Часть 28

Просыпаться было больно. Не так, как после драки или падения — к этому телу она привыкла давно. Это было похоже на похмелье после бесконечной ночи, только пила не она, а её голова. Каждый нерв нылил, будто по нему прошлись наждачкой. В висках стучало. Челюсть казалась чужой. Глаза долго не хотели открываться, как будто веки кто-то подшил изнутри. Сначала к ней вернулся звук. Низкий гул вентиляции. Тихий, размеренный — будто само здание дышало. Где-то дальше, в глубине — глухие отголоски шагов, далёкие, неопасные. Поблизости — мягкое, почти ровное дыхание ещё одного живого существа. Едва уловимый, почти стерильный запах оружейной смазки. И ещё что-то — знакомое. Тёплое. Как будто воздух пах тем, кто в нём привык жить. «Это не моя квартира», — лениво отметила она, даже ещё не шевельнувшись. Попыталась пошевелить пальцами — получилось. Ноги — на месте. Тело — целое. Не подвешено, не привязано. Лежит… на чём-то мягком. На кровати. Сознание, как плохо настроенный проектор, отмотало назад последние кадры: зал Древних, каменный пол, их голоса — вязкие, ползущие. Собственный голос, который бросал им в лицо всё, что накопилось. А потом пришла боль. Чужие воспоминания, как водопад из стекла. Войны, огонь, тьма, Хозяин. Вон, который держит её за руку, как за единственный канат, а потом падение и тьма. Она резко вдохнула и наконец открыла глаза. Потолок был низкий, серый, с трещиной в углу. Стены, как гладкий бетон, одна — заставлена металлическими шкафами. Напротив кровати стоял стол, на нём аккуратно сложенное оружие, разобранный арбалет, несколько отмытых до блеска ножей. В углу лежала броня, привычный чорный силуэт. «Комната Вона». Мысль пришла так же спокойно, как и все остальные. Просто стала фактом. Она повернула голову — осторожно, потому что мозг тут же ответил вспышкой боли. У стены, рядом с кроватью, на старом кресле, которое она раньше не замечала, сидел Вон. Сидел, как будто врос в кресло. Локти на подлокотниках, пальцы переплетены. Гладкая бледная голова чуть склонена вперёд. Глаза были тёмные, усталые, но удивительно ясные. Он не спал. И, судя по тому, как напряглись мышцы на его шее, не спал давно. Он смотрел на неё. И это было самым странным. Он смотрел так, как люди смотрят на что-то, что уже один раз потеряли и никак не привыкнут к тому, что это снова здесь. Как будто всё это время его держали за горло, и только сейчас понемногу отпустили. Она чуть шевельнулась, скривилась от боли и хрипло выдавила: — Ты выглядишь так, будто тебя катком переехали. Его губы дернулись. — Это ты, — спокойно ответил он. Голос был низкий, охрипший. — Косвенно. Она попыталась приподняться. Тело протестовало — особенно голова, отзываясь на любое движение вспышками белого света под веками. Мир поплыл, но не до конца. — Не двигайся резко, — сказал он, уже наклоняясь, чтобы подставить ладонь к её плечу. — Они загрузили в тебя слишком сильно. «Они» — это Древние. Картины войны и чужих жизней шевельнулись где-то на краю сознания, как сон, который лучше бы никогда не вспоминать. — Сколько прошло времени? — спросила она, злясь на собственный хрип. — Пару часов, — ответил он. — Может, чуть больше. Ты потеряла сознание у выхода. Я… — он замялся совсем на долю секунды, — донёс тебя сюда. Кровь ударила ей в лицо, как будто тело решило: «Прекрасный момент стесняться». — В свою комнату, — уточнила она, оглядываясь ещё раз. — Решил воспользоваться положением? Он спокойно выдержал её взгляд. — Здесь безопаснее всего, — сказал он. — Ближе всего к выходам. И… — он слегка отвернулся, — я хотел видеть, когда ты проснёшься. «Хотел убедиться, что ты вообще проснёшься», — услышала она между строк. Она откинулась на подушку. Ткань была жёсткой, но своей по-своему. Удивительно — в этом бетонном аду можно было почувствовать что-то вроде… дома. Если сильно постараться. — Ты всё время был здесь? — спросила она тише. — В основном, — ответил он. — Отходил ненадолго к Лару. — Как он? — резко спросила она, забыв про мигрень. — Не говори «стабильно», я тебя знаю. — Жив, — сказал он. — София вытащила большую часть серебра. Остальное… его организм пытается обработать сам. Регенерация началась частично. Это лучше, чем ничего. Он задумался на секунду, потом добавил: — Когда уходил, он пытался рассказывать ей анекдоты. Значит, хуже не стало. Уголки её губ дрогнули. — Если он переживёт это всё только ради того, чтобы рассказать мне ещё одну свою дебильную историю, я его сама убью, — пробормотала она. — Можешь не спешить, — отозвался Вон. — Он обязательно успеет. Повисла короткая пауза. Не неловкая, а скорее тяжёлая. Она уловила: он нарочно остаётся в плоскости шуток о Ларе, потому что следующая тема будет хуже. Она прикрыла глаза, на секунду собрав остатки сосредоточения. — Что… это было? — спросила она, не глядя на него. — Там, внизу. Когда они… — она поморщилась, — полезли мне в голову. Он откинулся на спинку кресла. Пальцы вновь переплелись в привычном жесте. — Они решили проверить тебя, — сказал он. — По-своему. Показали то, что обычно показывают только нам. Иногда то, что стоит за Хозяином. Их происхождение. Первую войну и циклы. То, что было до людей. И то, что будет, если Младший выиграет. Его голос стал медленнее. И чуть тише. — Они хотели сломать тебя. Или убедиться, что сломать можно. — Прекрасно, — устало сказала она. — И как, по их мнению, я справилась? Он посмотрел на неё. Долго и внимательно. — Ты выдержала дольше, чем некоторые из нас, — тихо ответил он. — Гораздо. Она фыркнула. Привычный защитный рефлекс. — То есть теперь я официально сертифицированный псих? Поздравьте меня, я прошла тест на совместимость с древним ментальным насилием. Он не улыбнулся, но в углу губ что-то дрогнуло. — Они признали, что ошибались, — добавил он. — В тебе. В том, что ты значишь для этой войны. Слово «значишь» легло на неё неожиданно тяжело. — Ошибались? — переспросила она. — В чём конкретно? В том, что я шум? В том, что меня выгодно считать мёртвой? — В том, что считали тебя помехой, — сказал он. — Независимой переменной. Сегодня они увидели, что твой хаос может защищать. Не только разрушать. Что ты способна смотреть на их войну и не сойти с ума… сразу. Она вздохнула. В голове коротко мелькнуло: «Поздравляю, Каталия, тебя официально признали достаточно ненормальной, чтобы участвовать в божественных разборках». — И это их «решение»? — спросила она. — То самое, которое они обещали показать, когда я буду готова? Он замолчал на секунду. Ясно, что этот вопрос он ожидал, но хотела бы не слышать ответ. — Частично, — сказал он. — Они… поняли, что без людей не справятся. Не в этот раз. Без тех, кто умеет действовать вне схем. У того, что они называют «решением», будет человеческое лицо. Возможно — твоё. Её брови поползли вверх. — Звучит как начало очень плохой сказки, — сухо заметила она. — «Жила-была девочка, и однажды несколько древних ублюдков решили, что её лицо будет частью их плана спасения мира». Чем там обычно заканчивается? — Меньшим количеством трупов, чем без этого, — спокойно ответил он. — Они ещё не показали мне всё. Но… — он опустил взгляд на свои руки, — я знаю их достаточно долго, чтобы понимать: когда они говорят «решение», они имеют в виду то, что потребует жертвы. Большой. И они рассчитывают, что кто-то из нас её понесёт. «Кто-то из нас» прозвучало так, будто вариантов немного. — Прекрасно, — хрипло сказала она. — То есть у нас есть выбор: либо нас всех съедает Младший, либо мы добровольно идём и ложимся под