя бы орать. Коридор встретил их привычной пустотой. Бетон, редкие лампы, звук далёких шагов. И тот самый тяжёлый воздух, которым дышат те, кто живёт под землёй слишком долго. — Ну? — спросила она, облокотившись о стену. — Рассказывай. Почему у вас здесь вместо нормальной медчасти — вот это? — она кивнула в сторону комнаты, откуда доносился ровный и тихий голос Софии. — Почему вы таскаете полукровок на боевые выходы, а потом максимум, что можете предложить, — это старый пинцет, да физраствор? Он какое-то время молчал. Подбирал не только слова, но и честность. — Потому что для Древних мы — расходный материал, — наконец сказал он. — Они вкладывают в нас кровь, знания, инструкции. Мы выполняем работу. Если регенерация справляется — хорошо. Если нет… — он пожал плечами, и это беспомощное движение было странно видеть у него, — значит, линия оборвалась. Они не собираются тратить ресурсы на то, чтобы чинить сломанное оружие. Проще сделать новое. — Оружие, — повторила она. — Не люди. Не союзники. Не живые. Оружие. — Для них — да, — тихо сказал он. — Они слишком древние. Они по-другому не умеют. У них есть враг — Хозяин. Есть инструменты — мы. Есть цель — победить любой ценой. Всё остальное — шум. Слово «шум» ударило в неё, как пощёчина. — Я — шум, — сказала Каталия. — Лар — шум. Ты — шум. Город — шум. София — вообще фоновый шум на вашей войне. — В их системе координат — да, — он не стал лгать. — Я не оправдываю. Я… просто объясняю. — Оправдываешь, — упрямо сказала она. — Ты слишком долго с ними, чтобы не оправдывать, даже когда не хочешь. — Она оттолкнулась от стены, шагнула ближе. В голосе зазвенела сталь. — А я вот нет. Для меня это звучит так: кучка высохших богоподобных уродов решили, что имеют право решать, кому жить, кому умирать, кому мучиться ради их великой «цели». Они не ценят тех, кто за них идёт в мясо. Не ценят людей вообще. Не ценят вас. Не ценят его. Если бы не София, Лар умер бы сейчас на железном столе, как собака. И для них это было бы — нормой. «Он послужил». Она говорила тихо. Но каждая фраза врезалась в бетон. — Они так и сказали? — спросила она. — Про него? Он вспомнил слова Малхита, ровные, как холодная вода: «Полукровки всегда были расходным материалом. Он послужил». — Да, — ответил он. — Примерно так. Каталия закрыла глаза на секунду. «Если бы этот Древний сейчас стоял передо мной, я бы сунула ему эти осколки серебра в горло. Один за другим. Медленно». — Ты понимаешь, что это… неправильно? — спросила она, открывая глаза и вглядываясь в него, как будто пыталась вытащить ответ из самой глубины. — Что так нельзя? — Да, — сказал он. И на удивление себе — без паузы. — Понимаю. Давно. Просто… до сегодняшнего дня это было теорией. Она кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Тогда слушай. Она выпрямилась. Глаза сверкнули. — Я не охотник. Я человек. У меня нет ваших рефлексов, ваших приказов в голове, вашего «надо молчать и терпеть». И я скажу это вслух. Древние не боги. Они не имеют права решать, сколько боли должен выдержать тот или иной «ресурс». Они не имеют права считать, что человеческая жизнь — это просто переменная в их уравнении. Они не имеют права терять вас пачками, а потом говорить: «Ну, такова цена». Цена чего? Их собственного бессмертия? Она почти плевалась словами. — Если бы они хоть раз спустились сюда и посмотрели, как выглядит ваш «расходный материал» на столе, — продолжала она, — если бы хоть раз держали за руку того, кто дышит через кровь… Но они сидят в своём каменном зале и шепчут тебе в голову схемы и линии. И ты… — она ткнула пальцем ему в грудь, — принимаешь это. Потому что тебе больше не на что опереться. Потому что у тебя нет ничего, кроме