Часть 29

Лар проснулся не сразу — сначала пришло ощущение, что он где-то глубоко под водой, и каждое движение мысли цепляется за вязкую темноту, как за ил. Внутри было тихо. Слишком тихо для базы. Слишком спокойно для его тела. Потом пришла боль. Она не ударила — она уже была там, как часть организма. Тянущая, жгучая, расползающаяся по рёбрам и груди, будто кто-то оставил внутри раскалённую сетку. Боль была умной: она не давала забыть, что серебро всё ещё живёт в нём, что оно не «вынуто» — оно «осталось», и теперь его организм ведёт с ним долгую, грязную войну на собственной территории. Лар попытался вдохнуть глубже и тут же пожалел об этом. Грудь поднялась рывком, будто наткнулась на невидимую преграду. Внутри отозвалось сухим огнём, и он стиснул зубы так сильно, что у висков потемнело. На секунду ему показалось, что он снова в порту — вспышка, крики и чья-то рука толкает его вперёд, потому что иначе — нельзя. «Живой, значит», — подумал он и тут же ощутил странное раздражение от этой мысли. Живой — это хорошо. Живой — это победа. Живой — это повод для шутки. Но живой — это ещё и ответственность. Это «встань и продолжай». Это «не разваливайся». Это «не будь грузом». Он слишком долго жил так, чтобы в его голове существовала другая логика. Лар открыл глаза. Потолок был низкий, но знакомый, все такой же бетонный. Свет — тусклый и экономный. Пахло кровью, металлом, стерильностью, которой здесь быть не должно, потому что это не больница. И всё-таки она была. София сидела рядом, как будто её посадили сюда и приказали не двигаться, пока вселенная не сдастся. На коленях стояла раскрытая сумка, рядом — миска с водой, марля, какие-то инструменты, которые в другом мире назвали бы «полевым ужасом», но здесь они были спасением. Она держала его руку двумя ладонями, крепко. Не ласково, а удерживающе, как держат того, кто может сорваться. Лар моргнул. София подняла голову мгновенно — будто не спала совсем. Её глаза были красные, но сухие. Лицо — собранное, жёсткое. И в этом лице было то, чего он боялся сильнее боли: следы страха, который она уже пережила и не собиралась больше терпеть. — Не вздумай, — сказала она вместо приветствия. Голос был тихий, но в нём звучало железо. Лар попробовал улыбнуться. Получилось криво. — Я даже ничего… — выдохнул он, — не успел сделать. — Ты успел открыть глаза, — отрезала она. — Для начала этого вполне достаточно, чтобы ты захотел встать и пойти «проверить посты». Я тебе запрещаю. Он хотел сказать что-нибудь лёгкое, как обычно. Что-нибудь вроде: «Доктор, вы слишком властная». Хотел — и не смог. Потому что вдруг понял: в этот раз её власть не про характер. Её власть про то, что она держит его на границе, и если он дёрнется неправильно, то упадёт. И это знание странно сжало горло. Он сглотнул. — Как… — голос вышел хриплым, чужим. — Сколько я… — Ты был без сознания, — сказала София, не давая ему закончить. — Долго, потом приходил в себя кусками. Сейчас ты наконец-то здесь, и я не позволю тебе превратить это в спектакль. Она наклонилась ближе и, прежде чем он успел придумать очередную защитную фразу, коснулась пальцами его запястья — проверяя пульс по привычке. Как будто этим можно было убедить себя, что он настоящий. Лар смотрел на её пальцы и думал, что они слишком тёплые для этого места. Слишком живые. Слишком человеческие. И что-то в нём — глубоко, неприятно — дрогнуло. «Я не имею права…» — привычно сказал внутренний голос. Не имеешь права быть слабым, не имеешь права заставлять её смотреть на это, и не имеешь права держаться за её руку как за спасательный круг. И тут же другой голос — новый, тихий, но упрямый — ответил: «А если имеешь? Если впервые — имеешь?» Лар снова попытался вдохнуть и зажмурился от боли. София тут же сжала его руку сильнее. — Тихо, — сказала она. — Просто дыши, не сильно глубоко. Не нужно здесь