нож ради красивого слова «баланс». — Не только, — возразил он. — Есть третий вариант. — Какой? — она посмотрела на него пристальнее. Он выдержал её взгляд. — Мы идём с ними до конца, но по своим правилам, — сказал он. — И выбираем сами, чем готовы платить. Не позволяем им решать, кто считается «расходником». «О как!?», пронеслось у нее в голове. «Мы стали сами делать выбор капитан? А не слепо следовать чужим указаниям.» Она всмотрелась в него — и вдруг поняла: это не просто красивые слова для неё. Это его собственный тихий бунт. Глубокий, старый. Тот, который он годами держал внутри, исполняя приказы тех, кто не видел в нём ничего, кроме «эффективной единицы». — И ты правда веришь, что они это позволят? — спросила она. — После того, как ты сегодня в лицо послала их «нахуй», — сухо ответил он, — они уже позволили больше, чем я мог представить. Она усмехнулась — устало, но по-настоящему. — Надо же, — пробормотала. — Я думала, максимум пользы от моего языка — это портить вам нервную систему. Выходит, ненароком сдвинула вселенскую политическую карту. — Ты сделала больше, чем думаешь, — сказал он тихо. Она поймала в его голосе что-то ещё. Нечто, не имеющее прямого отношения ни к Древним, ни к войне. Она перевела взгляд на него и смотрела дольше, внимательнее. Он выглядел… выжатым. Не просто уставшим после боя — это она видела сотни раз. Сейчас в нём было что-то, словно его держали под прессом, пока он стоял рядом в зале, и он не имел права дрогнуть. — Что они делали с тобой, пока лезли в мою голову? — спросила она внезапно. Он чуть нахмурился — едва заметно. — Ничего, — просто ответил он. — Не пизди, — раздражённо сказала она. — Я не тупая. Я видела, как ты побледнел, даже для тебя это достижение. Они давили на тебя тоже. Он помолчал. Пальцы снова переплёл — привычный жест контроля. — Их давление идёт волной, — сказал он. — Если рядом кто-то ещё, он получает часть удара. Я… закрывал тебя, насколько мог. Это не героизм. Привычка. — Привычка кого-то закрывать, Вон? — мягко спросила она. Он посмотрел на неё. И в этот момент в комнате стало теснее. Будто воздух вдруг стал гуще. — Тех, кто важен, — ответил он. Слова прозвучали спокойно. Но внутри него на этих двух слогах что-то щёлкнуло. Он наконец-то сказал это вслух. Не «я тебя люблю» — он ещё не был готов произнести это даже самому себе. Но признал: она важна. Не как инструмент, не как союзник, не как тот самый «хаос», который полезен в войне. Как человек. Как точка, вокруг которой за последние месяцы закрутилась его внутренняя ось. Она едва заметно улыбнулась — так, как улыбаются, когда слышат то, чего давно ждали, но не рассчитывали услышать. — Я, знаешь ли, тоже привыкла тебя закрывать, — сказала она. — От собственных идиотских решений. — Получается… — он чуть наклонил голову, — как-то не очень. — Да ну? — фыркнула она. — А кто сейчас сидит у кровати и смотрит на меня так, будто я последний кусок нормального воздуха в этом подземелье? Он хотел сказать, что преувеличивает. Хотел спрятаться за привычное: «я просто следил за твоим состоянием». Но язык в этот раз не поддержал его. Он промолчал. И её глаза потемнели — от понимания. Между ними вдруг возникло то самое напряжение, которое обоим уже было знакомо. То, которое они тихо отодвигали то шутками, то заданиями, то войной. Сейчас отодвинуть было некуда. Она осторожно поднялась, опираясь на локти. Он тут же подался вперёд, чтобы поддержать её, но она не дала. Делала всё медленно, проверяя, не подведут ли ноги. Мир поплыл ещё раз, но устойчиво вернулся на место. — Ненавижу это, — пробормотала она. — Ощущать себя, как после трёхдневного запоя, при том, что я даже не выпила. — Это последствия контакта, — сказал он. — Мозг пытается упорядочить