их войны. Он не отпрянул. «Она права, сказал внутренний голос, который он так долго старался не слушать. Ты слишком давно живёшь по их правилам. И слишком давно знаешь, что они гнилы, чтобы продолжать молчать». — Что ты предлагаешь? — спокойно спросил он. — Свергнуть их? У тебя есть граната покрупнее, чем у Хозяина? — У меня есть рот, — отрезала она. — И факты. И твоё присутствие как свидетеля. И Лар, который там сейчас лежит живой только потому, что человек с улицы пришёл и сделал то, что они даже не подумали организовать. И у меня есть… — она на секунду запнулась, — какая-никакая совесть. Она сделала шаг к нему ещё ближе. — Отведи меня к ним, — тихо, но очень чётко сказала она. — В зал Древних. Прямо сейчас. Он моргнул. — Кэт… — начал он осторожно. — Это… — Опасно? — подсказала она. — Оскорбительно? Нарушает иерархию? Они могут меня убить? Могут тебя наказать? Могут закрыть базу? — Она пожала плечами. — Прекрасно. Зато если мы туда не пойдём, всё останется как есть. Лар выживет — и останется тем же «расходником», только с бонусом в виде постоянной боли. Вы продолжите идти в туннели. Они — продолжат считать, что имеют право жертвовать вами, как пешками. Я не говорю, что смогу что-то изменить. Но я, блядь, хотя бы попробую. Слово прозвучало в коридоре как выстрел. — Зачем тебе это? — спросил он. — Ты и так рискуешь жизнью ради нас. Ради города. Зачем ещё лезть в их логово? Они не слушают людей. Для них ты… шум. — Тем лучше, — усмехнулась она. — Я постараюсь быть самым громким шумом, который они слышали за последние пару веков. — Она наклонила голову. — И ещё. Ты правда думаешь, что после того, как они почти радовались моей мнимой смерти, я не хочу посмотреть им в глаза? Сказать: «Извините, ваша помеха пока не собирается исчезать»? Он смотрел на неё и понимал: остановить её нельзя. Можно только идти рядом или отступить и дать ей идти одной. «Если я её не отведу, она сама найдёт дорогу, — мрачно понял он. — И тогда всё будет намного хуже». — Это может быть… последним, что ты сделаешь, — сказал он. — Они действительно могут решить, что проще убрать тебя, чем слушать. Она усмехнулась, но на этот раз — без веселья. — Если это будет последнее, что я сделаю для вас — для Лара, для твоих ребят — я соглашаюсь, — сказала она. — Лучше умереть, сказав правду, чем жить в мире, где за тебя всё решают каменные боги. Она замолчала. Потом добавила, уже тише: — И ещё. Если они убьют меня — тебе не придётся больше мучиться с этой «проблемой» в виде непокорного человечешки, который вытворяет херню в твоей жизни. Он чуть дёрнул уголком губ. — Я уже понял, — сказал он, — что ты — не проблема. Ты — фактор. А с факторами приходится считаться. «И я не хочу, чтобы тебя убили», добавил он мысленно. Но это пока оставил при себе. Он вдохнул поглубже. — Ладно, — сказал он. — Я отведу тебя. Но ты идёшь рядом. Если я скажу «стой» — ты… — он встретился с её взглядом и сам усмехнулся, — попытаешься не слушать. Я знаю. Но хотя бы попробуй. — Попытаюсь, — серьёзно кивнула она. — Но ничего не обещаю. Они молча двинулись по коридору. Позади, за дверью, София сидела рядом с Ларом, держа его за руку. Там, в запахе крови и серебра, маленькая человеческая женщина сейчас была щитом между жизнью и смертью для полукровки, которого Древние уже почти списали в убытки. Впереди — каменный зал, где существа, считающие себя богами, чертили свои схемы. Между этими двумя полюсами шли они: командир охотников и «досадная искра», которую никак не удавалось потушить. Глава закончилась на их шагах вниз. Война с Хозяином продолжалась. Но вместе с ней начиналась ещё одна — за право тех, кто воюет, оставаться не «расходным материалом», а живыми.