геройствовать. Просто дыши. Он открыл глаза и встретился с её взглядом. В этом взгляде было всё: злость, страх, нежность, усталость, и что-то ещё — опасное, потому что оно не укладывалось в его привычный мир. Что-то похожее на: «Я здесь и я не уйду. Хоть ты тресни». Лар сглотнул снова. — Ты… — начал он, потом замолчал. Потому что не знал, как сказать то, что вдруг стало очевидным: он боялся не боли, не серебра, не смерти. Он боялся того, что она увидела его таким — сломанным, беспомощным, чужим — и всё равно осталась. Это сломило его сильнее любой гранаты. София, будто поняв, к чему он ведёт, опередила: — Не надо, — сказала она. — Не сейчас. — Я хотел… — выдохнул он, — сказать, что ты выглядишь ужасно. Она коротко усмехнулась — без веселья. — Спасибо. Ты тоже. Мы идеально друг другу подходим. И вот это — эта сухая, колючая реплика — вернула ему на секунду ощущение нормальности. Лар тихо выдохнул и наконец позволил себе чуть расслабиться. — Мне больно, — признался он неожиданно честно. Это было не «мне больно, как в бою». Это было признание человека, который устал. София наклонилась ещё ближе. — Я знаю, — сказала она. — И будет болеть еще долго. Я не обещала тебе сказок. — Я бы не поверил, — прошептал он. — Ты не умеешь. — Вот и отлично, — ответила она. — Тогда мы договорились. Она держала его руку и, несмотря на жёсткость, в этом было что-то похожее на молитву. Лар смотрел на неё и вдруг подумал: «Я не хочу умирать, не потому что страшно. Потому что… если умру, она останется здесь одна. С этим знанием и с этой пустотой. И это будет хуже смерти». Эта мысль была новой, чужой. И от этого — пугающей. Дверь тихо скрипнула. София не вздрогнула — она просто повернула голову, не отпуская Лара. В проёме появился Вон. Он вошёл так, как умеют входить люди, которые привыкли быть в ответе за воздух в комнате: сразу оценивая, кто дышит, кто держится, кто вот-вот рухнет. Он был в броне, но уже очищенной. На лице виднелась усталость, которую он не позволял себе показывать. Он остановился у кушетки, глядя на Лара. Пауза длилась секунду, две. Вон молчал так, как молчат командиры, когда на языке слишком много и каждое слово может стать слабостью. — Ты пришел в себя, — сказал он наконец. Лар попытался пошутить, но вместо этого только выдохнул: — Видимо… да. Вон кивнул. И Лар увидел — в этом кивке было облегчение, настоящее и глубокое. Почти запретное. «Он боялся», — понял Лар и едва не усмехнулся. — «Командир, который железный….Боялся». От этой мысли стало одновременно тепло и стыдно. — Я хотел бы сказать, что ты выглядишь лучше, — продолжил Вон ровно, — но я не люблю врать. — Спасибо, — выдавил Лар. — Я тоже. Вон перевёл взгляд на Софию. — Доктор, — сказал он, и в этом слове было уважение, от которого София чуть напряглась. — Спасибо. София не улыбнулась. — Не благодари, — сказала она. — Просто не давайте ему встать. Лар хотел возмутиться, но не нашёл сил даже на это. Вон коротко кивнул. — Он не встанет, — сказал он. И добавил, глядя на Лара: — Ты остаёшься здесь и это приказ. Лар медленно моргнул. — Я уже… — он сглотнул. — Я уже понял. За спиной Вона в коридоре мелькнула фигура, Каталия вошла в помещение. Она вошла, и воздух в комнате будто изменился. Не магией, а присутствием. В ней было что-то упрямо живое, не подходящее этому бетонному аду. Тёплое и острое одновременно. Она выглядела уставшей, но собранной, глаза — чуть темнее, чем обычно, будто она всё ещё видела то, что показывали Древние. Лар поднял на неё взгляд, и в груди что-то дёрнулось. — Ты… — выдохнул он. Каталия подошла ближе и остановилась у изголовья. — Я, — сказала она. — Не дождёшься. Он хотел рассмеяться, но вместо смеха из горла вышел болезненный звук. Каталия тут же наклонилась. — Тихо, — сказала она почти так же, как София. — Не умирай мне тут из вредности. Её голос дрогнул на последнем