то, что в него вылили. — Пусть поторопится, — буркнула она. — У меня, знаешь ли, тоже есть планы на жизнь. Она спустила ноги с кровати. Стоять ей пока было рановато, но сидела довольно ровно. Он автоматически сел ближе — на край матраса, на расстоянии вытянутой руки. И это расстояние внезапно стало невыносимым. Она смотрела на него — прямо и спокойно. Но в этом спокойствии сейчас было больше честности, чем во всех их прошлых подколках. — Знаешь, что самое странное, — сказала она, — в том, что они мне показали? — Что? — спросил он. — Что посреди всех этих войн, бесконечных циклов, разрушений и прочего вселенского ада… самое страшное было не это, — она чуть усмехнулась. — Самое страшное было увидеть, как ты исчезаешь. Как будто твоя линия обрывается в их схеме. Они показали мне несколько вариантов будущего, Вон. В некоторых тебя не было. Лара — тоже. И в какой-то момент я поймала себя на том, что мне вообще похер, что будет с миром, если вас там нет. Она произнесла это легко, почти с привычной хрипотцой. Но каждое слово било точно в сердце. Он застыл. Внутри что-то сдвинулось. Тот самый каменный блок, который столько лет прикрывал всё внутри, что могло считаться чувствами. — Ты… — голос сорвался. Он прочистил горло. — Ты правда так думаешь? — К сожалению, да, — честно ответила она. — Для вселенной это, наверное, плохая новость. Для меня — единственная честная. Она протянула руку. Сделала это просто и прямо. Как будто между ними не было ни Древних, ни войны, ни его дисциплины. Её пальцы легли ему на щёку. Прикосновение было лёгким. Но его тело отреагировало на него так, будто к нему приложили раскалённое железо. Кожа под её ладонью загорелась. Внутри, где-то возле того самого шрама на шее, шевельнулось жало — едва заметно, изнутри. Он уже знал: любое её прикосновение в этой зоне превращает его самоконтроль в тонкое стекло. Она провела пальцами от скулы вниз, к линии челюсти, потом к шее. Как будто сознательно искала этот круглый след, через который когда-то прошла его первая трансформация. Её пальцы задержались на нём, мягко, осторожно. Мир сузился до этого касания. Огонь прошёлся от точки контакта по всему позвоночнику. Вон сжал зубы, мышцы на шее напряглись. Жало внутри отозвалось резким, почти болезненным рывком, рвущимся наружу — и он привычным усилием воли загнал его обратно. — Точно не больно? — тихо спросила она. — Нет, — выдохнул он, и это была чистая правда. — Не больно. Просто… это слишком чувствительное место. Она чуть наклонилась ближе. Он чувствовал её дыхание — тёплое, с лёгким привкусом стресса и дешёвого кофе. Чувствовал, как его собственный пульс, обычно стабильно ровный, срывается в неровный, почти человеческий ритм. — Скажи, если ты не хочешь, — прошептала она. Он посмотрел ей в глаза. В них было всё, чего он боялся и чего ждал: огонь, страх, нежность, злость, желание. Жизнь. «Если я скажу «нет», — пронеслось в голове, — это будет не про осторожность. Это будет про трусость». Он потянулся к ней сам. Поцелуй вышел сначала неловким. Просто потому, что он слишком долго думал, что забыл, как это. Касание губ к губам — осторожное, почти исследующее. Он боялся надавить, боялся ранить, боялся не сдержать свою силу, которую обычно привык не сдерживать в бою. Её ладонь, всё ещё лежащая на его шее, чуть сильнее сжалась. Вторая поднялась, упёрлась ему в грудь — туда, где под формой и кожей горело всё, что он годами считал мёртвым. Она потянулась ближе, углубляя поцелуй. Её губы были мягкими, но требовательными. В них не было ни тени сомнения. Только решимость — взять своё здесь и сейчас. Его тело отреагировало, как будто только этого и ждало. Жар рванул вверх изнутри. Не тот, звериный, который накатывал в бою, когда ярость рвалась наружу