слове — едва заметно, но Лар услышал. Он посмотрел на неё, и вдруг внутри стало слишком много всего: благодарность, злость, нежность, страх. Он не умел это держать. Он умел держать нож, винтовку, удар и команду. Но не это. — Я… — начал он. Каталия подняла ладонь. — Потом, — сказала она. — Сейчас ты просто лежишь и изображаешь полезного пациента. — Я никогда… — выдохнул он, — не был полезным пациентом. София бросила на него взгляд, от которого даже серебро внутри, кажется, на секунду испугалось. — У тебя будет шанс потренироваться, — сухо сказала она. Каталия усмехнулась, и эта усмешка на секунду сняла напряжение. Вон стоял рядом, наблюдая. Лар поймал его взгляд — короткий, внимательный, и понял: Вон смотрит не только на него. Он всё время, даже сейчас, оценивает Каталию — не как бойца, а как человека, который только что пережил удар, который мог её сломать. Каталия, будто почувствовав этот взгляд, не повернула головы, но сказала: — Со мной всё нормально, командир. Вон ответил спокойно: — Ты потеряла сознание и тоже провалялась в отключке пару часов. — Это была… — Каталия поморщилась, — техническая ошибка. Вон не улыбнулся, но уголок его губ дрогнул. — Ты — ходячая техническая ошибка, — сказал он. Каталия хотела отшутиться, но Лар вдруг заметил, как она на секунду задержала дыхание — и его внутренний зверь, тот, что всегда считывал угрозу, понял: между ними что-то произошло. Не просто сближение, не «мы выжили вместе», что-то другое, более опасное. И от этого Лару стало… странно спокойно. «Наконец-то», — подумал он, сам себе удивляясь. — «Наконец-то у него есть что-то, кроме войны. Если у Вона появится причина жить то может, мы все проживём дольше». Каталия опёрлась о край кушетки и посмотрела на Лара внимательнее. — Слушай, — сказала она уже серьёзно. — Мы были у Древних. София напряглась, Вон стал ещё более неподвижным. Лар моргнул. — Я… это следовало ожидать… — выдохнул он. Каталия кивнула. — Они не любят, когда их называют “каменные стариканы”, — сказала она. — Но это их проблемы. Лар едва заметно улыбнулся. — Ты… назвала? — Да, — спокойно сказала Каталия. — Не дословно. Но смысл был такой: вы охренели. Вон кашлянул — коротко. Это могло быть смехом, но он не позволил себе. Он решил промолчать, что их откровенно послали на три буквы. — Они влезли мне в голову, — продолжила Каталия. — Показали свою “правду”. Типо проверяли, селедки сушенные. Все ухмыльнулись. София опустила взгляд, будто не желая слышать подробности, которые не лечатся скальпелем. Лар слушал и ощущал, как внутри поднимается глухая ярость. Не на Древних даже — на саму систему, в которой можно так ломать человека, потому что он “переменная”. — И что? — спросил он. — Они… решили, что я… расходник? Вон ответил вместо Каталии: — Это они решили еще раньше. Каталия резко вдохнула. — Да, — сказала она. — И я им объяснила, что если они ещё раз так решат, то я им устрою личный апокалипсис. Лар закрыл глаза. На секунду ему захотелось плакать, от облегчения, что он не один. Что кто-то наконец-то сказал вслух то, что они все знали. Он открыл глаза и увидел, что София смотрит на Каталию с каким-то странным уважением — смесью «ты сумасшедшая» и «спасибо». — Они сказали, что покажут “решение”, — продолжила Каталия. — Но потом. Когда я буду “готова”. В переводе: когда перестану быть неудобной. — Ты не перестанешь, — сухо сказал Вон. Каталия повернула к нему голову и впервые за долгое время не спряталась за сарказм. — Не перестану, — подтвердила она. И Лар, лежащий на кушетке с серебром в крови, вдруг понял, что он хочет жить. Он хочет увидеть, как это всё будет, потому что впервые за долгое время в этом подземелье пахло не только войной. Пахло людьми. В коридоре послышались шаги, немного осторожные. В дверях показались двое из их ребят — помятые, с лицами, на которых всё ещё висела