и мир сужался до цели. Другой, более опасный. Более… человеческий. Язык — этот ненормально чувствительный орган, которым стригои чувствовали мир куда глубже обычных людей, — откликнулся сразу. Каждый миллиметр соприкосновения с её губами и языком отзывался не просто вкусом, а волной по всему телу. Её вкус был смесью знакомого и нового: кофе, немного крови — от прикушенной губы, и чего-то, что можно было назвать только одним словом: она. Каталия была восхитительна. Он слышал собственный стон прежде, чем успел его остановить. Тихий, низкий, вырвавшийся где-то из грудной клетки, когда Каталия пересекла ту грань, где поцелуй перестаёт быть просто касанием и становится чем-то вроде падения. Она ответила тем же — звук, похожий на короткий, сорвавшийся смешок и жалобу одновременно. Её тело подалось ближе, почти прижимаясь к нему всем корпусом. Тёплое, живое, греющее лучше любой регенерации. Он положил руку ей на спину — осторожно, потом сильнее. Почувствовал под пальцами линию её позвоночника, мышцы, чуть дрожащие от напряжения и слабости после того, что с ней сделали. Его ладонь скользнула выше, к лопаткам. Она была меньше, хрупче, чем иногда казалась в бронежилете и с взрывчаткой в руках. И это знание только усилило желание. Не то, примитивное, что толкает к тому, чтобы просто взять. А другое — более тонкое, почти болезненное: удержать. Закрыть собой от всего, что на неё обрушилось. От Древних, от Хозяина, от всех этих войн. Поцелуй становился глубже. Он чувствовал, как её язык осторожно скользит вдоль его, как она на секунду замедляется, будто прислушиваясь, не среагирует ли жало. Он сдерживал его — до боли, до дрожи. И вдруг понял: ещё никогда за всю свою жизнь — ни человеческую, ни после обращения — он так тщательно не контролировал себя. Потому что здесь любая ошибка будет не про бой. Эта ошибка будет стоить дорого, а он не готов платить такую цену. Вон потерял счёт времени. Мир сузился до трёх точек: её губы, её рука на его шее, её сердце, бьющееся где-то совсем рядом. Всё остальное — война, Древние, база, даже боль в его собственных старых ранах — отступило. Когда она наконец чуть отстранилась, он поймал себя на том, что дышит чаще обычного. Для его организма это почти подвиг. Её губы были припухшими, дыхание — сбивчивым. Щёки горели. Глаза… в них смешались облегчение, страх и то, что он, пожалуй, не решился бы назвать вслух, даже если бы его пытали. — Ты… — она выдохнула, — Почему ты горячий, как печка? — Побочный эффект, — ответил он, голос всё ещё был низким и хриплым. — Полукровки всегда горячее. — Неплохо, — пробормотала она. — Особенно зимой. Она улыбнулась — по-настоящему. Без маски, без защитного слоя цинизма. Он посмотрел на неё — и почувствовал, как где-то внутри тихо, но окончательно щёлкнуло. «Я вляпался», — подумал он. — «Сильне, чем планировал. Сильнее, чем имею право». Страх такого уровня он испытывал только один раз — когда впервые понял, что может потерять отряд целиком. Теперь к этому списку добавилась и она. Но вместе со страхом пришло и другое. Странное, тёплое, расправляющее плечи изнутри чувство, которое он когда-то давно, в человеческой жизни, называл простым словом, а потом вычеркнул из лексикона, как лишнюю роскошь. «….