портовая гарь. — Он… — Риорн замялся, глядя на Лара, — проснулся? Лар поднял бровь. — Нет блять, — прохрипел он. — Я призрак, пришёл вас пугать. Марек и Риорн одновременно выдохнули — смех смешался с облегчением. — Мы… — второй неловко почесал затылок. — Мы думали… Он не договорил, и это было честнее любых слов. Лар посмотрел на них, на их усталые лица, и вдруг ощутил тяжесть, не боли, а ответственности. «Я прикрыл, и они живы. Значит, я сделал правильно», — подумал он. Но следом пришло другое: «А если в следующий раз не успею?» — Подойдите, — вдруг сказала София. — Только аккуратно. Он еле дышит. Ребята подошли на шаг ближе. Риорн положил ладонь на край кушетки, не касаясь Лара, будто боялся убить его одним движением. — Спасибо, — сказал он тихо. Лар хотел отмахнуться. Хотел сказать: «Не за что». Хотел быть привычным — дерзким и лёгким. Но вместо этого произнёс: — Живите, — выдохнул он. — Это… приказ. Сказал — и удивился сам себе. Потому что понял: он уже говорит так, как говорит Вон. И от этого стало странно спокойно. Ребята кивнули и ушли, оставив после себя лёгкий след человеческого тепла. Каталия поднялась. — Ладно, — сказала она. — Мы тебя тут не будем перегружать. У нас ещё… — она скривилась, — враги. София посмотрела на неё. — Дай мне минуту, — сказала София. — Я проверю швы и… — она махнула рукой, будто не хотела произносить вслух “серебро”. Каталия кивнула и сделала шаг к выходу. Вон двинулся за ней. Но прежде чем уйти, он остановился у Лара. — Ты сделал правильно, — сказал он тихо. Лар смотрел на него и внезапно понял: это не “похвала”. Это попытка снять с него внутреннюю вину, которая убивает хуже того дерьма, что внутри него. — Да, — прошептал Лар. — Но мне… — он сглотнул, — всё равно кажется, что я подвёл. Вон не отвёл взгляда. — Это не подвёл, — сказал он. — Это цена, и мы будем делать так, чтобы ты больше её не платил один. Лар хотел сказать что-то острое, но в горле встал ком. Он только кивнул и Вон вышел из помещения. Каталия задержалась у двери на секунду и оглянулась. — Слышишь, кролик, — сказала она мягче, чем обычно. — Ты ещё будешь бесить нас всех. Это официально. Лар выдохнул и почти улыбнулся. — Жду… — прошептал он. — С нетерпением. Дверь закрылась. И мир сузился снова до Софии и боли. София наклонилась, ловко, уверенно, будто это обычный день. Она обработала швы, проверила повязки, прошлась пальцами по краям ран и тихо выругалась, увидев сероватый оттенок вокруг некоторых мест. Лар смотрел в потолок и думал: «Она держится. Она вообще-то не должна быть здесь. Она должна быть наверху, в нормальной больнице, но она сидит в бетонной норе с монстрами и держит меня за руку. Почему?» Он знал ответ. И от этого ответа становилось страшно. Потому что если она здесь из-за него — значит, он может её потерять. А это он выдержать не сможет. — Соф, — прошептал он. Она не подняла голову. — Молчи, — сказала она. — Если… — он сглотнул. — Если Хозяин… начнёт… София резко подняла взгляд. В нём блеснуло нечто хищное — человеческая ярость врача, который не любит проигрывать смерть. — Ты не умрёшь, — сказала она. Это было не утешение, это было решение. — Ты не имеешь права, — добавила она тихо. — Я не переживу ещё одну потерю. Лар смотрел на неё и вдруг понял: она сказала “ещё”. Он хотел спросить про Каталию, про те два дня, про тот ужас, о котором она молчала. Но София уже снова опустила взгляд и взяла его ладонь так, будто этим можно было удержать время. Лар закрыл глаза. И впервые за долгое время позволил себе провалиться не во тьму, а в сон. *** Сверху, в другом конце города, был другой воздух. Он не пах кровью — он пах властью. Палмеровские здания умели пахнуть так: стекло, холод, деньги, стерильная безопасность. Здесь люди улыбались правильно. Здесь никто не кричал. Здесь всё было рассчитано на то, чтобы человеческий мозг расслабился и поверил: “мир под контролем”. Но мир не был под контролем. Хозяин это чувствовал. Он не сидел, не ходил, он присутствовал. Тенью, которая растягивается по стенам, даже если свет включён. Его мысли были как чёрные нитки, оплетающие пространство. Эйхгорст стоял рядом — ровный, подтянутый, безупречный. Его лицо было спокойным, но внутри  чувствовалось напряжение. Он умел скрывать страх, но Хозяин всё равно ощущал его: тонкую дрожь на границе сознания. Страх не перед смертью, а перед ошибкой. Хозяин не любил ошибки. — Она жива, — произнёс он. Не голосом — смыслом, который впечатывался в мозг. Эйхгорст наклонил голову, как всегда. — Да, — ответил он. — И всё ещё вмешивается. — Она была… шумом, — продолжил Хозяин медленно. — Теперь шум меняет схему. Слово “схема” в его сознании звучало как нечто живое. Как карта, которая переписывается. Эйхгорст позволил себе тонкую усмешку — очень осторожную. — Люди часто переоценивают себя, — сказал он. — Шум — это просто шум. Его можно… — Нет, — оборвал Хозяин. И в этом “нет” было столько давления, что Эйхгорст мгновенно стал неподвижным. — Она стала ключом, — продолжил Хозяин. — Древние прикоснулись к ней. Эйхгорст не показывал эмоций, но внутри него поднялась злость. Он ненавидел, когда кто-то ещё имел влияние. — Мы заберём её, — сказал он. — Или убьём. Хозяин молчал секунду. Две. Его молчание было хуже слов. — Убить, это слишком просто, — произнёс он наконец. — Тогда исчезнет то, что она несёт. Хаос. Эйхгорст понял сразу: Хозяин не хотел потерять возможность использовать её. — Похищение, — сказал он. — Я сделаю это. — Если не получится — возьми тех, кто ей дорог, — спокойно продолжил Хозяин. Эйхгорст улыбнулся. На секунду — по-настоящему. — С удовольствием, — сказал он. Хозяин повернул своё внимание дальше — к инфраструктуре, к зданиям Stoneheart, к портам, к подземке. Там, где он мог быть везде и сразу. И там, где скоро начнёт происходить то, что люди назовут “случайностью”. Хозяин не верил в случайности. Он верил в давление. *** На базе воздух снова стал бетонным и тяжёлым. Каталия вышла в коридор вместе с Воном и позволила себе на секунду опереться о стену. Голова всё ещё отзывалась тупой болью, как напоминание: “ты была внутри чужой памяти, и твой мозг ещё не простил тебя за это”. Вон остановился рядом, не трогал, просто стоял. — Ты держишься, — сказал он. Каталия фыркнула. — Я держусь из вредности, — ответила она. — Чисто чтобы у Древних не было ощущения, что они победили. Вон молчал секунду. — Ты знаешь, что Хозяин почувствует, что ты здесь, и что Древние вышли с тобой на контакт, — сказал он наконец. Каталия подняла на него взгляд. — Он и так чувствует, — сказала она. — Я ему поперёк горла и это взаимно. Вон смотрел на неё долго, и в этом взгляде было не “командирское”. Там было человеческое, почти отчаянное: «Не исчезай». Каталия вдруг поняла, что на это смотреть труднее, чем на Древних. Она хотела сказать что-то лёгкое, но слова не пришли. Вместо этого она тихо спросила: — Ты спал хоть немного? Вон не сразу ответил. — Нет, — сказал он. — Не смог. Каталия почувствовала, как в груди что-то смягчается — не слабость, нет, что-то еловеческое. — Я тоже, — призналась она. Пауза. Слишком много невысказанного висело между ними, но сейчас это “невысказанное” было не врагом, а чем-то, что держит их на плаву. И в этот момент телефон Каталии завибрировал. Она достала его автоматически — и замерла. Номер был без подписи. Но она знала кто это. Знала так же, как знала шрамы Вона. Пальцы похолодели, Вон это заметил. — Кто? — спросил он. Каталия не ответила сразу. Она смотрела на экран, будто пытаясь силой взгляда заставить номер исчезнуть. Потом нажала “принять”. — Кэт, — раздался голос. Тихий, ровный, слишком взрослый для того мальчишки, которого она знала. Но это был он. Каталия закрыла глаза на