Любовь?». Он не произнёс это вслух. Но внутри слово прозвучало чётко, безоговорочно. И, как ни странно, ничего не рухнуло. Наоборот — всё встало на свои места. Она, кажется, тоже что-то уловила в его взгляде. — О чём думаешь? — тихо спросила она, заглядывая в глаза. Он мог бы соврать. Сказать: «о плане», «о войне», «о решении Древних». Но после того, что они пережили внизу, после того, как она увидела его глазами чужую войну, а он — почти потерял её, лгать казалось особенно омерзительным. — О тебе, — ответил он. — И о том, что… — он поискал слова, — у меня катастрофически мало вариантов, где тебя нет. Она на секунду задержала дыхание. — Звучит как хорошая катастрофа, — тихо сказала она. — Для Древних — нет, — устало усмехнулся он. — Для Хозяина — тем более. Для меня… — он чуть пожал плечами, — возможно, единственная причина продолжать сражаться. Она хмыкнула. — Вот видишь, — сказала. — А я думала, ты завязан на абстрактном «спасти мир». — Мир, — спокойно ответил он, — впервые за долгое время перестал быть абстрактным. Потому что в нём есть ты. Лар. София. Мои люди. Это всё, что делает его чем-то большим, чем ареной боя. Она молча протянула руку и взяла его пальцы в свои. Её ладонь была маленькой, тёплой. Его — крупной и горячей. Они не подходили друг к другу по всем законам логики, но гладко сели, как давно потерявшиеся детали. — Знаешь, — сказала она, глядя на их сцепленные руки, — если эти ваши каменные стариканы когда-нибудь скажут, что ради «решения» нужно будет убить кого-то из вас… — она подняла глаза, — я сожгу им зал, желательно вместе с ними. И плевать, что мир трещит по швам. Я вообще-то эгоистка. Он не отпрянул от этой угрозы, как должен был бы командир. Наоборот — внутри что-то странно успокоилось. — Хорошо, что ты на нашей стороне, — тихо сказал он. — Даже если сами Древние ещё не до конца это поняли. Она усмехнулась. — Они поймут, — уверенно сказала. — Если нет — я им объясню. Ты меня знаешь. — Знаю, — ответил он. Они ещё какое-то время сидели молча. Вентиляция тихо гудела. Где-то в коридоре прошли шаги и затихли. Время растянулось, потеряло острые края. Она облокотилась о спинку кровати, чуть придвинулась, так что его плечо оказалось в пределах досягаемости. Осторожно опустила голову ему на плечо — как будто проверяя, не оттолкнёт ли. Он не оттолкнул. Он аккуратно прижал её ближе, обняв одной рукой. Чувствовал, как выравнивается её дыхание. Как тяжесть этого дня — Древние, Лар, война, память — чуть-чуть отступает. — Если я сейчас усну, — пробормотала она, уже наполовину в провале, — не дай этим твоим высохшим придуркам снова полезть ко мне в голову. — Попробую, — ответил он. — Но если они сунутся — в этот раз я буду стоять ближе. — Не смей, — мутно возмутилась она. — Нам ещё нужно успеть послать их официально. — Уже успела, — напомнил он. — Очень официально. Она сонно усмехнулась. — Тогда… ещё раз, — прошептала. — На всякий случай. Она затихла. Её дыхание стало ровным. Тело расслабилось — по-настоящему. Пожалуй, впервые с того дня на заводе. Вон смотрел на неё сверху — на растрёпанные волосы, на упрямую линию подбородка, которая даже во сне не исчезала. На лёгкую морщинку между бровями, которая разгладилась только сейчас. Он осторожно наклонился и коснулся губами её волос. — Спи, — тихо сказал он. — Я рядом. Он знал, что скоро снова будет внизу — у Древних, у Лара, станет принимать решения, от которых будет зависеть слишком многое. Знал, что война не остановится, потому что двое уставших существ нашли друг друга в бетонной норе. Но в эту минуту он позволил себе роскошь думать только об одном: о том, как её вес ложится на его плечо. Как её ладонь, всё ещё сжимавшая его пальцы, не отпускает во сне. И впервые за очень долгие годы ему показалось, что в этой войне у него есть не только долг. Но и причина. Причина — сидящая сейчас у него на руках, дышащая ему в шею и умеющая послать богоподобных монстров в три буквы так, чтобы они… задумались. Он закрыл глаза на секунду, прижался щекой к её голове и почти неслышно добавил: — Не смей исчезать, Каталия. Потому что, если тебя не станет, то не знаю, смогу ли я жить в мире, в котором тебя нет. Ответом ему было только её ровное дыхание. И этого, прямо сейчас, было достаточно.