секунду. Внутри всё дрогнуло — не радостью, нет. Болью. Потому что его голос — это память о заводе, о крови, о том, как они выбирались из ада. — Калеб, — выдохнула она. — Ты… — Жив, — коротко ответил он. — И нет, я не стригоя. Пока что. Каталия услышала усмешку в его голосе — ту самую, которой он пытался прятать страх. — Где ты? — спросила она. — В городе, — сказал он. — Недалеко. Но… Кэт, мне нужно поговорить с тобой. Лично. Не по телефону. Вон поднял бровь — едва заметно. Но Каталия почувствовала, как он напрягся. — Почему? — спросила она. — Что случилось? Калеб помолчал секунду. Потом сказал: — Это на счет Палмера, я думаю ты уже знаешь кто это. Каталия стиснула зубы. — Он нашёл тебя? — спросила она. — Он… — Калеб выдохнул. — Он не просто нашёл, он предлагает мне работу. Палмер строит что-то… огромное и собирает людей. И он… — голос стал тише, — в общем, твое имя пару раз звучало в его разговорах с неким мистером Эйхгорстом. Каталия почувствовала, как внутри поднимается холод. Вон шагнул ближе. — Он уже знает, что ты жива и ищет тебя — сказал Вон — тихо, но так, что Калеб, даже по телефону, наверняка почувствовал. Калеб замолчал на секунду, словно пытаясь понять, кто это. — Кто это? — спросил он. Каталия не стала играть. — Вон, — сказала она. — Мы вместе, на базе охотников. Пауза в трубке стала тяжёлой. — Окей, — наконец сказал Калеб. — Тогда слушайте внимательно. Палмер предлагает мне быть “аналитиком” или связным. Он говорит, что ему нужны люди, которые “понимают город”. Я понял одно: если я откажусь — меня убьют. Если соглашусь — у меня будет шанс понять, что он делает. И… — голос дрогнул едва заметно, — шанс помочь вам. Каталия посмотрела на Вона. Он уже всё понял. В его глазах было: риск, шанс и тревога. — Встреча, — сказала Каталия. — Где? Калеб назвал место — нейтральное, людное, но с возможностью уйти. Он продумал, значит, он не сломался. — Через час, — добавил он. — И… Кэт. Я не предатель. Я просто… — он выдохнул, — я не хочу снова быть тем, кто остаётся один в дыму. Каталия закрыла глаза. — Я знаю, — сказала она. — Мы придём. Она сбросила вызов. Тишина коридора обрушилась на них, как бетон. — Это шанс, — сказала Каталия. — Вдруг это ловушка, — ответил Вон. — Это может быть и то, и другое, — огрызнулась она. — Как и всё в нашей жизни. Вон смотрел на неё долго. — Ты не пойдёшь одна, — сказал он. Каталия усмехнулась. — Я уже поняла, что ты теперь везде ходишь рядом. Вон не улыбнулся, но его голос стал чуть ниже. — Да, — сказал он. — Потому что теперь это не только война. Каталия почувствовала, как внутри на секунду становится тепло, и тут же разозлилась на это тепло: не время, не место, не сейчас. Каталия вздохнула. — Хорошо, — сказала она. — Тогда мы тоже идём в наступление тоже. Вон посмотрел на неё. — Ты понимаешь, что если Калеб действительно внутри Stoneheart — он может стать нашим единственным каналом к тому, что замышляет Хозяин с Эйхгорстом, — сказал он. Каталия кивнула. — И к Палмеру, — добавила она. Вон вдруг сказал очень тихо: — Кэт. Она посмотрела. — Если Хозяин попробует забрать тебя… — он остановился, будто слова были слишком острыми. — Если он попробует — я… Каталия шагнула ближе. — Ты не обязан говорить, — сказала она. Вон встретился с её взглядом. — Я обязан, — тихо ответил он. — Потому что теперь это правда. Я не смогу жить в мире, где тебя нет. Каталия на секунду закрыла глаза. И впервые за долгое время позволила себе быть честной — хотя бы внутри: «Я тоже». Она открыла глаза и сказала вслух: — Тогда давай сделаем так, чтобы мир не получил шанса проверить. Вон кивнул. И они пошли дальше по коридору — туда, где их ждал Калеб, Хозяин, и война, которая перестала быть абстрактной. А за дверью медкомнаты София всё так же держала руку Лара, как будто могла удержать этим весь мир. И, может быть, именно так мир и держался.